Информационный портал ветеранов 47 б. к. ОВРа КТОФ

Капитан 1 ранга запаса Янгаев Мнир Шамильевич

19 мая 2010

 

 

  ПО МЕСТАМ СТОЯТЬ,
  ГЛАВНЫЕ МАШИНЫ   ПРОВОРАЧИВАТЬ!
 

  ( ЗАПИСКИ И РАССКАЗЫ ФЛОТСКОГО МЕХАНИКА )
 

 

 Прошу не числить всё это чем-то законченным, «готовым к бою и походу», так сказать, а также просто к употреблению. Так себе: наброски, мысли в разброд, незаконченные и рваные, - в общем, обычная «травля» между вахтами в кают-компании. Допускаю возможность чего-то интересного в сюжетах как таковых, а вот их изложение не очень. Из этого может что-то получиться только в том случае, если долго и нудно вычитывать, править и править, возможно, с привлечением специалиста в этом деле. Прошу также учитывать, что весь мой «литературный» опыт, если таковым его можно назвать, только на уровне сочинения рапортов, объяснительных записок, актов технического состояния, расследования аварий и поломок машин и механизмов, всякого рода отчётов, телеграмм ЗАС и ОБК, указаний по эксплуатации и справок-докладов для вышестоящего командования. Для меня приемлемо числить всё это не более как «пробными оборотами машин».

                                                                                                            Автор

 

КОРАБЛЬ.

      Относительную тишину пробудившегося почти два часа назад корабля нарушил звонок и прозвучавшая по трансляции команда «Окончить малую приборку. Команде приготовиться к построению по сигналу «Большой сбор», форма одежды № 4».  Спустя несколько минут по кораблю полетели короткий с длинным звонки большого сбора. Застучали сапоги по палубам, зазвучали ускоряющие крики. Экипаж выстроен на юте. По правому борту рулевые, сигнальщики, метристы всех мастей, акустики, радисты, артиллеристы, минёры во главе со своими начальниками – командирами боевых частей. По левому борту мотористы, электрики, трюмные с механиком во главе, службы и команды со своим боцманом. Свежий ветер с моря развевает ленточки бескозырок. У некоторых стоящих в строю ленточки зажаты зубами, чтобы не сорвало с их голов бескозырки и не унесло их за борт.
- Становись. Равняйсь. Смирно! Равнение на средину! – скомандовал дежурный по кораблю и, приложив руку к бескозырке, двинулся к вышедшему на ют помощнику командира корабля.
- Товарищ старший лейтенант экипаж морского тральщика «Параван» на подъём Военно-морского флага построен. Дежурный по кораблю старшина 1 статьи … - доложил дежурный помощнику командира.
      В это время весь флот стоит на палубах своих кораблей в ожидании времени подъёма флага, за исключением тех, что находятся в море. Там кораблями флаг носится и днём и ночью, не спускается он. И так уже веками. Камчатка, Курильские острова, Магадан и Сахалин флаги уже подняли, уже работают. Теперь время Приморья.
      На корабле командира дивизиона до половины к ноку рея мачты поднялся прямоугольный красно-белый «исполнительный» флаг и затрепетал на ветру. Тут же, репетуя, на всех остальных кораблях так же до половины поднялись красные усечённые конуса с белым кругом посередине - «Ответные вымпела». Тут же в двери кают командиров кораблей постучали дежурные по низам.
- Товарищ командир, до подъёма флага 5 минут, - доложили дежурные и, дождавшись командирского «есть», убыли на ют.
     Именно командир. На флоте так обращаются только к командирам кораблей, ко всем остальным по воинским званиям. Только катерники почему-то выходят за рамки общепринятого. Там званий не признают, там все командиры, что старшина отделённый, что лейтенант, командир боевой части, что командир дивизиона или бригады. Командиры уже готовы, одеты по назначенной форме, ожидали они только традиционного доклада. Экипажи в ожидании своих командиров.
- Равняйсь. Смирно! Равнение на средину! – скомандовал помощник и двинулся навстречу командиру корабля.
- Товарищ командир, экипаж морского тральщика «Параван» на подъём Военно-морского флага построен. Помощник командира старший лейтенант ….
Командир опустил руку, снял перчатку, поздоровался с помощником за руку и, снова вознеся её к козырьку фуражки, прошёл по диаметрали к люку трального слипа, развернулся, набрав полную грудь воздуха, резко выдохнул приветствие экипажу: «Здравствуйте, товарищи моряки!»
- Здравия желаем, товарищ капитан 3 ранга! – дружно прокричал экипаж хором басов, теноров, фальцетов.
     То же прозвучало и на других кораблях. Командир обошёл командиров боевых частей, поздоровался с ними за руку.
«Исполнительный» поднялся до места, к самому ноку рея, вслед за ним то же сделали «ответные вымпелы». До подъёма флага одна минута.
- На флаг, - протяжно скомандовал дежурный по кораблю, потом резко отрубил, - смирно!
     Строй экипажа замер в безмолвии, исполняя команду, выпрямился и подтянулся. Тишина абсолютная, на кораблях, везде. Минута молчания, после которой флотская служба продолжит свой бег, начатый утренней побудкой, звонками сигналов, командами трансляции, построениями по малым и большим сборами, руганью и криками, учениями и тренировками, приборками, бесконечными и порой совсем бессмысленными работами. И так до вечера. Команда по задраиванию водонепроницаемых переборок подведёт ближе к концу рабочего дня. Потом поверка, где опять будут драть начальники и, если нет в распорядке ночного сигналопроизводства и тренировок по отработке первичных мероприятий по живучести, нет работ срочных и надуманных помощником или командиром, долгожданное включение ночного освещения и сон, чтобы потом в шесть подняться.с побудкой и повторить всё заново. У флагштока матрос с натянутым фалом в руках, к которому пристопорен флаг, своей верхней шкаториной натянутой вдоль фала.
      Из динамиков трансляции по верхней палубе началось обычное «маячное» пиканье часов. «Исполнительный» исполнил долой, слетев вниз от резкого рывка фала сигнальщиком. Тут же то же самое движение повторили и ответные вымпелы остальных кораблей.
- Товарищ командир, время вышло, - доложил дежурный командиру.
- Поднять флаг, - негромко скомандовал командир.
- Флаг, - громко и протяжно скомандовал дежурный по кораблю, потом ещё громче, выдыхая воздух, отрывисто, - Поднять!
     Руки офицеров и мичманов с содранными с них перчатками и рукавицами взметнулись к головным уборам. Только так приветствуется на флоте флаг, открытой, чистой рукой, как при рукопожатии, даже в самую лютую стужу. И в этом любовь к нему и беспредельное уважение. Головы повёрнуты на флаг. Флаг вслед за фалом, быстро перебираемого руками матроса, поднялся до нока флагштока, развернулся, наполнился ветром и заполоскал, затрепетал на ветру своим белым полотнищем, синей полосой внизу, красными звездой, серпом и молотом.
- Вольно! – команда дежурного.
     И тут же всё вокруг заполнилось звуками команд, топотом ног выходящих из строя начальников, негромкими голосами переговаривающихся между собой матросов. День начался здесь в Приморье. Через семь часов массово, в гораздо большем количестве, одновременно, под звуки горнов, звонков встанут в строй на палубах своих кораблей моряки Севера, Балтики, Чёрного моря, Каспия. Так же поднимут сигнальные флаги, отсчитывая установленное время, замрут по команде смирно, и поднимутся флаги под разносящиеся над рейдами звуки горнов, бой начинающих свой дневной отсчёт склянок.
      И я там когда-то был. Стоял в строю на палубе своего корабля, замирал по команде смирно, провожал взглядом поднимающийся на флагшток флаг, приветствовал его открытой рукой.
     Был. Больше, наверное, не буду. Может быть, увижу ещё когда-нибудь, если повезёт, конечно. Но со стороны. А может быть и на палубе корабля. Но, точно, уже ни одним человеком из экипажа корабля, а так, в роли пассажира, то есть, как это сказано в корабельном уставе, лица, временно пребывающего на корабле или совершающего на нём переход и не имеющего определённых служебных поручений в отношении данного корабля.
     Напоминанием того, что я то же там был, ломал флотскую службу, на стене моей квартиры висит штурвал, снятый с аварийного насоса рулевой машины в румпельном отделении моего корабля, после того как его исключили из состава флота, отреставрированный умелыми руками знакомых рабочих одного из флотских судоремонтных заводов во Владивостоке. Штурвал перевит ленточками с бескозырок. Одну из них, с надписью Высшее. Воен.-морск. Инж. Училище, носил сам, когда начал свою службу на флоте, и был курсантом в середине 70-х годов. Вторую, с надписью Тихоокеанский флот, носил один из моих мотористов в конце 70-х, начале 80-х годов, подарившей мне её на память после своей второй боевой службы в далёких южных морях перед своим увольнением в запас. На ленточке имя Флота, с которым был связан 23 года один месяц и семь дней, где прошёл путь от зелёного лейтенанта до капитана 1 ранга.
     Теперь там сейчас мой старший сын, кроме своих погон в день своего производства в офицеры, получивший от меня в наследство ленточку Тихоокеанский флот, мой лейтенантский с правого плеча, с надписью – наследнику в наследство, и погоны капитана 1 ранга – достичь и превзойти.
   А что я могу дать в наследство, когда у меня нет счетов в банках, нет загородных вилл, нет газет, заводов и пароходов. И всё моё богатство это служба на флоте, всё остальное не интересно.
     Он всю свою жизнь до совершеннолетия прожил рядом с морем и кораблями, и так оказалось, что он для себя решил, что другого пути у него в жизни нет, во всяком случае пока.
     Третья ленточка с надписью Военно-морской Инж. Институт. Её носил на своей бескозырке мой старший сын, не давно одел младший, и если дойдёт до конца, то в наследство обретёт мой лейтенантский погон с левого плеча.
     Над штурвалом два шлюпочных флага, сошедшихся в нижних частях своих передних шкаторин. Один родной совсем. Белый, с синей полосой внизу, красной звездой, серпом и молотом, ушедший в историю.
     Под ним плавал, видел мир, получал удовлетворение от труда своего, мучался порой от безъисходности и усталости без сходов, гордился своей принадлежностью к флоту, любил флот, под которым стоял почти двадцать лет, стал капитаном 2 ранга.
       И другой, с синим косым крестом. Под ним дослуживал, увидел начало гибели флота, вдруг, как и многие другие стал стесняться своей формы, одевая сверху какую-нибудь куртку, чтобы быть незаметным среди многих, вдруг стала неудобной и непривычной шинель, хотя раньше неудобства были без шинели, в голове стали появляться мысли о бездарно прожитой жизни. И обретённые звёзды капитана 1 ранга уже российского флота как то не очень грели и радовали. Но ни вернуть уж тех лет.
     Вижу флаги, просыпаясь утром, отходя ко сну вечером. Молча приветствую их и прощаюсь на всякий случай.
     Среди бумаг старое пожелтевшее удостоверение личности, не менявшееся на флоте, потом не сданное в военкомат при увольнении и оставленное на память. Оно дорого потому, что не пришлось мне его менять. Там вся моя жизнь флотская, начиная от руки одноклассника по училищу, ротного писаря, лейтенантская фотография ещё. Автографы моего незабвенного корешка молодости, уже ушедшего, к сожалению, из жизни, моего командира корабля, командиров дивизиона и бригады, последнего флотского начальника. Всё моё прохождение службы. Не прыгал по должностям, служил подолгу в них.
     Ещё есть место в разделе изменений в служебном положении на две должности. За обложкой мой личный номер М-591528, в военкомат был сдан дубликат. Сойдёт им и это.
     В платяном шкафу рассадником моли висит старая тужурка с потускневшим значком «За дальний поход», свидетельствующим о том, что такие походы были в моей жизни, их было немало совсем. Там же фуражка с позеленевшими от времени крабом и шнуром. В стопке белья стопке белья кортик с клинком из златоустовского булата, нумерованный, его номер 55154. И там же флаг, конечно, советского флота, которым накроют меня мои сыновья, когда придёт мой час, потому что я там был. Второго номера флага прикрыть тело хватит с лихвой. Именно этим флагом. Накрывать крестом не позволяет вера. Ни та, и не другая…
     Под штурвалом большая фотография моего корабля в море, подаренная другом с тех давних ещё лейтенантских времён, в одно время бывшего его командиром. На обороте надпись, сделанная его рукой - место встречи изменить нельзя. На его палубе когда-то стоял, корабль тот, став домом, грел меня и многих других, давал приют, скрывал от непогоды, качал на волнах, заставлял порой не спать, прекращал всякий отдых, долгожданные и необходимые встречи и дела, требуя к себе внимания гораздо большего чем к самому себе, к своим близким, обеспечения своего хода, видевшего сам и показавшего мне экзотические страны и далёкие южные моря, познавший тропическую жару.
     Он оставлялся совсем не надолго. Корабль тот забирал меня от родных, когда не видев полтора года своих родителей, вдруг появился перед их глазами ранним утром, преодолев тысяч девять километров расстояния, он ещё раньше дал телеграмму, буквально через час после того как я переступил порог отчего дома, принёс телеграмму, которой сообщал, что я ему нужен и требовал моего срочного возвращения. Через несколько часов пришлось прощаться с родными. Через сутки с небольшим я был уже на его борту.
     А ещё через несколько дней холодным и мрачным февральским утром он унёс меня в составе своего экипажа далеко-далеко. Вернул обратно только через одиннадцать месяцев.
     Позже не дал увидеть рождение старшего сына, встретить его, подержать на руках, возможности купать его маленького, стирать его пелёнки. Опять же дал телеграмму о своей потребности во мне, срочную и безапелляционную телеграмму, не дающую возможности как-то своё прибытие отложить, отсрочить. И в день отлёта к нему жена собралась рожать. Жену отвёз в роддом, а сам из роддома в аэропорт. Подлетая к Хабаровску, я стал отцом. На корабле уже ждала телеграмма о рождении сына в 54 сантиметра роста и 3 килограмма 700 граммов живого веса. Через несколько дней корабль унёс нас опять далеко на долгие девять месяцев. Увидел сына, когда ему уже было десять месяцев. Он уже лихо ползал, стоял, уцепившись за что-нибудь, говорил мама и дай, и всё не хотел признавать в бородатом мужике своего родного отца.
     Вон по левому борту, 3-й и 4-й иллюминаторы, за ними моя каюта. Нет уже на флоте этого корабля. Ещё в 93-м году он был исключён из боевого состава флота после 20-тилетней своей верной службы.
     Списанный корпус не пошёл, как говорится на флоте, на иголки, то есть на разделку на металл. Он целый год ждал своей участи. Потом остывший, молчаливый без голосов своей команды, без поднятого флага он был на буксире выведен в последний раз в море. И там был расстрелян другими кораблями. Было обычное учение с боевыми стрельбами.
     Так и закончил корабль свой жизненный путь и упокоился навечно под многометровой толщей воды на дне Японского моря, как и подобает истинному моряку. Появится ли на флоте наследник, носящий его имя? Надеюсь…

 

Р А З Р У Х А.

      Всё. Началась и продолжается разруха на флоте. Разруха в головах, понятиях, ценностях, организации. Рушатся и уничтожаются корабли. Флот начал движение к своей кончине. И как здесь не лить слёз, не кусать своих локтей, не проклинать возникших перемен, когда уходит то, что ты любил, чему был предан на протяжении многих лет жизни, чему служил верой и правдой, чем гордился, что было привычно в жизни. И ждёшь, что это падение и разруха наконец-то остановится, как-то стабилизируется, начнётся возрождение былого. Увы, признаков этого нет пока. Остаётся только надеяться и верить.
      Помнится как полтора десятка лет назад на Всеармейском Офицерском собрании полководцев и флотоводцев, разбавленных исключительно демократической офицерской общественностью, величайший демократический вождь, он же президент, всех времён и народов, Е-Бэ-Нэ…
     Отступлю. Свербит. И сильно. Может быть и лыко не в строку, но трудно удержаться, чтобы не передать своего отношения к этой исторической личности. А оно в полной мере было когда-то давно выражено известным подводником и матерщинником - командиром бичевинской бригады подводных лодок на Камчатке контр-адмиралом Бец Валентином Ивановичем.
     Он говорил примерно так: «Всем запомнить! Я не Вэ-И-Бец, Я Бец В.И.»
     Понятно отношение. … Е-Бэ-Нэ известил о возвращении на Флот Андреевского флага. Зал взорвался аплодисментами, переходящим, как писали прежде в отчётах по партийным съездам, в бурные овации. И все встали… Может быть будущие историки ещё напишут, что флот сам стремился к смене флага, приведут пример, как в августе 91-года, в дни демократической революции в Москве, на Тихоокеанском флоте, во Владивостоке вышла в море под Андреевским флагом «мятежная» подводная лодка.
     История как таковая сама по себе имела место быть. Но мы знаем только историю не объективную, а субъективную, написанную кем-то и как-то, написанную субъектом, а это означает, что он дал свою личную оценку событиям, выразил своё отношение к происшедшему, а за этим стоит порой обычная обида за себя, за родственников, наконец просто угода действующей власти. А это далеко не всегда означает истинное положение дел.
     На всякий случай, для потомков: всю ночь проквасивший спирт на борту лодки, вышедшей недавно из дока и стоящей у стенки судоремонтного завода в бухте Диомид, старпом, услышав по радио, что Ельцин победил, решил устроить шоу. Снялся под электромоторами, благо на лодке в составе вахты есть все специалисты, вышел на внешний рейд, лёг в дрейф за Скрыплёвым. Поднял на лодке Андреевский флаг, сооружённый из обычной, к тому же не совсем свежей, простыни с намазанным на ней синей краской косым крестом.
     Несанкционированный выход лодки оперативным дежурным бригады ОВР был установлен сразу же. По тревоге снялся дежурный тральщик, подошёл к лодке, лёг в дрейф и держал её под прицелом своих малокалиберных артустановок.
     Пьяный старпом слегка поборолся за демократию, требуя от подошедшего на своём катере Командующего флотом личной встречи с Е-Бэ-Нэ президентом. позже протрезвев, борьбу прекратил. Нервы, конечно, всем попортил изрядно. Вот и вся история мятежной лодки, причиной которой был всего на всего спирт, принятый в несколько большей чем обычно дозе.
      Да, наверное, всё правильно и справедливо. Андреевский флаг имеет более длительную историю, чем флаг Советского Флота, теперь уже прежний, ушедший в небытиё. Но как бы там ни было, уместно заметить, что Андреевский флаг уже в первые десятилетия своего существования как корабельного флага, увы, спускался перед врагом, покрывая себя позором. И единично, и массово как это было при Цусиме, когда спустили флаги перед врагом корабли, получившие в бою несмертельные повреждения, имеющие ещё ход, сохранившие свою артиллерию, имеющих боезапас, с исправными спасательными средствами. И Порт-Артур. Когда были затоплены корабли не по русски аккуратно, что позволило в достаточно короткие сроки их поднять, восстановить, снова ходить в море, но уже под чужим флагом. А потом той же России и продать.
     В современном корабельном уставе же сказано чётко, у верен, то же было и в действующем в те времена: затопить корабль и принять меры к невозможности его подъёма и восстановления противником. Но, тогда тоже нарушали устав. Не принято об этом часто говорить, упоминать. Флаг славный, флаг великий. А как относиться к тому, другому флагу?
     История не знает примеров, что бы тот когда-либо покрыл себя несмываемым позором. Не спускался он никогда и ни при каких обстоятельствах.
     Есть исторические свидетельства героической гибели минного заградителя «Прут» в 14-м году прошлого века на Чёрном море. Корабль погиб, не спустив перед более мощным врагом своего Андреевского флага. Погиб, устремившись к берегу, потом открыв кингстоны и подорвав днище, не произведя ни единого выстрела по немецкому крейсеру. Это определено как героизм командира корабля, без сомнения голубых кровей, высоким пониманием достоинства и чести в отличие от черни.
     И ледокольный пароход «Сибиряков» в 42-м, с четырьмя стволами 76-ти и 45-тимиллиметровых орудий, пулемётами, с экипажем в основном призванным из запаса и таким же командиром, из черни, лишённым благородных дворянских кровей, понимая прекрасно свою обречённость, не стал сваливаться и прикрываться ближайшим островом, а отчаянно вступил в бой с немецким тяжёлым крейсером, открыв огонь по нему. Кингстоны открыл, когда были разбиты все орудия, корабль объят пламенем. Погиб, не спустив флага.
     Где здесь равенство героизма, верности долгу, понимания чести. Именно под этим флагом флот, наконец, прорвался в океан, оторвался от многолетней своей привязанности к прибрежным районам и закрытым морям.
     Прорвался, не смотря на яростное противодействие теперь вот уже друзей, а тогда таковыми не являвшимися, когда при попытках форсирования, в частности на Тихом океане, Корейского пролива. Даже при успешном прорыве пролива, обнаруженные в ближайших к проливу морях, наши подводные лодки нещадно травились, глушились акустикой, гонялись до полного расхода энергозапаса батарей, принуждая к всплытию, а потом зажав эскортом своих надводных кораблей, вытеснялись из тех районов. Их провожали чуть ли не до Аскольда, а потом с издёвкой поднимали вежливые сигналы «Счастливого плавания».
     Прорвались, вышли в океан и заняли там своё место, уступая в одном, превосходя в другом, стали равными равным, способными противодействовать самому сильному. Без нормальных баз, тяжело, но были в океане. Впервые за всю долголетнюю историю стремлений и потуг. Ни под Андреевским флагом, а под бело-голубым, с красной звездой, серпом и молотом.
     И если отдавать пальму первенства в этом «императору», стоящему в этот период у власти, то величайшими флотоводцами всех времён и народов тысячелетней России, будет, скажу крамолу, незабвенный Л.И. Брежнев, и, к сожалению почему-то некоторыми не любимый и не жалуемый, С.Г. Горшков.
      Если есть тот свет, и народ там сбивается в группы по интересам, то за одним столом с родоначальником флота, Петром, сидят именно они, осуществившие его мечту, занимая при этом самые почётные места.
     И как относится к этому флагу мне, потомку, по просматриваемой линии своих предков по обоим родительским направлениям, совсем не зажиточных, неграмотных крестьян, и многим тысячам других мне подобных? Совсем не потомку офицеров, потомственных дворян, чиновников по табелю о рангах не ниже 4-го класса, а потому не видящего себя в таблицах социального состава учащихся морских учебных заведений благостного для России 13-го года, а значит пригодного только для того, чтобы быть быдлом, пахать землю.
     Под сенью того флага стал я офицером флота. Осознание этого дал покойный дед. Он родился в 19-м веке, ещё во времена царствования отца последнего российского императора, Александра III. Родился ни в глухой сибирской тайге, а в Поволжье, когда уже его деревню знаком цивилизации разделила на двое, прошедшая через неё железная дорога, но так и не овладевший грамотой.
     Он прошёл 1-ю мировую войну, заслужил Георгия 4-й степени и медали за храбрость. 86-ти летний старик сказал, узрев перед собой внука в блеске мундира флотского офицера: «Епона мать, никогда ни думал, что мой внук станет благородием».
     Он умер в 92, совсем немного, всего каких-то два года не дождался, когда его внук станет с обретением звёзд старшего офицера уже высоко благородием, и в этом своём движении по табелю о рангах дойдёт до положения, за которым уже идёт превосходительство.
     Теперь страха нет у меня, если вернутся прежние времена, я есть всамделишний высокоблагородие 6-го класса, дворянин, а дети мои уже дворяне потомственные.
      Возможно ли было бы это, если не было бы в истории этого флага? В ней, в истории, нет сослагательного наклонения, неведомо это. И всё-таки, наверное, скорее нет, чем да И поэтому свят этот флаг для меня, и до сих пор вызывает трепет и бесконечное уважение, уверен для других, стоявших под ним тоже.
     Нужно отдать должное последнему советскому Главкому, первому постсоветскому, не допустившего неуважения к флагу, сменившего его торжественно, справедливо, с подобающими почестями ему, себя позором не запятнавшему, а не по воровски, как это сделала власть с государственным флагом, поменяв его ночью, тайно.
     26 июля 1992 года на всех кораблях торжественно, как положено по корабельному уставу, руками командиров кораблей торжественно был поднят в последний раз бело-голубой флаг Советского Военно-морского флота, потом также торжественно спущен с одновременным подъёмом нового старого флага.
     А небо тогда плакало.
Редкий день Флота во Владивостоке бывает солнечным и ясным. Чаще сыро и мрачно, дождь и туман, иногда и шторм. Точно, в одной из холостяцких квартир Русского острова небольшая группа старших флотских офицеров совсем не веселилась, как это бывало обычно в этот день, она правила тризну по ушедшему флагу, славному, красивому, безупречно эстетичному, повесив его над столом и поставив под ним стакан, наполненный водкой и накрытой кусочком чёрного хлеба. 
     Точно уже потому, что я сам был участником того поминального застолья. Почему-то не до веселья им всем было. Явно, не одиноки они в этом были. Их не было на том форуме, на котором велась речь о флаге, не приглашали их туда, не советовались с ними, не аплодировали они, не переходили их аплодисменты в овации. Услышанное тогда они сочли дурным предзнаменованием, трагическим символом, поэтому и восприняли мрачно и уныло известие, напряглись в ожидании недоброго. Для кого-то это просто косой крест, не более.
     Для большинства же флотского народа, стоящего у пультов управления оружием, механизмами, которым переборки и иллюминаторы кают и кубриков более привычны, чем стены и окна квартир в домах он напомнил, не столько крест, сколько перекрёщенные руки. А этот жест, когда ничего не слышно из-за грохота дизелей, свиста турбин, стука компрессоров, визжания приводов, воя преобразователей, означает стоп, отбой, конец, копец, транец и ещё кое-что на …ец. Вот такая неожиданная аналогия. Увы, не ошиблись. Так оно и оказалось. Не дал бог заблуждаться. Только через десять лет демографы поймут и определят также как и флотские косой Андреевский крест своих графиков прибыли и убыли народонаселения страны, назвав его правда Русским крестом.
     Тут же убрались из океана. Тут же начали уничтожать свой флот, назвав всё это реформами. Реформы предполагают качественное улучшение, модернизацию чего-либо при сокращении старого, отжившего. Вместо реального поступления на флот кораблей новых проектов, способных по своим возможностям, мощи оружия, заменить несколько других, модернизации имеемых пошло просто сокращение. Глобальное, повальное.
     Ещё совсем недавно ходили в море и выполняли задачи корабли почти тридцатилетнего возраста, что совсем не обычно и странно, ведь у образцовых для новой власти штатов, картина та же, есть экземпляры, которые бороздят океаны и моря уже более сорока лет.
      Попасть на корабль, которому десять лет, чуть больше, считалось счастьем, как же почти новый корабль. А тут началось повальное изничтожение кораблей. Списки кораблей исключаемых из боевого состава флота удлинились кратно по сравнению с обычными дореформенными. Дружно плюнули и забыли о том, что у каждого корабля есть свои нормативные сроки службы.  Исключались из состава флота корабли, не прослужившие и половины своего срока, да что там половины – трети.
     Один из тяжёлых авианесущих крейсеров Тихоокеанского флота был исключён из состава флота в свои неполные одиннадцать лет, совсем детский возраст для такого корабля. Его собрат был всего на четыре года старше.
     И странно было видеть египетский тральщик нашей постройки, ещё с поперечной, а не продольной трубой, которому уже под, если не за сорок лет, а он, бедолага, ещё способен выходить в море и что-то там изображать. Почему они, бестолковые арабы, могут это делать, а мы, великие и цивилизованные, нет.
     Скорбный список противолодочных кораблей, больших и малых, эсминцев, сторожевых кораблей, ракетных катеров, подводных лодок, которые могли бы ещё ходить в море, которые следовало бы восстанавливать, можно продолжать бесконечно.
     Стране был нужен металл? Нет, не металл, а зелёные бумажки за него, и не стране, отдельным её гражданам, понявшим, что можно быстро и без особых усилий разбогатеть. И большие адмиралы, сейчас иногда обвиняемые в этом, видит бог, как могли, сопротивлялись этому тотальному уничтожению флота, но были сломлены пришедшими к власти демократически мыслящими реформаторами.
     У пришедших к власти на флоте в 17-м году прошлого века неграмотных, недисциплинированных и изменивших присяге матросов, с точки зрения тогдашнего офицерства, может быть, тоже был соблазн остатки порушенного флота продать на металл, одномоментно как-то разбогатеть, а может быть и просто пропить вырученное. Но у них хватило ума поставить всё на долговременное хранение, что бы потом восстановить. И восстановили. Здесь нет, грамотные, дисциплинированные поступили иначе.
      Смешны нынешние заверения и уверения в беспрецедентности походов, стрельб. Заметьте, единичных походов и стрельб. Всё это было, господа хорошие, обычной работой флота, не выходящей из ряда вон, и не более.
     В былые времена установление контакта с подводной лодкой вероятного противника и слежение за ней, длительное слежение за авианосцами, бесчисленное количество стрельб из всех видов оружия, опять же бесчисленное количество боевых служб, когда матрос срочной службы за свои три года успевал оттащить одну службу в течении месяцев так одиннадцати в Индийском океане, другую месяцев так с девять в Южно-Китайском море не то что подвигом не считалось, даже к разряду особых заслуг перед Родиной не относилось.
     Вы ещё ничего господа-реформаторы не сделали толком для возрождения флота, обретения былой мощи и славы, достойной того флага вами спешно спущенного. Министр обороны теперь одет в модный заморский костюм, без погон, когда более естественно таковые бы отсутствовали на плечах министра внутренних дел, главного спасателя страны, главного прокурора, министра юстиции, а также главного ветеринара и лесничего и многих других подобных им. Так нет, те обязательно с погонами.
     Министр не вечен, придёт ему на смену другой. И не стоит удивляться если вдруг таковым окажется человек не только никогда не служивший в армии или на флоте, но даже не работавший хотя бы в военно-промышленном комплексе, за плечами которого экономическое или финансовое образование, трудовой опыт в сфере торговли чем-нибудь, может быть даже нижним женским бельём, парфюмерией, обувью, мебелью.
     Ну пока ещё действующий министр, любующийся собой, испытывающий особое удовольствие от удачно сформулированной, по его же мнению, фразой, бывший филолог и чекист из кабинета с наглухо зашторенными окнами и настольной лампой направленной в глаза собеседнику, объявил народу о закладке очередного подводного стратега, аж четвёртого поколения. Но ничего не сказал о том, что это проект старый, рождённый ещё прежним режимом, и то, что головная лодка стоит на стапелях уже десять лет, когда будет спущена на воду, войдёт в состав флота, одному богу известно.
     А ведь были годы, когда флот получал всего лишь за год по 8-9 единиц подводных лодок именно этого класса, да плюс такое же примерно количество других классов, и весь процесс от закладки до сдачи укладывался в два года. Не мешало бы упомянуть и о том, что на том же заводе стоит на стапелях и другая ласточка 4-го поколения, уже тринадцать лет стоит. И о том не сказал, что за рубеж реализуются такие же корабли, какие есть и у нас, но с более сильным и эффективным оружием, а свои корабли так и не ставятся на модернизацию, что бы иметь такое же оружие на борту. И он не сказал, что на наших стапелях строится кораблей для других государств больше, чем для себя. И надо благодарить их за это, кланяться до самой земли, а может быть и целовать взазос в самые срамные места за то, что дают нашему работяге и инженеру заработать себе и своим семьям на пропитание, что не дают стране окончательно утратить квалификацию рабочих и загубить заводы и их стапеля.
     И почему один из немногих построенных при нынешнем режиме корабль, с ударным оружием, мощной акустикой для поиска подводных лодок, вдруг оказывается на Каспии, а не на нормальном море. Что, с помощью той акустики осетра искать или наоборот охранять его, подводных лодок-то там нет. Нефть понятно. Ну можно что-то другое было дать, но не такой же корабль, место которому в нормальном далёком море и даже океане.
 
     И о том не сказал, что реализованы лицензии на производство тех или иных проектов кораблей, опять же за рубеж, когда есть заводы давшие флоту под тридцать вымпелов таких кораблей, на которых есть вся оснастка, всё налажено. есть кадры, которым уже не надо заглядывать в чертежи, потому что всё отработано их руками, прошло через их головы, а они сидят теперь без работы. Почему ни работать именно им, ни зарабатывать им деньги, а не заниматься от безделья и безысходности пьянством. И самое страшное, всё перечисленное можно сказать, что было, теперь у же почти нет или нет совсем.
     Всё просто здесь, дело решила взятка, большая или малая, кем она была принята и между кем разделена неведомо мне. Одно могу сказать с полной уверенностью, что потери с размером той взятки не соизмеримы. Стоит и напомнить о том, что под тем, Андреевским флагом, большая масса кораблей строилась за границей, не способны были производить те же котлы, турбины, дизели. За российские деньги в те времена мир отрабатывал новые технологии, проверял свои проектные решения на практике. Первые подводные лодки, в будущем самая успешная страна по результатам ведения подводной войны за период обоих мировых – Германия, построила именно для России. Удобно и умно. Отработали, посмотрели за чужие деньги, и только потом решили строить для себя уже нечто более совершенное и пригодное.
     Со сменой же флага научились всё делать сами, при чём не хуже других. Потом, кровью. Теперь всё бездарно утрачивается, разбрасывается. И мозги, и рабочие руки. Слесарю, как и музыканту нужно репетировать ежедневно. Он сможет стать мастером своего дела только через годы. Годы совсем не малые. Молодой парень, вышедший из какого-нибудь ПТУ, ещё не специалист. Это известно и понятно всякому здравомыслящему человеку. Понятно ли это власть придержащим? Судя по происходящему не очень, если не понятно вообще. Андреевским крестом покроется и эта сфера. Ну, опыт в стране есть, прошли через это в давние времена и не очень. За золото и большое поедут к нам импортные инженеры, слесари, токари, фрезеровщики, сварщики и прочие специалисты.
      Если именно для этого формируется стабилизационный фонд, тогда это грамотное решение. Новое ноу-хау Министра: теперь мы строить и производить новые образцы вооружения будем исключительно полками и батальонами! Отлично, никто до этого раньше не «доходил». Ну, филологи они всегда были не в ладах с обычной арифметикой: два самолёта в год это совсем не полк и даже не эскадрилья, 10 танков тоже не полк и далеко не батальон. Что тут о кораблях говорить. Они, точно не самолёты и не танки, годом не обойдёшься, теперь уж только годами и то только на один.
      Что будет и как будет? Наступят ли времена, когда навстречу супостату, идущему морем к нашим берегам, не выйдет ни один корабль под славным Андреевским флагом? Не выйдет, потому что не сможет, а может их не будет уже совсем. И будут они хозяйничать в наших водах. Кто знает? Уже флот стоит на шкентеле корабельного строя флотов мировых держав, на Балтике уступая уже почти всем, на Чёрном море Турции однозначно, на Дальнем Востоке – Японии, Корее, Китаю. Уже справедлив будет обидный окрик ещё вчера для нас совсем не старшин, напрягающий и осаживающий: «Эй, там, на шкентеле! Разговорчики в строю! Рав-няйсь. Смирно!» Похоже, кое до чего докричались.
     Не знаю, кто это придумал, доказал необходимость этого, на месте дураки в наличии, или же указание было из Мосвквы. Извольте наблюдать, радоваться или плакать, решайте сами. Над правой дверью парадного входа в штаб Тихоокеанского флота, если стоять перед ними, висит доска с надписью «Штаб Тихоокеанского флота», над левой тоже, но на английском языке, «Pacific Fleet Headquarters».
     Хоть убейте, зачем не понимаю. Чтобы никто не перепутал что ли? Тогда почему только на одном? Почему бы не добавить тоже на немецком, французском, испанском, китайском и японском, соблюдая интернациональные принципы. Может быть, уже это согбенная поза полового в трактире, с белым полотенцем через руку, заискивающий и подобрастный взгляд, и вопрос – чего изволите-с. И вопреки военной науке все флотские яйца в одной корзине: на Балтике весь в одном бывшем немецком Пиллау, на Дальнем Востоке в некоторых местах то же собрали всех в одну кучу, - перекрыть фарватер, выход из бухты как два пальца об асфальт, стой и кукуй. Дай то бог заблуждаться в этом и быть не правым. И принять, наконец, в полной мере Андреевский флаг, не числить его знаком чего-то на ец, происходящим от ненормативного названия кое-чего в промежности между ног одного из человеческих полов.
      Оказалось, что в период реформ совсем необязательно жалованье своевременно платить. Добывай воин пропитание любым удобным для тебя способом: хочешь подрабатывай, хочешь мародёрничай, хочешь воруй. Слава богу, что это пережили уже эти времена, но надолго ли, не повториться ли это. В былые времена если вдруг день выдачи приходился на субботу или воскресенье, то, ребята, звиняйте, извольте получить в пятницу, хотя точно бы нормальным образом такую задержку пережили. Мой дед рассказывал, что в годы гражданской в Красной Армии он исправно получал своё жалованье, когда при той разрухе и бардаке было бы понятно его отсутствие вообще. И в годы последней, самой большой войны в истории страны народ исправно своё жалованье получал. Более того, умудрялись платить и за ордена, за сбитые самолёты, подбитые танки, потопленные корабли, семьи в тылу исправно получали деньги по денежным аттестатам своих воюющих мужей и отцов, когда народ, посаженный на талоны и закреплённый за заводами и фабриками, понял бы и задержки, и даже отсутствие выплат. Имевшая же быть инфляция всем была понятна.
      С реформами исчезла и краска. Не только она, ещё и обычный сурик. Даже ржавчину не ободрать и засуричить. В итоге корабли стоят ржавые, страшные. Может быть, делается это умышленно, чтобы видом своим пугать вероятного и невероятного противника. Относительно недавно законом было красить корабль как минимум два раза в год: весной после долгой зимы и ко дню флота. Особо ловкие и изворотливые в год умудрялись красить свои корабли и большее количество раз. Похоже, скоро забудется и расхожее флотское выражение о том, что на флоте самое страшное это матрос с кисточкой. Забудется потому что краска в страшном дефиците. И топливо тоже. Вымерзающие зимой корабли. Вымерзающие, потому что нет топлива, чтобы запустить корабельный котёл на обогрев. В итоге шарахающиеся по пирсу матросы с вёдрами и обрезами с топливом, таскающие его с корабля на корабль, не для того чтобы продать, а для того чтобы напоить свои котлы, дизельгенераторы и дать тепло и электроэнергию. И плюс к этому вскрытые горловины топливных цистерн и вычерпывание чуть ли не кружками мёртвого запаса, его промакиванием ветошью и последующим отжатием.
     Возможно ли было это представить в былые времена. Нет, даже в самом страшном сне. Хреново было с модными женскими сапогами и джинсами, а топлива и краски было не мерянно. А топливо нужно. Нужно для того, чтобы крутились и не застаивались механизмы. Бездействие для них это смерть. Нужно для того, чтобы учились своему делу бойцы. Просто взирая на стоящий механизм, артустановку, торпедный аппарат, локационную или акустическую станцию они ни чему не научатся, а ему завтра возможно придётся в атаку идти. И что тогда? Нужно для того, чтобы корабли ходили в море. Часто, надолго, далеко. Только тогда появятся и состоятся настоящие военные моряки. А тут на каждом углу крики, вопли разговоры о профессиональной армии и флоте. Какие тут профессионалы? Те же бестолковые матросы только с большим жалованьем. А ведь относительно недавно служба на флоте делала из бойцов срочной службы настоящих профессионалов, даже годы, проведённые ими в запасе, не выбивали из них знаний и умения. Их руки всё помнили.
     На памяти расконсервация кораблей в конце 70-х начале 80-х. Согнали со всех концов России 30 — 40 летних мужиков из запаса, «партизан», как их называли. Поставили задачу расконсервировать дизельную подводную лодку и тральщик на аккордных условиях, то есть сделали дело и свалили по домам к своим жёнам и детям. Конечно, рулили процессом кадровые офицеры, были на борту и толковые матросы срочной службы. Всё сделали. Оказалось, что всё они помнят и всёони умеют. Расконсервировали, запустили, вышли в море, подводники погрузились, куда надо стрельнули. Вот система подготовки. Годы прошли, а люди остались способными исполнять должным образом свои обязанности на боевых кораблях.
     Полтора десятка лет потеряно. Теряются в море штурмана. Не знают они районов плавания, когда ещё недавно они и в карты и лоции не смотрели. Всё было просто: они не вылезали из морей, и потому знали свой театр как пять своих пальцев. И уже на мостиках кораблей стоят командиры как судоводители уже ничего собой не представляющие, на кораблях куча специалистов уже ничего собой не представляющих. Рядовой переход в одном заливе из бухты, где стоит родной пирс, в соседнюю бухту на заправку топливом выполняется со старшим на борту из числа вышестоящих начальников. В море ходить с такими командирами и экипажами страшно.
     Проще и менее страшно надводникам, сложнее и страшнее подводникам. Если надводники превращаются в обычное пушечное мясо, то подводники в купе с авиаторами даже не в камикадзе, а в обычных самоубийц, которым по православным законам и традициям место за кладбищенской оградой. И уже такие вот командиры кораблей становятся командирами больших и малых корабельных соединений. Совсем скоро они начнут переходить и в разряд уже флотоводцев, возглавят крупные объединения, а через некоторое ещё время начнут командовать флотами. Не их вина в этом. Они не дурнее прежнего поколения моряков. Просто не позволил им новый режим под новым-старым флагом получить должную морскую практику, научиться использовать своё оружие и технику, скрестил просто в запрещающем знаке руки над этой сферой деятельности.
      А всё-таки всё достаточно просто. Ещё великий Ломоносов говорил о постоянстве материи, есть законы о сохранении массы, энергии и тому подобное. Так вот если вдруг где-то, читай и у кого-то, стало больше, то однозначно где-то и у кого-то меньше. Вот она и причина отсутствия краски на флоте, топлива и многого чего другого прочего.
      Наступили и революционные времена, а может быть и времена репрессий, когда возможен мгновенный карьерный рост. Из грязи, сразу непременно в князи. Правда не дошли до ситуации, когда банки и флоты начали возглавлять вчерашние матросы срочной службы. И всё же. Если предпоследний и последний советские командующие Тихоокеанским Флотом командовали им целых двенадцать лет, то за последующие двенадцать их было шесть. На каждого по два года. Мой ровесник, с которым как-то схватились на КПП одной из бригад кораблей, в которой он был начальником штаба, обложили друг друга по всякому, возможно в ближайшем будущем Главком, занял второй по значимости пост в ВМФ за каких-то четыре неполных года после окончания генеральской академии. За это время он успел покомандовать флотилией разнородных сил, побыть начальником штаба флота, покомандовать флотом, и вот занять кресло и кабинет в Козловском переулке Москвы. За неполных четыре года обрести на погоны ещё двух адмиральских орлов, когда в молодости за те же четыре года сподобился получить единственную звёздочку старшего лейтенанта. Он нормальный, умный, грамотный мужик, бесконечно порядочный, не рвач и не вор, в своё время даже не способен был привлечь матросов для работы на своей даче, считая, что это недопустимо для офицера. Но всё же. За год не вникнуть в специфику и постичь тонкостей управления таким громадным хозяйством.
     Вчерашний строитель, теперь главный спасатель, за каких-то десять лет из лейтенантов или старших, если, конечно в его институте была военная кафедра, стал генералом армии. Орденская колодка на груди длиннее и шире чем у иного адмирала, отдавшего флоту даже не тридцать, а все сорок лет. Каждые полгода, если не меньше, подвиг или выдающаяся заслуга. В его структуре генералов, наверное, больше чем равных им адмиралов во всём Военно-морском флоте.
     Вчерашний пожарник, наверное, всего три года протиравший штаны в известном питерском пожарном училище, возможно, пожарник, не способный к квалифицированному тушению пожаров, за что, опять же возможно, сосланный в секретари комсомольской или партийной организации, как это делалось на флоте порой с неспособными специалистами, после академии преподаватель марксизма-ленинизма у тех же пожарников, учёный, с темой диссертации типа «Работа парторганизаций по эффективному тушению пожаров в блокадном Ленинграде», в наступившие революционные времена, многозвёздный генерал, главный милиционер и чекист, даже премьер, теперь главный ревизор.
     Может быть поэтому теперь хвалёные наши спецслужбы не могут квалифицированно грохнуть чеченского врага, обязательно влетят, породят скандал на весь мир. А для того чтобы взять несколько засевших в доме бандитов, надо развалить и сжечь весь квартал. Что это? Неужели наступили времена, когда всего лишь надо уметь красиво говорить? И всё, всё обеспечено в карьере.
     Наконец, недоучившийся курсант ракетного училища, неведомо за что исключённый, может быть, и за прозаическую неуспеваемость, сопляк по возрасту, будущий уголовник, становится чуть ли не сразу полковником, готово представление и на генерала, уже награждён Главкомом ВМФ именным кортиком, которым абы кого не награждают и не каждый заслуженный моряк его удостаивается. За что? Что это? Это новые времена всего на всего, именуемое реформой.
      Реформа, началась не только с уничтожения кораблей, но и с изменения атрибутов формы одежды, её демократизации. Громко объявили о возвращении к исконно русским образцам формы. В итоге появился армейский китель больше напоминающий английский и американский френчи, которые наш народ наблюдал в фильмах ещё о гражданской войне. А китель, носимый на флоте с незапамятных времён, со стоячим воротником и накладными карманами, исконно русским не оказался, поэтому был из разряда исконно русской формы исключён. Самые же демократичные американцы на флоте продолжают его носить до сих пор, при этом он, подобный нашему, ко всему ещё является частью их парадной формы. Исконно русская шинель, с подложенными плечами и грудью, подчеркивающая стройность, убирающая ненужные выпуклости, заменена на демократический мешок, именуемый пальто. Узенькие погоны на плечах, точно, не совсем русские. На головы одели чисто русские пилотки, так напоминающие пилотки фашистких танкистов и лётчиков. Освободили шею матросу и будущему офицеру или мичману флота от недемократической, тоталитарной удавки – галстука, или проще – сопливчика, закрывавшего шею, точно греющего и ограждающего от простуд и всегда носимого на флоте. Теперь вульгарно, по-армейски торчат из вырезов бушлатов и пальто худые цыплячьи шеи. Новые демократические ботинки совсем не из прежнего высококачественного хрома и, при их некоторой обработки сапожником, по виду близким к модельному виду, а непонятно из чего, через два месяца вылезающими пальцами. Наконец замена лацбанта, по другому, клапана, на брюках матросов вульгарной ширинкой, по словам героя Соболевского «Капитального ремонта», была бы даже безобразной, существенно боевую готовность сил флота и армии, обороноспособность страны не повысили. Теперь сбрасывать  штаны после того, как придётся вдруг оставлять гибнущий корабль будет затруднительно, это точно, когда был клапан процесс значительно упрощался. И полный фурор: призванный на флот боец одет в кирзовые сапоги, камуфляж, серую армейскую шапку и чёрную флотскую шинель.
     Удивительно другое. Сочетание флага с диагональным синим крестом с прежней символикой на головных уборах, нагрудных знаках нынешних служителей флота. И не только у присягавших ещё тому флагу, но и у тех, кто никогда не носил звёздочек октябрятских и пионерских галстуков. Армия как-то сходу и безоговорочно приняла новую символику, тут же нацепив больших и маленьких орлов. Флот тормознулся как-то в этом, не поспешил уподобляться армейским своим братьям. И как-то негромко, незаметно, без акцентирования на этом внимания, кажется, что и как-то не осознанно, просто по потребности души. И эта неспешность флота уже продолжается полтора десятка лет, и неизвестно когда она закончится. Повально у флотских на фуражках, пилотках старые крабы с красной звездой и золотистым серпом и молотом в белом круге. От главкома до распоследнего матроса-контрактника. Что это? Память о прежних временах, о былом величии и мощи флота, или надежда на его возрождение. Ну, вот не хотят надевать новых крабов с двуглавым орлом. И даже те, кто на том памятном форуме не жалел своих ладоней, аплодируя известию о смене флага. Моему старшему сыну оказалось носить на бескозырке пробку, так они сейчас зовут кокарду с якорем, впадлу, или впадло, не знаю как правильно, более приемлема была прежняя капуста с красной звездой, серпом и молотом, в обрамлении венка из какой-то там растительности, позже то же, но уже с крабом на мицу. И отвергли они современные знаки по окончанию училища, заказав на стороне и одев на грудь белые академические знаки с гербом Советского Союза. И никто никого не заставляет, похоже, всё идёт изнутри, от души, её состояния, выражения отношения к происходящему. И никто этого не видит, не замечает, не стремится привести форму одежды в полное соответствие с уставом. Если вложил, прошу простить. Но это так на самом деле.
     А на моей отвальной, когда в солнечный октябрьский день на берегу одной из бухт Русского острова прощался окончательно с флотом, друзьями, сослуживцами, прежде чем сесть за стол, все собравшиеся построились, бывший комбриг занял своё место на правом фланге, был торжественно поднят флаг Советского Военно-морского флота. Как всегда после третьей стопки забыли повод по которому собрались, забыли о виновнике «торжества» и заговорили о ней родной, о службе, и всё горевали о постигшей флот разрухе, и надежда на его возрождение, всё-таки теплилась. Ну, дай бог ....
 

О В Р а.

     Есть такая аббревиатура на флоте. Охрана водного района. Структура такая. В ней и корабли, и люди. Не жалуют её вниманием на флоте, да и в жизни то же. О ней, об ОВРе, её соединениях, бригадах и дивизионах, её кораблях, не пишут книг, пьес, поэм и стихов, не снимают фильмов, как будто не существует её в природе. Всё о подводных лодках, крейсерах и кораблях близких к ним, ну хотя бы по водоизмещению, об их людях, на худой конец о катерах и катерниках. Но никогда об ОВРе. А она есть. И она это часть флота. Флот не мыслим без неё, она же без флота. С неё начинается флот. Да, внимания нет к ней, потому что это чернь флотская, быдло, рабочая сила, прислуга, призванная заниматься делами неблаговидными: дерьмо подбирать и убирать, подтирать, приносить и подавать, сторожить, сидя, порой, на цепи, вечно что-то и кого-то обеспечивать, в общем, низший сорт. Цвет кости был подчёркнут даже цветом матросской робы. На больших кораблях она была белой, на малых – тёмно-синей, можно смело числить чёрной. В словарях всяких, уставах и наставления ОВРа звучит достаточно солидно. Ну вот примерно так: соединения ОВР обеспечивают поддержание и сохранение в прибрежных районах, прилегающих к пунктам базирования флота условий для безопасности плавания и стоянки кораблей организацией и несением дозорной службы, действиями по уничтожению противника, обеспечению выхода в море и возвращение в базы своих подводных лодок, надводных кораблей и судов, поддержанию фарватеров, полигонов и мест стоянки кораблей в безопасном от мин состоянии. Да кроме этого много чего ещё другого: от регулирования движения по рейду до швейцарских функций по открытию и закрытию дверей, калиток и ворот, только чаевых вот никто не подаёт. Так что задач и обязанностей у ОВРы на флоте выше крыши, точно больше чем у других.
      Если произносить эту аббревиатуру грассируя и усиливая букву Р, то появляется что-то устрашающее и страшное в этом. ОВР-Р-Р-Ра!!! Да и слова, рифмующиеся с ОВРой, обозначают не самое лучшее, что может иметь место в жизни, всяких разных неприятных тварей. Кобра – что-то угрожающее, шипящее, ядовитое, холодное и неприятное. Укус её точно смертелен. Зебра – полосатая тельняшка неопределённости и непостоянства жизни. Полоса белая, полоса чёрная, самое верное и полное определение всего строя овровской жизни. Кара – расплата за свои грехи прошлые, настоящие и будущие, грехи своих предков, детей уже растущих и будущих и их детей тоже. И это точно, за грехи свои люди на флоте расплачивались часто ссылкой именно в ОВРу, ведь дальше и страшнее на флоте просто некуда.
ОВРой пугают молодёжь, готовящуюся в офицерском или мичманском обличье прийти на флот, как малых детей милиционером при их шалостях и непослушании, превращением в козлят, нет в полноценных козлов, ещё в училищах. Ею пугают и уже состоявшихся, в общем-то, офицеров. Вот будешь плохо служить, не подобающе себя вести, то будешь сослан в ОВРу. Оно так и было. Ссылали туда людей, разумеется бестолковых, раздолбаев и пьяниц. Куда же ещё их девать. Нормальные бойцы им самим нужны.
      ОВРу не любили, и, видит бог, не любят до сих пор. Не любили и не любят почти все поголовно. Не любили и не любят её молодые лейтенанты и мичманы, только что пришедшие на флот, но уже с заложённой в них этой нелюбовью, и вот вдруг попавшие в её жёсткие лапы. Завидовали они чёрной завистью своим однокурсникам, оказавшимся на кораблях более цивилизованных соединений, в наименовании которых не было этой неприятной аббревиатуры, живших более нормированной и определённой жизнью. А тут жизнь в одну длинную и широкую чёрную полосу той зебры. Если и выпадает белая полоса, то не надолго, узкая она, чёрт возьми, преодолевается крайне быстро, порой за одну ночь всего. Жизнь без просвета. Бесконечное сидение на железе даже в базе, иногда просто потому что начальник этого захотел. Мир через круглое отверстие иллюминатора. Нудное брандвахтенное стояние на якоре на рейде, без смены, далеко за пределы автономности. Топлива хоть залейся, расходуется только на дизельгенераторы, а вот вода кончается, кончаются харчи. Привезут, а могут и к пирсу пустить, чтобы принять воду, загрузить продукты и выпнуть обратно в точку. А берег вот он, рядом, рукой подать. Бесконечные дежурства и по этому, и по тому. И если дежурство в базе, то всё равно сходам дробь. А до дома ходьбы совсем немного. Постоянные моря, к своей боевой подготовке и боевым службам ещё бесконечные обеспечения всех и всея. В море проще: всё расписано, вахта, сон, всё как-то определёно, ясно. В базе всё непредсказуемо. Сейчас одно, через минуту совсем другое, планировать что-либо не возможно, так как не ясно совсем, чем придётся заниматься через эту минуту. Непроходящее напряжение от чувства собственной крайности во всём абсолютно, ответственности за всё, необходимости принимать самому решение, не надеясь на подсказку, указания хотя бы направления движения в поисках того же решения. Осознание какой-то ущербности, которую подчёркивают уже размеры овровского корабля, когда клотик его мачты едва достигает крыла мостика кораблей 1, 2-го рангов, а то и просто среза верхней палубы, и оттуда можно и плюнуть, и просто пописать прямо в корабельную фальштрубу. Маленькие каюты, где двоим порой уже трудно развернуться, низкие подволоки и маленькие иллюминаторы, в которые если приспичит просто не пролезть даже самому худому. Стремительная и безжалостная качка во всех мыслимых и немыслимых плоскостях в штормовом море, которая, точно при тех же условиях, более плавная на большом корабле. И унылое плавание некоторых типов овровских кораблей, от Гамова до Аскольда к примеру, ну дальше чуть, до Поворотного, в пределах видимости берегов. У овровских кораблей зачастую и в большинстве даже наименований, вернее имён нет. Только тактические номера. Были времена, когда и они наименования имели, но совсем какие-то неблагозвучные, лишний раз подчёркивающие овровскую ущербность. Комсомольцы автономного республиканского, краевого, областного уровня, вместо громких имён флотоводцев и полководцев имена революционных матросов, наименования несуразных птиц и зверей: Лунь, Пингвин, Ворон, Филин, Бык, Хорь и так дальше в том же духе. Было время когда у одного класса кораблей тоже имена пошли. Но какие? Так к минному делу привязанные: Трал, Параван, Заряд, Запал. Они же ещё имена невысокого уровня адмиралов носили. Ещё наименование корабельных специалистов, типа Связист, Комендор, Рулевой, Электрик, Дизелист, Моторист. Не знаю, может быть были и типа Трюмный, Кочегар.
     Да ещё эти наименования числились страшно секретными. Помню при заходах не в нашенские порты таблички с наименованиями брезентом закрывали, когда на больших кораблях их наименование на бортах с обоих сторон аршинными буквами начертано было. То ли дело в большом флоте. Всякие там причастия звучат то как, слух так и ласкает. Внезапный с Возбуждённым и Напористым, Вразумительный с Сметливым и Смышлённым, Статный с Стройным, Безудержный с Безумным, Неудержимым с Неукротимым. Это же песня! В том же ресторане к примеру: «Для моряков эсминца «Блестящий» исполняется песня «По аэродрому». Здорово! А тут что сказать: «Для моряков тральщика «Кочегар» или СКР «Хорь»… Не звучит же совсем. И во всём этом абсолютное ощущение какой-то неприязни, презрительности со стороны офицеров тех же больших кораблей. Овровец как клеймо касты неприкасаемых. И отпуск, когда давно уже с деревьев облетели листья, выпал снег, замёрзли заливы и бухты. И где здесь в ОВРе сделать карьеру, когда должность командира боевой части всего на всего старлейская. Каплейская у дивизионного специалиста, а в дивизионе таких старших лейтенантов претендентов на вышестоящую должность до десятка. Вот и не любили они ОВРу, волею судеб в её рядах оказавшиеся.
      Не любили жёны. Не просто не любили, а ненавидели, проливая горючие слёзы по своей загубленной молодой жизни. Вечно одни, в холодных и сырых комнатах коммунальных квартир, порой не своих даже, а в чужих, которую нужно будет освобождать с появлением хозяев из отпуска. И очень долго сохнет бельё, всё покрывается зелёной плесенью от дикой влажности. Скорая ночная любовь вдруг появившегося поздно ночью с корабля мужа, который исчезнет на рассвете и никто не знает когда появится он в очередной раз. Их дипломы программистов, переводчиков, юристов никому не нужны. Нет здесь соответствующей работы, где можно было бы применить свои знания и навыки, если, конечно, не исключать кухни. Лежат в шкафах или чемоданах туфли на высоких каблуках, праздничные платья. Не одеть их, потому как сплошь и рядом грязь и камни, асфальтом и не пахнет, где здесь ходить в таких туфлях. Картина на все времена: к катеру, идущему в город, спешат женщины в резиновых сапогах, кроссовках. На пирсе они снимают обувь, из пакетов и сумок извлекают туфли, одевают их. И вот уже величественно постукивают по пирсу их каблуки. Для полной идиллии в этой картине не хватает только босых ног, связанных и повешенных на плечо ботинок или сапог, и ручья перед городом, где будут вымыты ноги.
      Не любили высокие начальники вплоть до командующего флотом. ОВРа у начальников точно как ненавистная падчерица у злой мачехи. И если не каждый день, то через день точно слышалось от них: «Опять это сраная ОВРа…». И сколько в этих словах презрения. Числили они ОВРу бестолковой и бездарной. Один из классиков маринистики как-то заметил, что в частности на тральщиках служат отчаянные и бестолковые люди. Такая она, ОВРа, и есть, сброд, хотите скопище молодых, отчаянных, бестолковых. Портила она картину своими авариями, различными происшествиями. Для адмиралов все одинаковы, командир корабля, значит командир. И им было глубоко плевать, что у того командира опыта хрен да ещё чуть-чуть, в общем, совсем маленько. На флоте он всего два-три года и в силу молодости своей, отсутствия опыта бесшабашен, не осторожен, как и его подчинённые.
      Не любили враги. Главные наши враги – НАТО со своим главным организатором и вдохновителем. Как-то и они в этой всеобщей нелюбви со своими врагами, то есть нами, объединились. Они далеко, не спросить и не выяснить у них причин нелюбви к ОВРе. Нелюбовь свою они на бумаге выразили. Вот загляните в их справочник Джейна. И что вы там обнаружите? Ну, понятно среди всех прочих фотографии и кораблей наших, их тактико-технические данные. Шпионы всегда работали нормальным образом. Видит бог, что у них есть полная информация о номерах наших проектов с шифрами наименований. Но, те не менее, они свою классификацию родили, так нравящуюся нашим журналистам. То тут, то там в статьях и репортажах на флотские темы звучит дежурная фраза - …. по классификации НАТО. Приводит в восторг их, журналистов, такой оборот речи. Нет бы им просто дать номер проекта и родной шифр, тем более, что это сейчас уже секрета никакого не составляет. Но не звучит это, по их мнению, вот по классификации НАТО – звучит и очень как-то здорово. Вот в классификации вся нелюбовь натовская и проявляется в полный рост. Уважение к атомному подводному флоту полное. Даже замена порой наименований хладнокровных и живородящих обитателей глубин пресных и солёных водоёмов, типа китов, акул, барракуд, дельфинов, мурен, скатов, кальмаров, щук, на более благозвучные. Тут и звучание букв греческого алфавита - Альфа, Дельта, родные англоязычные имена – Оскар, Чарли, с первого по третий Викторы, совсем родное – Янки, совсем уважительное – Папа, грозный, сметающий всё на своём пути Тайфун. И к дизельным подводным лодкам то же со всем почтением. Опять же замена наименований хладнокровных сомов, палтусов, ленков, кефалей на иные, более благозвучные. Тут вам и искромётные ненашенские танцы – Танго, Фокстрот, романтические шекспировские имена – Ромео, Джуллиет (прочитаем как Джульетта), игра для богатых – Гольф, наконец, просто театральное выражение восторга исполнительским мастерством – Браво. Правда, тут некоторым не повезло несколько. Потому что есть Виски, но всё равно это звучит лучше, чем просто Самогон. Обижена вот только Варшавянка, почему–то обозвали её Кило. Оно многое обозначает, не ясно, что враги имели в виду. Вряд ли вес, так как весит миллиона в три больше, если кило за килограмм числится. А может быть, букву последнюю не правильно написали. Если Кила, то это уважение, грыжа значит, а это всегда не удобно, особенно если болтается она у них между ног. Большой надводный флот по большому счёту не очень обижен. Череда Балкомов, Крест, Криваков, Кар вместо Орланов, Сарычей, Ястребов, Беркутов, Буревестников. С понижением ранга кораблей уважение и почтение понижается. С начала не очень. Вся катерная рать не очень то приятных проявлений общей метеообстановки, как-то Цунами, Вихрей, Молний превратили они в противных насекомых – Ос, Тарантулов, Шершней, Слепней, Молей. Может быть это от того, что обиделись просто, что задержались несколько в развитии своего ракетного оружия, осознали только тогда, когда израильский эсминец на грунт пошёл. Но тут ещё ладно хоть так, все эти зловредные насекомые кусают и больно, им это неприятно, отсюда, наверное, и такое отношение, свидетельствующее об их назойливости, всяких там неудобств от присутствия на море. А вот малый ракетный корабль с романтическим именем Овод точно обидели. За горбом анкетное, читаю и пишу со словарём, что такое Нанучка не знаю, может быть, есть такое слово в английском языке. У меня тут сразу же возникают ассоциации связанные с младшим сыном, росшим в одном из поселений Русского острова, копившим свой словарный запас среди матросов береговой базы, гуляя лет с двух практически без сопровождения. Так вот он выражал своё неудовольствие брату, старшему его на шесть лет непременно словами – Ганё нанючее. Может быть, они вложили в наименование класса корабля тот же смысл. А вот овровские корабли обижены насмерть, никакого уважения, никакой любви, вопиющая фамильярность и сплошное уничижение. И вот вам сторожевой корабль Петя. Не Пётр даже, а так пренебрежительно, всё равно как Петька. Гордое наименование скитальца морей Альбатроса противолодочных кораблей, они поменяли на Гришу и пронумеровали их с первого по пятый. Россыпи драгоценных и полудрагоценных камней тральщиков - Аквамаринов, Рубинов, Сапфиров, Яхонтов, Топазов, Корундов, Алмазов, перекрестили в Нат, Юрок, Лид, Сонь, Андрюш, Жень, Оль. Не называли мы так свои корабли. Единственно только их Ваню мы обижали, называя просто Машкой.
Вот такая нелюбовь. Повальная. Тотальная. Но проходящая. Со временем всё становится на свои места. Конечно не у всех. У некоторых эта нелюбовь к ОВРе сохраняется на всю жизнь. Но, тем не менее, у кого-то это приходит через год, у кого-то через два-три, может быть и больше, но всё равно проходит. Как говорится, стерпится, слюбится. И вот уже со временем появляется привычка к этой неупорядоченной совсем жизни у офицеров, мичманов, их жён. Опять же не у всех, конечно, и из этой среды. Но у большинства точно. Когда молодёжь уже стоит твёрдо на палубах своих кораблей, появляется понимание того, что они, волей судьбы занесённые в ОВРу, тоже люди, они на флоте и нечего перед кем-то ломать шапку, они не хуже других, не ущербны. Они сильнее, умнее, способнее, решительнее тех, других. И это обусловлено обстоятельствами их жизни. И здесь всё предельно просто. Да, ещё лейтенанты, но уже на самостоятельных должностях. Они не командиры групп, они командиры боевых частей, помощники, читай старшие помощники командиров кораблей. Это на больших кораблях лейтенант совсем не человек ещё, а тут даже очень уважаемая личность, так как выше его только командир корабля с помощником, и нет каких-то людей и начальников между ними. Если применить терминологию гражданского флота, то строевые лейтенанты с ходу становятся чифами, механические – дедами. Иногда через год-два чифы превращаются в мастеров. Им смотрят в рот, ждут от них решения. А им не у кого просить в море совета, не получат они и подсказки что делать, в каком направлении двигаться, они должны всё решать и делать сами. И никто их там не поправит, не направит, не научит и не сделает что-то за них. В итоге формируется нормальный, самостоятельный офицер флота, в своём развитии опередивший других, оказавшихся на больших кораблях, в «элитных» соединениях. И это формирование проходит в кратчайшие сроки. Точно, на больших кораблях этот процесс затягивается на годы, иногда долгие. И это только потому, что над лейтенантом, в его деле стоит всегда кто-то направляющий, организующий. Конечно, порой случаются всякого рода ошибки и недоразумения. Но всё это только от отсутствия ещё должного опыта, ещё не выработанного чувства предвидения, интуиции. Поэтому у них ещё нет страха, нет для них и невыполнимых задач. Поставленные задачи, так или иначе, будут выполнены. Самостоятельность только ускоряет обретение бесценного опыта, который потом не пропить и не продать. И вот уже на мостике корабля появляется лейтенант, всего второго года службы. Командир корабля, пусть небольшого, но корабля. И он водит корабль со своим экипажем в море, стреляет, ставит тралы, мины, карает и милует людей, несёт за них в полной мере ответственность. Он тот корабль и в бой поведёт. А там вопрос о том или ином маневре не может быть предметом обсуждения за круглым или другой конфигурации столом и решаться большинством голосов, и никого не будет рядом, кто мог бы подсказать и поправить. Он будет решать всё самостоятельно, понимая, что всякий маневр, сделанный вот сейчас, уже нельзя будет хоть как-то исправить. Чтобы принимать подобные решения нужно уже в этом для флота ещё совсем мальчишеском возрасте обладать и смелостью и уверенностью в себе. И уже ни у кого не возникает сомнений в том, что стоит ли ему и его экипажу что-либо доверять или нет, как и то, что ему уже никто не простит молодость и отсутствие опыта. Осознание всего этого приходит, к сожалению, только со временем, когда погоны уже становятся тяжёлыми совсем или не очень, появляется седина и лысина. В общем как говорится в известном флотском четверостишии о том, что с годами тяжелее всё погоны, всё реже задираем мы подол, и там где раньше прятали, извините, гандоны, теперь мы носим валидол.
Вот как-то уходил корабль надолго, в далёкий южный океан, а на командирском мостике всего лишь старший лейтенант, его помощник тоже, старший на борту начальник штаба дивизиона при тех же звёздах, незабвенные корешки моей молодости. Командиры боевых частей наполовину лейтенанты. В общем, на корабле можно сказать сборище «карасей». И точно бы так и сказали офицеры всяких там «броненосцев», «линкоров» и крейсеров. У них там лейтенанты это ещё не офицеры и не люди, старшие лейтенанты уже офицеры, но ещё не совсем люди. Но в ОВРе всё по другому. Здесь лейтенанты и старшие что ни на есть «зубры» в своём деле, «волки морские». С самого начала и офицеры, и люди. Уже потому, что других нет, и не будет. На флоте главная фигура командир. Должностей на кораблях, наименование которых начинается со слова командир, море неразливанное. На том же корабле и командиры боевых частей, дивизионов, батареи и группы самых разных калибров и мастей. Речь, конечно о командире корабля. Так вот на флоте единственно к кому обращаются, не называя звания, и не взирая на то звание, товарищ командир, так только к командиру корабля. Не знаю, откуда это повелось, документов и особых указаний на сей счёт за долгую жизнь на флоте не слышал, но блюдется это на свято. Традиция. Есть ещё комэски, комбриги, комдивы большие, дивизийные, и малые, дивизионные, они выше по должности командиров кораблей. Их так и зовут, к ним так и обращаются, товарищ комдив, товарищ комбриг. Так что на флоте есть только один командир. Тут конечно надо исключить катерников, которые по сути своей и состоянию души от ОВРы далеко не ушли и вполне подходят к приведённому выше и применённому к ОВРЕ определению классика, у которых все командиры, начиная от командира отделения и выше, званий они не признают. Да ещё таксистов исключить надо. В ОВРе, в отличии от других, уже лейтенант может называться командиром. Настоящим командиром. Вот так. Так вот уходил тот корабль с моими корешками во главе, и у командования не возникало и мыслей в голове о том, что корабль-то, по сути, зелен, кого мы посылаем, справится ли он с задачами в море, не посадить ли на борт старого командира дивизиона или начальника штаба. И корабль там, в океане, прекрасно выполнил все задачи, никого не потерял, ничего по большому счёту не угробил. Вернулся он через 8 месяцев. В чужую базу, до своей же так и не дошли. За три дня собрали, да и отправили к Монерону на выполнение другого дела, искать и поднимать злополучный чёрный ящик и обломки сбитого корейского самолёта. Не успели ни вздохнуть, ни водки вволю попить. Пошли им навстречу, дав жён и детей своих повидать. Дали добро по дороге, завернуть в родной залив. К пирсу не пустили, встали на рейде. Жёны и дети пришли на буксире. Полчаса им дали. Вновь увидели они их только через два месяца, отработав в полной мере поставленную задачу. И это ОВРа, её молодёжь зелёная. И всё это без помпы, какого-либо изумления. Так, обычная работа всего лишь. Орденов и медалей не было.
     На памяти как-то один из овровских кораблей встал с деловым заходом на внутреннем рейде порта Ходейда. Это Йемен, тогда ещё северный, а не единый. Корабль не в составе отряда, один. Последний день пребывания, на следующий день должны сниматься и уходить. Командир проявил слабину. Не всегда при каплейских погонах на плечах уже выработана жёсткость, способность не «понимать» чаяний народа. Устал он от бесконечных просьб офицеров и матросов ещё раз сойти на берег и вкусить местной экзотики. Плюнул на всё, нарушая всё и всея, добро вам. С корабля сошли все офицеры за исключением помощника командира и пары мичманов. Матросы – наполовину, если не больше. Самого командира куда-то увёз помощник военного атташе.
      Надо заметить, что порт Ходейда место коварное. Порой ни с того ни с сего, откуда не возьмись налетает сильнейший шквалистый ветер выбрасывающий корабли на отмель. Буквально год назад один из наших кораблей при таких обстоятельствах оказался на отмели. Повезло. Грунт песчаный, только даванули чуть выступающее за основную линию яйцо подъёмно-опускного устройства. Стащили потом корабль с отмели буксирами. Конечно, скандал после этого был. У командира того корабля на кителе уже и дырка была под орден проколота. Все задачи боевой службы выполнялись безукоризненно, даже с некоторым блеском. Тот шквал и орден накрыл медным тазом, и дырку под него заштопал намертво. Представление завернули.
      Часть экипажа, вернувшаяся ближе к вечеру со схода, корабля на прежнем месте не увидела. Подвёз и помощник атташе командира к этому времени. Его чуть не хватил инфаркт вместе с кондрашкой. Через час ожиданий, сомнений, версий: от захвата врагами до угона оставшимся экипажем, - попыток выяснить суть дела у местных арабов увидели заходящий на внутренний рейд порта свой корабль. Он встал на прежнее место якорной стоянки. Разобрались... История прошлого года повторилась чуть ли не один в один. Шквал, якорь пополз по песчаному грунту, корабль потащило на отмель. Помощник немедленно сыграл аврал. Запустили машины, подрабатывая ими на ветер, выбрали якорь и помощник командира, старший лейтенант, с остатками экипажа ушёл, спасая корабль, на внешний рейд. Вот она ОВРа, плоды её воспитания, способность принять решение. Не могу себе представить, что это мог бы сделать человек в подобном возрасте и звании, но воспитанной в других флотских структурах и организациях.
      В ОВРе раньше чем где-либо воспитывается и способность брать на себя ответственность. При этом никто не видит в этом что-то сверхъестественное, относится к этому как к чему-то обыденному. Только с возрастом приходит осознание этого. Корабельный штурман, третий год на флоте, был в экипаже как-то не очень почитаем. Многим казался он странным. Вспыльчив он был, порой по пустякам, иногда и просто так без всякого на это повода. И обидчив он был. В своей обидчивости совсем непредсказуем, так как причиной обиды могло быть что-то такое мелкое и совсем незначительное. Таким он и остался в памяти многих. Вместе с тем ему можно было поручить любое дело, даже к штурмании совсем не относящееся, и быть уверенным, что он его исполнит в самом лучшем виде. Точно было ещё одно: штурман он классный, к делу своему относился с трепетом и любовью, это уже было видно и понятно в искусно отточенных карандашах, отточенных именно лезвием, а не разными там точилками или ножами, вымоченных особым способом резинках, всегда под рукой находящейся мелкой шлифовальной шкуркой. Как-то столкнулся с ним уже во времена его пребывания в запасе.  Понадобилась какая-то карта, и он, пенсионер, работник флотской гидрографии её разыскал. Вынес он карту, свёрнутую в рулон. В моих руках был небольшой кейс и надо было карту просто сложить. Он всё понял и сказал сакраментальную фразу, характеризующую его от и до: « Извини, карту сложить не могу. Рука не поднимается». Корабль стоит на Дахлаке. Тут же и многоцелевая атомная лодка с Северного флота, прибывшая в район послужить, между делом америкосов на вшивость проверить, обогнув мыс Доброй Надежды. Под вечер выходить обоим. Корабль идёт в сопровождение лодки до места погружения и начала её очередной автономки. Корабль впереди, за ней в кильватер лодка. Надо заметить, что район плавания в районе Дахлака совсем не прост: до чистой воды множество мелких островков и песчаных отмелей. Недавно кто-то из подводников грунта уже касался. Командир с помощником и замом на шлюпке ушли к подводникам согласовывать план совместных действий. Вернулись за час до назначенного времени съёмки. Никакие. Всё согласовали, при этом, похоже, сил своих не рассчитали, не сделали поправки на 40-ка градусную и более в тени жару и перебрали. Из шлюпки всех троих выгружали в прямом смысле слова. Зам ладно, можно обойтись. Но вот допущенные к управлению кораблём командир с помощником это круто, когда уже сыграно приготовление и меньше чем через час надо сниматься. Начальники в койках. Что там на лодке неизвестно. Ну там разберутся. Вон наблюдали их швартовку. Так что на носу, что на корме в швартовых командах на пилотках матросских капуст не наблюдали, одни крабы, то есть офицеры и мичмана. Так что начальников там как собак нерезаных, одних майоров точно с десяток наберётся. В ходовой рубке корабля «военный совет». Штурман, минёр и механик. Первые два ровесники, третий год на флоте, последний же только второй, ещё лейтенант. Вопрос один – что делать? Уже совсем скоро начнут дёргать по поводу задержки со съёмкой. Доложить, что корабль вести некому, значит подвести своих командиров под снятие. Здесь, на боевой службе, чикаться не будут. Механик предложил резко поломаться, что и как поломать он найдёт, потом будет долго устранять возникшую неисправность, глядишь и командир отойдёт. Старшие товарищи сходу отвергли предложение. За лодкой Москва присматривает. Через час-полтора точно кого-нибудь из местных начальников пришлют разбираться, а командир никакой. Надо сниматься и идти. Только это может спасти командира и помощника, зама в прочем тоже. Минёр с механиком вопросительно посмотрели на штурмана. Тот всё понял. Думал минуту, махнул рукой: «Снимаемся и идём». Снялись и пошли. Корабль вёл штурман, прокладку минёр. И всё по уму, соответствующие команды, своевременные радиодонесения, штурман умудрялся подводникам давать рекомендации, предупреждал об опасностях, и никому невдомёк было, что командования корабля в ходовой рубке нет. Под утро в рубку поднялся командир. Осмотрелся. Открытое море, корабль идёт, в кильватере лодка, всё нормально. Глянул на карту, посмотрел место корабля на ней и курс. Всё понял командир. Крепко пожал штурману руку, сказал спасибо и пообещал по гроб жизни поить водкой.
      Вот такая она, ОВРа, всеми нелюбимая, порой даже презираемая. Вот её бестолковая, бездарная, наконец, просто сраная суть.


542-я СТАТЬЯ.

 
      В клубах пыли на пирс вылетел УАЗик. На номере очко – 00-21. Еще машина не остановилась, как на всех кораблях, ошвартованных у пирса, ютовые начали давить на кнопки звонков. Вразнобой и разноголосо звякнули они свои положенные пять раз, руша идиллию воскресного дня. Началось в колхозе утро... Появился главный колхозный бригадир. Комбриг появился.
      Голос Пугачевой, выдававший из корабельных динамиков по верхней палубе на всю округу – так же как все, как все, как все …- оборвался на полуслове вдруг заевшей пластинкой, так и не успев попросить себе счастья. С верхних палуб тут же, как ветром, сдуло народ и занятый делом, и праздно шатающийся. Напряглись все, даже команды, состоящие исключительно из членов профсоюза, гражданских то есть, тыловских буксиров, стоящих здесь же у пирса и не подчинённых вдруг появившемуся начальнику. По коридорам уже неслись на ют дежурные, вслед за ними одетые командиры кораблей или старшие на борту, не одетые, расслаблявшиеся в тапочках и негляже в своих каютах, экстренно одевались, вставляли ноги в башмаки и вперед, прыжками на ют, не успев даже зашнуровать ботинки и застегиваясь на ходу. Из тех же, кому по штату встречать комбрига не положено, срочно одевались, опорожняли пепельницы от окурков и прятали их, некурящего комбрига это раздражало страшно, заправляли койки, уничтожали следы случившегося ночного разгула и разврата, разминали свои физиономии после ночного бдения. На мостики вылетели дежурные сигнальщики с флагами бригадирского ранга и в спешном порядке пристопоривали их клевантами к стеньговым фалам. Вот сигнальщики уже готовы, застыли в ожидании. Как только нога комбрига ступит на палубу какого-нибудь корабля, на нем сразу до места будет вздернут его флаг. Везде беспокойство, учащенное дыхание и сердцебиение, дрожь в поджилках, стремление несуществующей матки опуститься вниз до самой палубы. У всех один вопрос: куда он направится, кого драть сегодня будет, кому так повезет… И мольба: хоть бы не к нам…
      Машина встала у избушки выдачи на корабли воды. К ней подлетел дежурный по бригаде с вздернутой к козырьку ладонью, оглашая округу истошным воплем: «Смирно!». Можно было и не орать, все уже давно, после третьего звонка сразу без команды приняли положение «Смирно», включая и тех, кто глубоко в трюмах отрабатывали свои наряды на работу. Комбриг махнул рукой и, не слушая доклада, устремился к борту, стоящего у торца пирса морского тральщика с бортовым номером 719. На корабле все по боевому напряглись, на всех остальных облегченно вздохнули, расслабились без команды «Вольно».
      По обыкновению своему комбриг, как молодой, не смотря на свои совсем не малые габариты и обычно некоторую медлительность, взбежал по трапу, отдавая честь флагу.. Красное полотнище с военно-морским флажком в левом крыжу и одной звездой на красном полотнище взлетело до места.
- Смирно! Товарищ комбриг, командир морск…, - попытался представиться комбригу командир корабля.
     Комбриг, не говоря ни слова, обогнул командира и устремился к двери надстройки. Командир растерянно опустил руку, с недоумением развел их и, забыв дать команду «Вольно», засеменил за ним, уже то холодея, то потея, судорожно соображая что не исполнено, где и на чем прокололся, кто и как залетел… Неожиданное обстоятельство встречи комбрига вышибли из памяти доклад помощника о вчерашнем неожиданном визите его на корабль. Поэтому никак и не мог найти ответа, и от этого всё больше напрягался.
      Комбриг, нигде не задерживаясь, проскочил до каюты командира. Тот за ним. Вошел, сел в командирское кресло, раздражённо снял фуражку и швырнул её на стол. Перед ним застыл навытяжку командир…
- Ну, что ко-ман-дир…- зловеще и у угрожающе начал цедить сквозь зубы комбриг.
Дальше из-за дверей начал слышаться нарастающий рев, сопровождаемый топотом ног по палубе, ударами рук по столу. Комбриг топтал… Нет, драл… В общем любил командира. Страстно и самозабвенно…
      Звуки, вылетавшие из командирской каюты, начали растекаться по всему кораблю, заполняя его, доходя до самых удалённых шхер. Ещё до их появления, как только за командиром закрылась дверь каюты, помощник с механиком на цыпочках спешно покинули офицерский отсек. Зам со штурманом и минером проходить мимо командирской каюты не решились. Отсек покинули срочным порядком через люк над кладовой сухой провизии. При этом даже субординацию не соблюли: зама вперед не пропустили, - он вылез последним. В общем, в момент все трое были уже на верхней палубе. Всякий прочий люд тоже начал прятаться по постам и всяким там шхерам. Начальники офицерского и мичманского звания по корабельным понятиям вроде бы в народ не входящие, так как койки их были совсем не в кубриках, да и пищу они принимали за отдельным баком в кают-компании, тут как-то в народ влились, соединились и сплотились с ним. От греха подальше. Хоть комбриг ничего и не говорил по поводу того, что кто не спрятался, он не виноват. И разговаривали, даже в кормовых отсеках на значительном удалении от каюты командира, исключительно шепотом. Небольшое отвлечение…
      Вообще на флоте прячутся все, в прятки, так сказать играют: вот здесь на корабле от комбрига порятались, комбриги тоже прячутся, правда, уже от начальников еще более высокого ранга. Начальник их начальников то же. Примерно в эти же годы два комбрига, зашхерились на сетевом заградителе, и пока флот тряс Главком со своими нукерами, они бороздили морские просторы, конечно осуществляя боевое управление своими силами, выполнявшими, конечно, боевые задачи. Никак не хотели они появиться перед очами многочисленных проверяющих. При этом на корабле периодически «выходили» из строя то машины, то связь, не позволяя исполнить приказание командного пункта флотилии подойти к пирсу. Вернулись они в базу и ошвартовались только тогда, когда Главком улетел к себе в Москву. Уместно заметить, что со временем стали они многозвездными флотоводцами в прямом смысле слова, один самым главным флотским начальником в одной стороне света, другой самым главным над всеми четырьмя сторонами света, правда, уже не советского, а российского флота. Имен называть не будем по понятным соображениям. Они должны это помнить…
      Ну, это так кажется, что попрятались. На самом деле у всех в раз возникли неотложные дела, которые надо было исполнить незамедлительно, исключительно в целях поддержания, нет, существенного повышения боевой готовности корабля. И все дела ниже палубы, на которой сейчас стоит комбриг. Вразнобой залязгали закрываемые люки категории «П», задраиваемые по приказанию. На сей раз они закрылись без приказания. Даже большие и тяжёлые, ведущие в кубрики и машинные отделения, задраиваемые, исключительно, по тревоге да и то с большой неохотой. С шорохом провернулись маховики задраивающих устройств, задрайки, вошедшие в свои пазы на комингсах люков глухо стукнули…Все задраились. Наглухо. Без криков и понуканий. Сами не выйдут. Только, в соответствии с маркировкой люков, по приказанию то есть. Уйдет комбриг, тогда в нарушение корабельного устава, без приказания. В гиропосту, где место по расписанию только электрика штурманского, рулевые и сигнальщики. И не только, в гирояме вся штурманская боевая часть во главе со своим начальником. Комендоры в носовом погребе. Минеры в тральной кладовой. Мотористы, электрики, трюмные в своих машинных отделениях. В руках одних уже ветошь и инструменты. У сообразительных уже вымазаны руки, у самых сообразительных и лица то же. Другие, достав из нагрудных карманов свои дацзыбао, книжки боевой номер, повторяют про себя шевеля губами обязанности по тем или иным расписаниям. Не приведи господь, комбриг зацепит и спросит. Только коку некуда деться от кипящих бачков и шкворчащих сковородок. А ещё дежурному по кораблю, затихшему в своем дежурном очкуре и спешно заполняющему вахтенный журнал. И ютовому, стоящему у трапа. Что народ… Громкое буйство комбрига дошло и до существ мышлением человеческим не обладающим. Корабельный пес забился под стол в ПЭЖе. Если бы был способен прыгать по вертикальным трапам, наверное, тоже бы укрылся где-нибудь ниже палубы. Пёс один там. Дозорный по живучести, оставив его за себя, срочно побежал обходить помещения корабля, хоть ещё не просохли чернила записей по проведённому минут двадцать назад обходу. Кошка забилась в кранец с водяными шлангами на рострах. Крысы и тараканы, в списках экипажа не значащиеся, но с ним живущие и столующиеся, тоже затихли. Стайка корюшки, ищущая пропитание у борта, испуганно отпрянула и ушла в глубину. Сидевшие на реях мачты чайки сначала насторожились, покрутили головами, а потом, дружно взмахнув крыльями, улетели вдруг по возникшим экстренным делам.
Вот так, появился всего на всего капитан 2 ранга и наделал вот такой переполох, поставил всех по стойке смирно. Это флот. В училищах этих капитанов 2-х рангов, в прочем 1-х тоже, как собак нерезанных. Народ ещё думает при встрече с ними махнуть ли им рукой в воинском приветствии, оторвать ли задницу от баночки и привстать, когда они проходят мимо. А тут всё иначе. Тут и каплеи напрягают. Флот то флот, да и он разным бывает. В соседней бухте дивизия атомоходов. Там и капразов предостаточно, про капдва и говорить нечего. Там на них так беспокойно точно не реагируют. ОВРа тут. Тут так. На всю бригаду всего два капдва, комбриг да начпо. Правда, ещё четыре должности в наличии, да занимающие их звёзды эти ещё не выслужили или же ещё не достойны их.
      Напор комбриговской любви держал один командир, брошенный своим экипажем. Он молча стоял перед комбригом, сосредоточенно следя за траекторией полета струй фонтана его слюней, мелькающим перед его лицом раскрытым корабельным уставом, чтобы во время сманеврировать и увернуться. То потел, то краснел, то бледнел.
- Ты, видишь? Ты, понимаешь… - тряс уставом комбриг, тыкая пальцем в одну из его статей.
     В голове есть аргументы в оправдание свое. Есть, что сказать. Но молчал и как - то отрешенно смотрел на начальника. Опыт его более чем четырехлетней службы на действующем флоте говорил о том, что лучше молчать. Полемика здесь совсем неуместна. Его аргументы восприняты не будут, а только усугубят дело, затянут этот любовный процесс. Вздыхал, ждал конца, что бы наконец раскрыть рот и выдать комбригу дежурное: так точно, есть, виноват, исправлюсь…
- Для кого он написан? Устав писан кровью! Здесь весь опыт корабельной службы и жизни. – изрыгал яростно комбриг, - Вот, статья 542-я! Чёрным по белому…
Не более 30%. Не более!!!
- Да все уже давно и всем ясно. Последний матрос это знает. Ну, пролетел, как фанера, из-за мелочи этой. Что теперь, на рее шкертануться, - думал про себя командир, отрешенно глядя на комбрига, уже не вникая в его слова,- Чего тут рассусоливать. Исправимся. Больше не допустим.
Комбриг не унимался.
- А, ты, подумал как обеспечивать постоянное и полноценное поддержание готовности корабля? А если внезапно поставленная задача? – все больше распалялся комбриг, - А если внезапное нападение противника? Как ты будешь выводить корабль из-под удара?
- Как, как? Каком к верху, - думал про себя командир, глянув на часы, - Уже полчаса дерет, когда у него хрен только затупиться.
- А, если резкая перемена погоды? И надо будет срочно сниматься и выходить на рейд! Норд-ост задует. Ты, знаешь, что здесь стоянка при норд-осте не только опасна, вообще не возможна, - между делом продемонстрировал комбриг знание района, - и при этом личного состава не хватает.
- Я, то знаю. Ты здесь первый год, а я пятый, - про себя отметил командир,- И первая моя «Машка» в 81-м при норд-осте загнулась. В отпуске был. Лучше бы штурмана своего флагманского дрючил, чтобы прогнозом занимался, а заодно и начальника штаба своего, он тогда на мель корабль посадил. Дрова в результате… Вон, за диспетчерской остов сожженного корпуса.
- А, если пожар, поступление воды? Тогда что? Кто за живучесть бороться будет, - все никак не унимался комбриг…
      Долго драл комбриг командира, похоже, сам устал. Наконец-то закончил процесс. Вытер пот со лба, явно испытал чувство глубочайшего удовлетворения. В прочем вряд ли достиг глубочайшего. Вон собрался на ту сторону бухты ехать, в Норд-ост на береговую базу, там, может быть, дойдет и до глубочайшего, отодрав командира базы. Комбриг ушёл, объявив командиру очередной то ли строгий, то ли строжайший выговор с «занесением» в соответствующую карточку, заодно оргпериод на неделю кораблю в целях организации увольнения личного состава и схода офицеров и мичманов на берег. Сходам дробь. К 22 часам план оргпериода на стол. Слава богу, еще комдив под раздачу не попал. Перед подъемом флага снялся и на 711-м и в море ушел. Жалко деда, и так его уже бригадир задрал. Дней десять квасил с тоски, по пароходам прятали. И начальник штаба дивизиона к счастью своему с одним из кораблей дивизиона в Стрелке завис.
      После таких разборов наступает полная апатия, и все желания одной направленности: послать все и всея на…, в…, к…, за…, в общем в разные там места и направления, высоко вверх, глубоко вниз, только от себя подальше. А еще плеваться, материться, наконец, просто принять на грудь спирт в количестве позволяющем забыться. Командир сел в кресло, взял в руки устав, закрыл его и, с остервенением, запустил им в дверь каюты. Выудил из пачки папиросу, закурил…
- К о з з е л, - процедил сквозь зубы, подводя итог произошедшего, и глубоко затянулся.
      Корабль тем временем оживал. Лязгали открываемые двери и люки, народ вылезал из своих шхер. Стали слышны голоса, они набирали силу, смех, топот идущих и бегущих. Собака и та голос подала. Вот ушел человек и столько радости, и жизнь началась, обычная, давно сложившаяся.
      В дверь командирской каюты стукнули. Командир поднял глаза. Вошел зам, за ним протиснулась и кошка.
- Товарищ командир, добро кино народу закрутить? – задал вопрос зам.
В голосе зама сочувствие, других вопросов нет. Спрашивать, только травить.
- Давай, - командир кивнул заму, - Пусть помощник зайдет. Будем бригадиру план оргпериода рожать.
      Да, пролетели вчера... 542-я статья корабельного устава гласит, что норма увольнения с корабля на берег матросов и старшин срочной службы не должна превышать 30% общего наличного состава. Норму вообще-то устанавливает комбриг. Ну, поскольку его указаний на сей счет не было, значит 30 % и ни грамма, ни сантиметра больше в глубь, в ширь, вправо, влево. Да, 30%, а то у некоторых с арифметикой не все ладно, считают одну треть, а одна треть это 33,3333…%. И это существенно, так и погореть можно. Вчера с борта из наличных 54-х бойцов, сошли в увольнение 17. А 30% - это 16,2 человека. 0,2 - это не человек, а только часть его, и она, часть, отдельно от целого существовать не может, тем более обслуживать боевой пост по боевой тревоге, при борьбе за живучесть корабля и его съемке с якоря и разных там бочек и швартовов. Значит норма – это 16 человек. Так комбриг растолковал. Устав то написан, но ведь как уж принято у нас в Рассее-матушке, надо толкование дать, чтобы не было разночтений, а было единое понимание сути. Да и где бойцы были то? Вон в базовом матросском клубе (БМК), что на сопочке стоит, на танцах, меньше километра до туда по пыльной дороге, нормальным шагом 10 минут. Всё по уму было: заинструктировали народ на смерть, разными карами запугали, отправили не одних, старшим мичмана определили, чтобы народ не заблудился, не усугубил чего-нибудь запретного, строем как положено… Бербазовские да тыловские матросы те да, как стадо, не управляемы и ничего.
      В суточном плане бригады субботний день был определен как парко-хозяйственный, каких-нибудь там проверок назначено не было. Похоже, комбриг сам себе задачу вчера поставил проверить организацию увольнения матросов и старшин и схода на берег офицеров и мичманов. Наверное, так, живет не по плану, который сам и утверждает. В плане после 18.00 нет ничего, по логике море на замок закрывалось. У комбрига на уме одно только – служба, и плевать выходной ли день или другой, какой-нибудь проходной, и «счастливый», время вообще не наблюдает, ночь-полночь, всё ему едино. Флагмана уже на автомате в воскресенье к 8.00 появляются в штабе, кучкуются в рубке оперативного, появляется комбриг, начинается утренний доклад и, вперед, полноценный рабочий день, в лучшем варианте, по случаю выходного дня, часиков до 18-19. Вот такая жизнь у комбрига, а значит и всей его паствы. Лучше бы, как прежний комбриг, по вечерам в преферанс с флагманами играл или шило жрал, разбавленное и нет. Нет же, в карты не играет, водку не пьет.
      Появился на корабле где-то после 21-го. Командир минут за двадцать до его появления сошел с борта и пошёл домой. К счастью на глаза бригадирские не попался, через болото по дощатому тротуару пошел, а не по дороге, а то точно бы тот его обратно на корабль завернул. И крутил комбриг помощнику мозги чуть ли не до нулей часов. Так корабль в ППРе. Дежурств никаких. Понятно. Где командир? На сходе… Кто добро дал? Комдив. Так, нормально, все по закону. Кто за него? Помощник. Допуск к управлению кораблем у него есть? Есть. Хорошо. И со 167-й статьёй полный порядок в части несовместимости с должным исполнением своих ответственных обязанностей частое оставление корабля помощником. Значит, помощник обязанности свои исполняет должно. А то, как же, помощник – это цепной пёс корабельной службы. Постоянное пребывание его в корабельной будке, да ещё на цепи, длина которой позволяет залезть в самую дальнюю корабельную шхеру, дойти до трапа, сойти на пирс, чтобы мог осмотреть корабль с берега, но не дальше, делает его злым, более свирепым, порвёт всех. Спустить его с цепи, на берег отпустить, так пригреется под боком у жены, расслабиться, подобреет, лаять и кусать всех перестанет и пойдёт тогда вся корабельная организация прахом. Хороший помощник – это злой помощник. Неблагодарная должность, надо заметить. Всё на нем, а если корабль ухожен, вылизан, экипаж отработан, то командир хороший, а если везде бардак, то однозначно плох помощник, а командир вроде бы и ни при чём совсем. Вот такая правда флотской жизни. К сидящему на корабле помощнику нужен ещё сидящий механик. Где механик? На борту! Сюда его. Ага, живой, к тому же трезвый. В спецовке, руки грязные. Работает, молодец. Ну что, 537, 540-я статьи исполнены. А ну-ка, расход остальных офицеров на сегодня? Из шести штатных и наличествующих по списку на корабле четверо. Две трети это сколько будет? Шесть умножаем на двойку числителя, делим на тройку знаменателя, ага, посчитал в уме комбриг, четыре человека могут сойти. А тут, на два больше. Это хорошо, точно они не лишние. Мичмана? Из живых пяти на борту четверо. Ну что. С 536-й статьей все нормально. Матросы и старшины? Так, суббота, день увольнения по недельному распорядку. Моих указаний не пущать не было. Все ясно, право имели. Когда уволились? После ужина. До скольких? До 23-х. Не нарушены 534, 544 статьи. Книгу увольняемых на стол. Так пронумерована, прошнурована и скреплена печатью, как положено – для пакетов, список увольняемых на сегодня в наличии, помощником подписан. Все честь по чести, порядок и по 546-й статье. И не ухватить их за цугундер, выскальзывают. Идем дальше…А сколько человек уволено? Вот, 17 человек. По списку у вас на корабле? Ага, 54 человека. Комбриг составил пропорцию соответствующую, как положено иксом искомое определил, составил уравнение, из которого вытащил неизвестное, столбиком помножил, в уме на сто разделил… 16,2… Еще раз проверил, 16,2… Что это такое! Бардак! Копать дальше не стал, нашел, что искал. В его руках и речах забился несчастный помощник командира, проклиная свою несчастную долю…Слава богу, что еще уволенный народ вернулся вовремя, да еще с джентльменским зазором, за 15 минут до истечения времени, в полном составе, без недоразумений типа алкогольного амбре или расквашенных физиономий, в случавшихся регулярно драках с тыловскими и бербазовскими матросами, чувствовавших себя хозяевами на берегу, во главе со старшим, строем, правда без песен.
      Во всем можно изъян найти. Как говорят, можно и до столба, до…, дотрахаться в общем. И случись спустить с корабля 16 человек, а не 17 как было, возможно комбриг существенно бы расширил горизонты толкования статей корабельного устава, и начал бы считать 30% рулевых, сигнальщиков, метристов всевозможных. И попал бы: рулевых по штату двое, сигнальщиков тоже, электрик штурманский один, метрист штурманский тоже один… Как тут из них 30% вытащить? Выход, конечно, есть: сидеть этим штучным специалистам, как пробкам в бутылке, вечно то есть. Исход мероприятия был заранее предопределен, это уж как пить дать.
  Ну что, поставленную самим себе задачу комбриг успешно выполнил. Раскопал, ущемил, вдул, тем самым существенно повысил боевую готовность одного из кораблей своего соединения, навел твердый уставной порядок.
В 22.00 командир с планом оргпериода стоял в предбаннике комбриговского кабинета. За дверями кого-то драли, несмотря на поздний час. Вышел потный, красный начальник узла связи… К 00.30 план оргпериода был откорректирован и утвержден.
- Ты, куда командир? Домой? – спросил комбриг
До дома метров двести от кабинета комбрига, а если через забор в районе гаража, то всего сотня…
- Нет. На корабль, - процедил, сквозь зубы командир, представляя уже свой почти двухкилометровый переход до пирса по пыльным деревенским дорогам.
- Вот это, правильно, - отметил комбриг.
      А через несколько дней, в ходе организационного периода по отработке организации увольнения на берег матросов и старшин, схода, туда же, на берег, офицеров и мичманов, самым наглым образом, в более вопиющих масштабах, была нарушена не только 542-я, но и 536, 537, 540-я статьи устава, тем самым кратковременно подорвав боевую готовность корабля. Правда, опять нашлись люди, которые это вопиющее безобразие поправили… И это был уже не комбриг.
Корабль организовывался, нет, не правильно. Корабль же это просто архитектурно сформированная железяка, на команды совсем не реагирующая. Экипаж организовывался. Впрочем, возможен философский спор относительно этого определения. Корабль без экипажа это просто лохань, кастрюля, коробка. Экипаж же без корабля, уже не экипаж, а так, рота, батальон, просто стадо. Ну не будем придираться к словам. Корабль-экипаж организовывался, да ещё вместе с этим одновременно готовился к вояжу в далекие южные моря, аккурат в московский часовой пояс, на солнышке погреться, тут зима на носу, себя показать, на людей посмотреть. На курорт в общем, именуемый на флоте службой боевой. Месяцев так на 8-9. Куча бумаг налопачена, полбочки спирта на борту, в кладовой лежат комплекты тропической формы: синие куртки с короткими рукавами, шорты к ним, пилотки с бейсбольными козырьками, тапочки с дырками… И много чего другого. После окончания утреннего проворачивания, народ построили и развели на корабельные работы.
      В каюте корабельного механика появился его начальник, дивизионный механик. Маленький, гавнистый, с шилом в заднице…Переговорили, предъявили друг другу претензии, так чуть-чуть поорали, определились с планом работ… Механик убыл в местный техотдел, разбираться со своими заявками на ЗИП и расходное имущество, в топливной службе визировать чеки на получение топлива, масел и обговорить время заправки, да и между делом домой забежать, посчитать своего единственного сына на всякий случай, а то сидит на корабле безвылазно уже порядка двух недель. Дивмех же влез в спецовку и пошел в носовое машинное отделение регулировать газораспределение перебранного дизельгенератора. Мотористы в машине во главе со своим командиром отделения. Дело не заладилось. Все как всегда… Валоповоротка раздолбана, вместо нее собрались проворачивать дизель обычным ломом. Как тут по маховику градусы поворота коленвала выбирать и ловить. На торцовом ключе для резьбового зажима регулировочной втулки распредвала шлицов практически нет. Попробуй им зажать. Выход есть: зубило, раздолбанный молоток. Где техническая культура эксплуатации, маму вашу. На вилке для отжатия замков клапанов центральный штырь сломан, на щипцах проворачивания тарелей пружины между рукоятками нет. На щупе в живых несколько пластин, самая минимальная на 0,25. Ну и с таким инструментом попробуй набери положенный зазор в 2,34 + 0,1. Наконец и переноска, с расползающейся изоляцией кабеля от регулярного купания в соляре, без вилки, с разбитым плафоном и патроном, втыкаемая в сеть 127 вольт вместо положенных 24-х. И не горит к тому же. Дивмех завелся с полуоборота буквально. Разорался. Заматерился, поминая маму, папу, способ зачатия, место выхода на свет… Затопал ногами по паелам. Начал швыряться гаечными ключами. В конце концов обозвал всех козлами драными, баранами безмозглыми, чурками тупыми, дал на всё про всё 10 минут, чтобы приволокли в машину нужный и в нормальном состоянии инструмент, при невозможности за эти 10 минут этот инструмент сделать и родить… Мотористы, мешая друг другу, устремились к трапу исполнять приказание. Пыхтя от возмущения, дивмех пошел в пост упраления. Взгромоздился на винтовой стул перед конторкой. Тем временем по кораблю полетели короткий в сочетании с длинным звонки. Большой сбор... Да, флотская организация, как женская м…, в общем революция. Развели же на работы недавно. Делать что ли нечего.
- Ну, мех, сволочь усатая, завалил все дело на корню, - пыхтел дивмех, - придет, вдую по самые помидоры.
     И он начал сбор материала для запланированного «полового акта»… Включил тумблер сигнализатора путевого маслофильтра, повернул рукоятку ключа «Контроль». Все лампы, как им положено загорелись. Хорошо. Щелкнул переключателем контрольного щита. В машине раздался характерный щелчок, щит засветился одним красным глазом, потом еще один щелчок, загорелся зеленый глаз. Ткнул несколько раз кнопку, наслаждаясь звуками щелчков стоп-клапана. Работает. Крутанул рукоятку ключа, четыре красных глаза засветились. Выключил щит.
- Да, голыми руками меха не возьмешь, - уже как-то теплея, подумал дивмех о сволочи усатой.
Ну в поисках своих не остановился. Окинул взглядом приборы. На каждом из них помечены красной чертой пределы параметров работы. Висит аккуратно исполненная таблица контрольных параметров, в рамке, под плексом. Выскальзывал механик из рук своего начальника, несмотря на то, что тот руки канифолью натер.
- А в журналах что у нас, - все еще не сдавался дивмех.
     Взял журнал главного двигателя в дермантиновой обложке. Раскрыл его. Пронумерован, прошнурован. Образец есть, мехом подписан, даже им самим, дивмехом, утвержден. В образце предельные параметры, как положено, показаны, да ещё выделены красным цветом. Всё грамотно. Параметры… Грузит машину строго по температуре воды и масла. Перепады по температуре воды и давлению масла в норме. Прожигает машину своевременно. Японский бог, и подпор в бачке держит. Смотри-ка и наработка ведется, раздел ППО заполнен. И каждый лист механиком подписан. Ну а то, что листы журнала грязные, не беда. Документ то рабочий.
- Да, отличник Игорек, моя школа, - совсем уж забыл причину своего недавнего раздражения дивмех и бросил взгляд на висящие на переборке часы, - маму вашу, прошло 15 минут, а этих маслопупов до сих пор нет. Задницы порву на миллион еврейских Давидовых знаков. Ну, мех, распустил народ, ну появишься, я тебя трахну, - снова вспыхнул возмущением механический начальник.
      Дивмех направился из поста в машину, бурча всевозможные ругательства, нормативные и нет. Раздраженно согнулся, ткнул пальцем в «корытце» под контрольными улавливателями нижних блоков, сухо, заглушка масломерного щупа на реверсивной муфте отвернута и висит на проволочном поводке, сунул щуп, вытащил, масло ниже риски. Все больше распалялся, соблюдение и безукоризненность содержания двигателя уже не радовала. Заглянул под газосборник, пробка отдана, на проволочной дужке висит консервная банка. Глянул на часы, уже 30 минут как эти уроды ушли за ключами.
- Да, епона мать, я что им, хрен в стакане. Ну суки, ну зелень подкильная, - окончательно рассвирепел от такой непочтительности к своей персоне брошенный мотористами дивмех, схватил с верстака порванный топливный шланг и, размахивая им, устремился вверх по трапу. Цель: найти, растерзать и поубивать к чертовой бабушке.
      На корабле гробовая тишина… В коридорах никого. В ПЭЖе ни живой души. Напротив, на камбузе, кок один. Спустился в кубрик БЧ-5. Там на койке нижнего яруса одна свернувшаяся в клубок кошка. Вышел на верхнюю палубу. Одинокая фигура ютового…
- Что такое. Сдохли что ли все, - плюнул под ноги и быстро пошел в офицерский отсек.
А там один помощник командира в своей каюте за бумагами.
- Коля, что за х…я (хреновина, конечно). Послал мотористов за ключами, а те, суки пропали на х… (хрен, конечно). 1-й ДГ надо отрегулировать да и закрывать его к черту, - возмущенно атаковал помощника дивмех.
- А, ни кого нет. На борту я, дежурный по низам, дежурный по БЧ-5, кок и ютовый, - спокойно сказал помощник.
- Не понял. Куда все делись? – растерянно протянул механический начальник дивизиона.
- Команда была всех гнать в госпиталь на флюрографию. Командир сам народ повел.
- И кто такой умный у нас, хрен ему в глотку? – прорычал вопрос.
- Кто, кто? У нас один Д Артаньян, остальные козлы. Бригадир, конечно.
В прочем, можно было и так догадаться.
- Как это? Тут работы не впроворот. С ДГ не закончили, форсунки на правой машине не опрессованы, котел разобран, рефмашина не заправлена… - механический рев нарастал, хотя помощник совсем здесь не при чем, - Через неделю в Стрелок переходить под проверку флотильскую. Что, на картинках легких пойдем?
- Ну … - дивмех захлебнулся слюнями возмущения, проглотил их, - Сука! – и дальше,- …., - за многоточием ( съэкономим время и бумагу) вся душевная боль, ярость, эпитеты, синонимы, антонимы в адрес комбрига, жизни, организации службы и службы вообще… Загорелся, нагрелся, плюнь, зашипит. Выскочил из каюты помощника, зашел в каюту механика, всунул в рот папиросу и нервно забегал по каюте. И все бормотал: «Ну сволочь, ну сволочь…, - кончились слова.
Японский городовой, до госпиталя километра два будет, а то и два с половиной, - подумав, вспомнил, что дней несколько назад комбриг нещадно отодрал за сход народа командира с помощником, его забубенных корешей с первых дней службы на кораблях, - До БМК и километра не будет. Ну, вы сейчас у меня попрыгаете, - сунул окурок в пепельницу и, с почти готовым решением выскочил из каюты.
Бегом добежал до рубки дежурного. Выгнал дежурного по низам погулять по кораблю. На столе аппарат проводной телефонной связи. Взял трубку и с яростью крутанул ручку.
- Трилогия, - приятный голос телефонистки, явно недавно заступившей на вахту и не уставшей еще от криков, матюгов.
- Оперативного, - прорычал дивмех без обычного будьте добры или пожалуйста.
- Соединяю, - уже несколько обиженно ответила телефонистка.
- Оперативный Трилогии, - раздался в трубке спокойный голос флагманского химика, заступившего недавно оперативного.
Не догадывается, бедолага, что сей час он прыгать начнет.
- Дивизионный механик дивизиона тральщиков …, - представился, а потом прорычал быстро, без знаков препинания, - Пожар в кормовом машинном отделении МТ-758, - тут же добавил уже без рыка, с издевкой, - А личного состава на борту нет…
Бросил трубку, выдернул провода. Вышел на палубу, закурил. Курил не спеша, смакуя. Улыбался, рисуя в воображении картину начавшегося переполоха. Отбой давать не спешил. Пусть все, гады, в том числе и комбриг, осознают, прочувствуют важность, вот так на практике, на крови, так сказать глубоко осознают важность, практическую суть отдельных положений корабельного устава. Не заиграться бы, хватит, а то оперативного кондратий хватит. Дивмех затянулся, выбросил окурок за борт и направился в рубку дежурного. Вставил вырванные провода в аппарат, крутанул ручку, снова выходя на оперативного.
- Дивмех…, - перебиваемый по аварийному ошалелым криком оперативного, продолжить не успел.
- Что горит, как горит? – кричал в трубку, обычно спокойный, несуетливый флагманский химик, а теперь, наверное, поддерживающий не существующие у него женские гениталии, стремящиеся опуститься вниз, до самой палубы, - Что делается по тушению?
     Дивмеху хотелось сказать, что горит хорошо, ярко, еще раз злорадно добавить, что личного то состава нет, тушить некому, все , аллес, угробили пароход. Но, задумавшись на секунду, решил, что это уже будет явным перебором.
- Успокойтесь. Все нормально. Извините, я пошутил. Но на борту всего четыре матроса, помощник еще, да я, приблудный, - спокойно проговорил в трубку дивмех, успокаивая оперативного, - Все отправлены в госпиталь. Ведь в любой момент такое может произойти. И какой м… ( чудак, конечно) такую команду дал.
- Пять суток ареста, - ответила трубка уже не голосом оперативного, а голосом м… (чудака, конечно), - Сгниешь на губе у меня, шутник хренов.
Похоже комбриг был уже в рубке оперативного, а может быть в кутерьме начавшейся борьбы за живучесть телефонистка не выдернула комбриговский штырь, запараллелив его.
      О! Напугал ежа голым задом, А в общем все правильно. Сутки заслужены. За сутки обиды нет, наоборот это благо, хоть можно будет отоспаться, отойти от этой предпоходовой суеты, дебилизма и крепчающего с каждым днём маразма. Обида только за то, что дело стало, да не за что отодранных командира с помощником.
- Есть пять суток ареста, - весело прокричал дивмех в трубку, удовлетворенный, как сам комбриг недавно, тем, что ущемил, вдул и тем самым, существенно повысил боевую готовность одного из кораблей его же соединения, нет, даже спас боевую готовность, - Разрешите убыть на гауптвахту? – Хотелось еще спасибо сказать за представляемый отдых, но поостерегся…
- Сядешь, когда скажу. В 22.30 ко мне и мыло не забудь, - закончил комбриг и раздраженно, бросил трубку…
…. По дороге. в клубах пыли, растянувшись по всей дороге бежал экипаж, придерживая в руках полы шинелей, спасать свой корабль. Послышался со стороны деревенского тыла и вой сирены пожарной машины. Командир, чуть полноватый, с прокуренными легкими, финишировал в числе последних. Хлеб свой оперативный дежурный бригады отработал сполна. Разобравшись в происходящем, не отдышавшись еще, командир кореша своего, дивмеха, обозвал не иначе как козлом драным и сволочью. Это так по-флотски любовь выражается.
Да. Не задался день. Флюрографию сорвали, дизельгенератор не отрегулировали, дивмеха не посадили, кто-то же должен работать, нечего отдыхать.
      Вот так, за каких-то несколько дней два раза самым наглым образом корабельный устав нарушили. Бардак одним словом. Флотская организация еще это называется. Потом все наладилось. И флюрографию все благополучно прошли, дырявых легких обнаружено не было и всех допустили к походу. Правда ходили уже не хором, а строго по частям, 16 человек за раз, не больше. И дизель тот отрегулировали, с полпинка пошел. И в последующем с борта больше 30% общего наличного состава в увольнение не спускали. Считали строго.
Время прошло… Комбриг давно на пенсии. Осел в Питере. Говорят, что приобрел для души домик где-то в Псковской области. Вроде бы пчел завел. И сходят они с борта улья точно бесконтрольно и не нормировано, и не вмешивается бывший комбриг в этот процесс…
        А командир того тральщика сошёл с борта навсегда, не спросив добра на сход ни у жены, ни у детей своих, ни у нас, его друзей. Ушёл из жизни через год после увольнения в запас, не дотянув трёх лет до пятидесяти. Вошел в нормированные 536-й статьей корабельного устава, две трети. И уже никогда не появится среди нас за полчаса до подъема флага, как это предписано 539-й статьей. Лежит в коломенской земле. И смотрит с надгробного памятника там капитан 1 ранга усталыми и тоскливыми глазами…
      Кстати в новом корабельном уставе теперь норма схода личного состава определена именно одной третью. Возможно, тот командир, будучи начальником оперативного отдела одной из южных военно-морских баз, к этому руку приложил, внеся предложения в новую редакцию, чтобы народ не путался.
БАЛЕТОМАН.
      У Димы Башарова не с того, не с сего, как-то вдруг, обнаружилась страсть к опере и балету. Раньше никогда этого в нём не наблюдалось. А тут после более чем двухмесячной стажировки на флоте с началом дипломного проектирования, за два месяца до выпуска эта самая страсть проявилась. Страсть патологическая можно сказать, проявляющаяся практически ежедневно, перерывы только на время несения дежурно-вахтенной службы у ротного станка. Обстановка для ежедневного удовлетворения страсти вполне располагала. Если совсем недавно на увольнение строился весь факультет с пятым курсом на правом фланге, да ещё за всякие там нарушения формы одежды пятикурсника позорно выводили из строя. То теперь выход из системы уже свободный, местным и женатым, если жена под боком, добро до утра, не тем и не другим такое не дозволено, но всё равно и таковым зависнуть где-нибудь на ночь непроблематично, только дежурного по роте предупредить надо, чтобы не ждал и не нервничал. Народ по поводу такой Диминой страсти теряется в догадках: откуда что взялось. Надо заметить, что этот вид искусства в курсантских кругах никогда не почитался. Ну что делать, не доросли ещё до высокого искусства. В театр музкомедии, что на Ракова, ещё как-то ходили. Некоторые абонементы приобретали в филармонию, капеллу. Но после одного, от силы двух разового посещения больше туда не ходили. Что там делать. Буфеты никудышные, пива и вина нет. Не понимает народ Диму, потомка тракториста одной из деревень Среднего Поволжья. Попытки приблизиться к высокому и изысканному искусству у народа были на 1-м ещё курсе. Как правило, мало, что из этого получалось. «Ночь над Днепром» Куинджи в Русском музее или там «Даная» Рубенса в Эрмитаже были им понятны. Восторгало искусство художников уже потому, что сами не способны так же положить на холст краски. А вот Пикассо и иже с ним, всякие абстракционисты в том же Эрмитаже, нет. Казалось, дай мне кисть в руки, краски, и я сам наляпаю на куске холста какой-нибудь абстрактный хаос. Тот же чёрный квадрат Малевича в одно мгновение изображу даже без помощи линейки или рейсшины, транспортира, треугольника и разных там других чертёжных инструментов. Чего, чего, а уж чертить в училище научили, все пять лет без передыха за кульманом. А тут даже не по себе становилось, когда толпящиеся около их картин люди вздыхали, томно наклоняя голову и глядя на картину с разных ракурсов, -ах-ах-ах, -ох-ох-ох! Да, они что-то видят тебе неведомое, улавливают смысл, а ты нет. Ну что, значит с головой у тебя не всё в порядке, не понять тебе всего этого. Вот и с оперой, и балетом к нему в придачу, примерно тоже самое. А, может быть, решил Дима напоследок, перед выпуском и распределением в какую-нибудь флотскую дыру, приблизиться как-то к прекрасному, высокому. Тогда понятно это. Потом после выпуска он окажется на Тихоокеанском флоте, в Советской гавани, будет командиром моторной группы на старушке-лодке 13-го проекта, которая к тому же ещё будет старше его по возрасту лет на несколько. Но ничего лодка ещё будет ходить в автономки, доберётся даже до Южно-Китайского моря. В Совгавани театра оперы и балета точно не было. Справедливости ради надо сказать, что театр всё-таки там был, но драматический, флотский театр. Правда удивительно было, почему единственный флотский театр располагался не в главной базе – Владивостоке, а именно в Совгавани. Ну со временем будет понятно и это. Оклад то в Совгавани полуторный.
- Дима, ты куда? – задают ему вопросы сразу за КПП, - пойдём пиво что ли попьём.
- Нет, ребята, я в Малый оперный, там сегодня «Лебединое озеро» дают, - отмахивался от соблазнительных предложений Дима, ранее никогда от подобных предложений не отказывавшийся, и устремлялся на местный железнодорожный вокзал на электричку до Питера.
     Есть такой театр на Литейном. Малый театр оперы и балета. В общем, любопытство, а может быть и зависть от появившейся тяги в человеке к высокому, народ замучили. Обратили внимание на одну тонкость: из театра Дима возвращался, как правило, далеко за полночь на последней электричке из Питера, при этом основательно кренился и рыскал по курсу, или же утром, но тогда уже припухший и с метровым перегарным выхлопом из своего газохода. Здоровья в нём было на семерых. Портвейна, не смотря на вроде бы ещё неокрепший организм, мог выпить немереное количество. Сказывалось детство, проводимое летом на каникулах в битвах за урожай на тракторах и комбайнах среди людей стойких и закалённых.
Некоторые решили тоже, как и Дима, в последние месяцы пребывания в Питере приобщиться к высокому искусству, научиться оценивать и восторгаться разными там па, фуэте, тенорами, сопрано колотурными и обычными. А то придёшь на флот серым, как штаны пожарника в области искусства, вроде как и не совсем удобно будет. Один из Диминых приятелей напросился в театр вместе с ним. Поехали. На вопрос по приобретению билетов Дима ответил коротко, что не надо их брать так пройдём. На вопрос, а что дают в театре, так же коротко – тебе не всё ли равно, раз увязался, балет сегодня. Прошли так. Через служебный ход. Оказывается, вахта Диму знает, принимает за своего. Попытки приятеля сразу же проверить театральный буфет, Дима пресёк сразу, сказав, что ещё не время. Так что по сухому пришлось фланировать в фойе среди прочей публики. Слышались разговоры о каких-то артистах, премьерах, всякие восторги по поводу кем-то взятой высокой ноте и всяком другом совсем непонятном. Прозвучали звонки, приглашающие публику в зал. Знающий здесь всё Дима в зал совсем не торопился. Вот и третий звонок.
- Дима, пошли, где там наши места. – нетерпеливо дёрнул его за рукав напросившийся в театр приятель.
- А мы туда не пойдём, - просто ответил Дима, - Мы теперь с тобой пойдём в буфет.
В буфете публики уже не наблюдалось. За стойкой стояла довольно-таки крупная по габаритам девица, от которой веяло какой-то перезрелостью.
- Наталья, привет, - бодро помахал ей рукой Дима, подойдя, чмокнул её в щёчку, - знакомься, мой приятель…
      Наталья, чуть смущённая от поцелуя в присутствии незнакомого ей человека жеманно протянула руку. Дима занял место за столом, знаком показал приятелю, что пора и ему присесть.
- Дима, что вы будете? – спросила из-за стойки буфетчица Наталья.
- Наташа, что ты спрашиваешь, как всегда, - бросил ей в ответ Дима.
     Через пару минут стол был накрыт. Стояло марочное вино, пиво, бутерброды. «Балет начался». И продолжался он до антракта. В антракте Дима с приятелем опять фланировали в фойе, уже подмоченные. После третьего звонка второй акт балета для них продолжился в том же буфете. Жаль, балет был всего двухактным.
После окончания спектакля Дима с буфетчицей Натальей поехал к ней домой, явно отрабатывать бесплатное прикосновение к высокому искусству. Его приятель, значительно повысивший свой культурный уровень, так близко прикоснувшийся к высокому искусству, на последней электричке покинул Питер. Кренясь и рыская по курсу, добрался он до стен своей системы. На вопросы приятелей о впечатлениях о балете ответить толком не смог, только мычал, окал, беспрестанно икал, наконец, поднял большой палец вверх и пробормотал что-то наподобие – во-о-о. После чего бездыханным, не раздеваясь, рухнул в свою койку. Дима появился утром, привычно уже для всех припухший, с перегарным факелом. До обеда спал в дипломантской на стульях. После обеда что-то считал по диплому, ширкая логарифмической линейкой, пытался за кульманом что-то чертить. А вечером Дима Башаров снова поехал в Малый театр оперы и балета, кажется, там давали оперу.
 

Б О С Я К И.

     На флоте всегда были проблемы с обувью. В плавсоставе особенно. Снашивалась она в момент, разлеталась в клочья от пота, разъедалась топливом и маслами. И куда от этого деться, если в шесть утра по подъёму приходится одевать башмаки или сапоги, а снимать только перед отбоём. И так и зимой, и так же и летом. Не поощрялись тапочки. На боевой службе в южных районах другое дело, а у себя дома нет. И каблуки снашивались. В армии борются с этим просто. Подковал сапоги и порядок. А попробуй на флоте на каблуки подковы поставить? Тут же бойца в лучшем случае сапогом окрестят, в худшем, как только старпом или любой другой офицер услышит звон подков по палубе, то всё тут же он будет если не убит на месте, то точно растерзан, и будет ему обещано ссылка на всю оставшуюся жизнь в кавалерийский эскадрон. Здесь всё просто, они о людях заботятся, поэтому и шумят так. На металлической палубе, на трапах, подковы – это разбитые головы, ободранные задницы, разодранный линолеум в помещениях корабля. В БЧ-5 особенно с обувью плохо. От масла, топлива ботинки долго не живут. Хоть флот получает не армейскую кирзу, а доброкачественный ял. Офицерские башмаки на микропоре в БЧ-5 живут от силы пару месяцев и всё, подошвы нет, скармливается топливу и маслу, а верх башмака при этом остаётся ещё целым. Там, умные люди ботинки на кожаной подошве носят. Дополнительную обувь там, фирменную такую, с верхом из чёрной «замши», ботинки прогарные называются, только котельным машинистам, кочегарам в общем, дают, остальным дополнительной обуви не положено. Вот и мучаются бедняги. С новым режимом думали, что и норму увеличат, да и качество улучшат. Куда там. Вот раньше матросам хромовые ботинки выдавали. Вот это вещь! Прошиты, а не клеены как сейчас. Если аккуратно ранты обрезать, каблучок чуть набить, законусить его слегка, начистить душевно, глянец бархоткой навести, то полный атас. Модельные ботинки получаются, как будто на заказ шиты. Теперь барахло дают. Бумага какая-то. Два-три месяца и всё, нутро сгнило, подошва в хлам. Так что перспектив остаться на флоте в одночасье босым хоть отбавляй. Бывает, что на флоте башмаки и теряют, снимают их, тогда топают босиком.
      Стоял корабле в ремонте в Находке. Воля полная. Никаких здесь начальников, в городе никаких патрулей. Единственный в Приморье открытый порт. Вольный город по всем статьям. Для офицеров и мичманов жизнь там ужасна и тяжела в плане борьбы с любимым личным составом, стремящегося слинять с корабля и раствориться на рядом стоящих плавбазах с ордами завербованных на путину тёток, хороша в плане обилия ресторанов, непритязательности местных нравов, множества приятных во всех отношениях и жаждущих женщин. Для матросов, по озвученным причинам, ужасного ничего нет, лафа, полная. Лето. Рассвет. На юте, на баночке вытащенной из столовой команды, сидят, поёживаясь от утренней прохлады, артиллерист со штурманом. Передают друг другу вахту. Они по распоряжению командира усиливают вахту юта. Усиливают, пытаясь сдерживать матросов, желающих женского тепла и ласки. То тепло и ласка рядом совсем, чуть ли не рукой дотянуться можно. Рядышком стоит громадина плавбазы «Шалва Надибаидзе». На днях два орла там пропали. Искали трое суток. Сам старпом этой плавбазы найти их там не мог. Прятали их там. Не мудрено, что так долго искали. На плавбазе многие гектары площадей, многие тысячи кубов объёма, море кают и шхер, заблудиться как нечего делать. Как они потом говорили, что на второй день пытались оттуда сами выбраться, потому как устали на смерть от беспрерывной работы, жизнь на своём корабле как рай вспоминали, но не тут то было, «арестовали» их, держали под строгим конвоем и использовали по прямому назначению в полный рост. На стенке появилась высокая, чуть сутуловатая фигура командира корабля, возвращающегося со схода. Он почему-то без фуражки, рубашка без галстука, застёгнутая пуговицами только до половины. К тому же заметно прихрамывал. Командир, подходя к трапу помахал рукой вахтенному на юте, запрещая давать по кораблю обычные три звонка, извещающие экипаж о его появлении на борту. Под команду вахтенного «Смирно» командир поднялся по трапу. Штурман с артиллеристом приподнялись с баночки.
- Как дела на борту? Все на месте? - пробурчал свои вопросы командир.
- Всё нормально, тащ командир, - ответил принявший вахту штурман.
- Хорошо. Бдите, что бы ни одна сволочь с корабля не сошла. Я спать, - проговорил командир и пошёл по палубе в сторону носовой надстройки.
     На обильно смоченной утренней росой палубе от трапа и дальше к надстройке отпечатались следы босых командирских ног. Где были потеряны командирские башмаки одному богу известно. Может быть, местные бичи позаимствовали ночью, может быть, было у командира «экстренное покидание гибнущего корабля» через окно. Хромота подчёркивала и немалую совсем высоту того окна. Мало ли что может быть. Нет башмаков и всё. Что тут скажешь? Босяк!
      Экипажам кораблей, уходящим на боевую службу в далёкие южные моря выдавали дополнительную обувь. Тапочки тропические. Удобно и хорошо, с дырочками для вентиляции. И смотрятся на ногах очень даже культурно. Ну, опять же эта жизнь корабельная, со временем они, тапочки, приходят в негодность. У верхних ещё терпят они какое-то время, у нижних, в той же БЧ-5, буквально через месяц – два превращаются в хлам. У начальников механических, в отличие от матросов тапочки служат на полмесяца дольше. И всё, босые. Не одевать же при такой жаре обычные ботинки. Остаётся одно только лапти плести. И плели. Кусок резины на подошву по размеру ноги, пару ремешков из брезентового тренчика. Всё лапти готовы. Сотворили трюмные и своему механику, лейтенанту, такую обувку, когда он без тапочек остался. Ходит тот, красуется новыми лаптями. Корабль тем временем в Аден зашёл. Город посмотреть, товары колониальные приобрести. А кораблей там наших, предостаточно. Даже атомная раскладушка на рейде порта стоит. Подводники то же люди, им то же надо отдыхать на заграницу арабскую посмотреть, колониальные товары прикупить. Вон в «Тромбон» видны они, вылезшие из своей бочки, бледные, белые, в чуть голубоватой своей разухе. Тут же, на рейде, стоит и корабль снабжении «Березина», ещё новый, почти что только из николаевского магазина. Всё там есть для снабжения кораблей: и запасы продовольствия, топлива, масел, и снаряды, и торпеды, и ракеты, и бомбы, запчасти. Два вертолёта на борту, которые то же могли использоваться для передачи грузов. Всякие устройства для передачи грузов, типа канатной дороги, хочешь кильватерным способом, хочешь траверзным. Интересный пароход. Большой, водоизмещение точно тысяч за двадцать. Снаряды, бомбы механика в новых лаптях совсем не интересовали. А вот ЗИПом разжиться совсем не мешало бы. Родил он какую-то легенду об острой необходимости кое-чего из запчастей, вышел на флагмеха эскадры, тот дал команду на «Березину» необходимое выдать. Подскочили к борту «Березины» на своей шлюпке под одноцилиндровым мотором. Борт высоченный. Подняться на борт можно только по штормтрапу. Делать нечего, полез механик по трапу наверх. Пока лез, один из новых лаптей слетел с ноги и булькнул в воду акватории Аденского порта. Вылез на палубу наполовину босой. Снял второй лапоть, покрутил его в руках, да и швырнул вслед за первым за борт. Палуба раскалена солнцем, стоять долго не возможно. Механик стоял , подпрыгивая на одном месте, разбираясь куда же ему идти. Разобрался, также подпрыгивая, двинулся в указанном направлении. Уже совсем подошёл к двери, ведущей внутрь корабля, как она раскрылась и оттуда вышел контр-адмирал с обрезанной греческой фамилией, командир эскадры, будущий командующий одного из флотов. Механик, как воспитанный военный, развернулся лицом к борту и прилип спиной к переборке. Стоять смирно не получалось, палуба жгла подошвы ног и пятки, приходилось беспрестанно подпрыгивать. Адмирал, чуть задержался, удивлённо посмотрел на пляшущего перед ним лейтенанта, держащего руки по швам и высоко поднявшего подбородок и преданно смотрящего в его глаза. Он опустил глаза вниз, увидев босые ноги, покачал головой и процедил сквозь зубы: «Босяк!», - и устремился куда-то дальше по верхней палубе. Лейтенант добежал до двери, открыл её и заскочил в надстройку, где царила прохлада от исправно работавших коондиционеров. Прохлада палубы тут же остудила босые ноги.
Вот тяжело на флоте с обувью. Поэтому и босяков хватает.


ВОЙСКОВОЕ ТОВАРИЩЕСТВО.

    В заголовке одна из важнейших воинских традиций. Ещё Гоголь в одной из своих повестей устами Тараса Бульбы сказал: «Нет уз святее товарищества! Отец любит своё дитя, мать любит своё дитя, дитя любит отца и мать. Но это не то…» Устами другого персонажа добавил и развил: «Первый долг и первая честь … соблюсти товарищество… И никогда не было, чтобы … покинул где или продал как-нибудь своего товарища». А как же, сам погибай, а товарища выручай. На флоте всегда так было принято. Об этом хорошо и ярко сказано словами давней, популярной песни: там у самой кромки бортов друга прикроет друг. И ещё: друг всегда уступить готов место в шлюпке и круг. Вот так и никак иначе, без этого просто бы пропали. Но вот незадача, понимается товарищество по-разному. У начальников одно понимание товарищества, у их подчинённых другое. Всё же зависит целиком и полностью от ситуации, обстоятельств. Бывают, конечно, моменты, когда понимание товарищества у них совпадает. А что начальники? Это такие же в недавнем или далёком прошлом подчинённые, прошедшие в своё время огонь и воду каторжной галерной жизни на кораблях. В общем, войсковое товарищество может быть подлинным и, увы, ложным. Подлинное, в мирное время, это в понимании, опять-таки начальников, в первую очередь удержание своих товарищей от дурных и недостойных поступков, принятие мер по их предотвращению. Вот тут как раз ничего не получалось, понимание товарищества разъезжалось в направлении диаметрально противоположных курсов и на громадную дистанцию. Народ воспитывался на традициях ложного войскового товарищества. Факт прискорбный, но вечный. Увы, во флотских коллективах больше царил дух дворового понимания достоинства и чести, товарищества, вбитый ещё в детстве. На флоте он только укреплялся. Не продать, прикрыть при любой ситуации в делах праведных и не совсем.
      В воскресный день командир дивизиона получил от оперативного дежурного бригады команду выйти в море на дежурном тральщике. Радиотехнические посты доложили, что в запретный район, находящийся часах в трёх хода от залива, залез какой-то рыбак. На связи его нет. Задача простая: разобраться с родимым, опознать, выгнать из района, а ещё лучше арестовать и привести сюда для разбора. Комдив поднялся на борт корабля дивизиона, стоящего с поднятым дежурным сине-бело-синим флагом «Рцы». Никто из командования корабля на его появление на борту, обозначенное четырьмя звонками, не отреагировал. Встретил его только дежурный по кораблю, старшина срочной службы. Старший на борту офицер выйти не соизволил. Комдив начал испытывать напряжение.
- Дежурный, играй учебную тревогу и экстренное приготовлению к бою, походу, - бросил комдив дежурному.
      Комдив ещё не успел дойти до офицерского отсека, как воскресная тишина была расколота звонками учебной тревоги. Корабль заполнился топотом ног, криками. Комдиву пришлось остановиться в столовой команды, пропуская бегущих на боевые посты матросов. Мимо проскочил натягивающий на голое тело куртку корабельный механик. Комдив, наконец-то добрался до офицерского отсека. Открыл дверь каюты помощника, оставшегося за ушедшего в отпуск за два года командира. Пуста. Прошёл дальше. Торкнулся в дверь каюты штурмана с минёром. Закрыта. Открыл дверь каюты замполита. Зам стоял и разминал лицо, похоже, спал, подняли его звонки тревоги.
      Приготовление шло своим обычным порядком. Доносились из динамиков команды и доклады с постов и командных пунктов. Заревел запущенный дизельгенератор. Комдив поднялся в ходовую рубку. В рубке с микрофоном «Каштана» в руках дежурный по кораблю. Рулит экстренным приготовлением корабля к бою и походу. Рулит исправно, принимая доклады, давая звонки, команды. Главного лица этого корабельного действа, помощника командира в рубке нет. Командир дивизиона сел в командирское кресло, закурил. Не понятна ситуация ему. Отправил одного из рулевых за замом. Зам тут же нарисовался перед очами комдива.
- Так, зам, кто на борту? – спросил комдив.
- Я и механик, - ответил замполит.
- Ну, а где же помощник, орденоносец хренов, где минёр? – продолжал пытать зама начальник, - корабль в дежурстве по флоту. Ты это хоть понимаешь?
- Понимаю, тащ комдив. Они, наверное, на береговой базе, - начал выкручиваться зам, - вроде бы мясо на корабле кончается.
- Кому ты тут мозги вкручиваешь, зам, - добивал зама комдив, - вы же в пятницу только мясо получили. Ты хочешь сказать, что Федю Позднякова вы в воскресенье на базе найдёте?
     Мичман Поздняков Фёдор, громадный по своим габаритам мужик, был начальником продсклада местной береговой базы. Точно, его в воскресенье не найти. Лето, или картошку окучивает, или свинарник свой расширяет.
Выкручивается зам, в прошедший понедельник сам лично проведший политзанятие на тему «Войсковое товарищество – морально-правовая норма взаимоотношений военнослужащих в воинских коллективах», в его конспекте, видит бог, ещё чернила по этой теме не просохли. Там как раз он народу растолковывал, что такое подлинное товарищество и что такое ложное. Знает же, что сразу после подъёма флага помощник с минёром, ещё с вечера мариновавшие мясо на шашлык, сошли с корабля, прихватив с собой полтора литра спирта. Без добра комдива сошли. Сидят где-то в кущах местных, шило жрут, да шашлыком закусывают. Где искать этих козлов старых? Берега бухты – сплошные заросли. Хорошо, что механик начал вдруг желудком маяться, а то бы тоже с ними потащился. Отправил уже зам несколько групп бойцов из минёров и артиллеристов, которые на приготовлении особо не нужны, на поиски, определив каждой группе свой «квадрат» поиска. И вот зам, один из основных радетелей войскового товарищества, нет самый основной, увы, понимает его не верно. В общем, ложно. И врёт комдиву, как сивый мерин.
И почему замов так все не любят. Нормальные мужики. Конечно, попадается и дерьмо. Ну, его достаточно и среди прочего флотского люда. Стоит зам перед сидящим на кресле комдивом, мнётся, но не продает так бессовестно слинявших с корабля, стоящего в дежурстве по флоту, помощника с минёром. Комдиву давно уже всё ясно и понятно. Что, где и как! Только район неизвестен. Ещё бы, третий десяток лет на флоте, и не то ещё видел. Достал этот корабль уже, до самых печёнок достал. Святая троица, не разливаемая ни водой, ни спиртом: помощник, механик, минёр, - на действующем флоте уже по восьмому году, давно перехаживающие свои каплейские звания. Хоть и должности помощника и механика позволяют добавить к имеемым звёздам на погонах ещё по одной, более чем два года назад уже выслуженной, не дают её им. Пьют, собаки, хулиганят, ничего не хотят делать. В папке, заведённой комдивом для всяких там недоразумений, объяснительных от этой троицы, как грязи. На гауптвахте каждый из них неоднократно отсидел, да толку никакого нет. У каждого уже не по одному суду чести было. Зуб на них у комдива давно уже вырос и достиг неимоверных размеров. Сколько раз уже он говорил комбригу, что разгонять их надо всех. А тот твердит только одно, что воспитывать надо. Воспитай мужика, когда ему уже под тридцатник. А они всё как дети шалопайством занимаются. Всё у них пляски и веселье. Как-то зимой можно сказать от подзаборной смерти комдив их спас. Шёл он вечером с пирса домой. Мороз душевный был, далеко за 20, да ещё с ветром. Пошёл по короткой дороге. Спустился с сопочки, на которой баня стоит, начал подниматься на ту, на которой школа находится. Услышал голоса в овраге, что рядом с тропинкой. Смотрит, а там помощник с минёром, кривые как патефонные ручки штурмуют склон оврага. Сыграли туда, не удержавшись на спуске. Все в снегу, карабкаются по склону, поддерживая и подталкивая друг друга, яростно матерятся и чертыхаются. Не помогает, вылезти всё-таки не могут. Склон крутой. Лезут, лезут, потом срываются, сбивают друг друга со склона, затем лежат обессилевшие опять на дне оврага. Минут пятнадцать комдив этот цирк наблюдал и любовался, потом всё-таки пожалел безголовых. Спрыгнул в овраг, да и вывел их оттуда по дну. Овраг, в подножье сопочки, сходил на нет, выходя на ровное место. Да такой степени нажрались, что сообразить не могли о необходимости немного пройти по дну, да и выйти на ровное место. Могли бы и замёрзнуть сволочи. Ну, это ещё ладно. Как-то эти орлы и кофе комдива напоили. Зашёл он ближе к вечерней поверке в каюту минёра, а там все трое вроде как чинно и благородно кофе пьют. Минёр кофе предложил, при этом спросил, Вам простой или по капитански, покрепче или нет. Не знал комдив, хрен старый, такого кофе, с дуру попросил по капитански и, конечно, покрепче. Аж две кружки выпил. А потом всю ночь по пирсу и кораблям шарахался, так как заснуть не мог, глаза из орбит вылезали. Век живи, век учись. Кофе по капитански это обычный кофе, в который добавлен обычный спирт. И вкус такой терпкий был. Вот и пару неделю назад из-за них, сволочей опять же, на комбрига нарвался, это да. На корабле тренировки по отработке первичных мероприятий по борьбе за живучесть шли, матросы копошатся сами по себе, что-то изображают, а руководителей тренировок, начальников то есть, не видно. Залетел комдив в каюту механика, а там все трое сидели. Аж дыханье спёрло от возмущения. Схватил он один из двух стоящих на столе графина. Хотел всего лишь глотку водой промочить, чтобы потом отодрать всех троих. Ну и задохнулся от этой воды. Хоть бы сказали, сволочи. В графине чистый спирт был. Пока разобрался, успел два хороших глотка сделать. Пытаясь схватить второй графин, в котором вода была, смахнул его на палубу и разбил. Метнулся к раковине умывальника, чтобы глотнуть воды из-под крана. Бачок пустым оказался. Дыханье спёрло, чуть не загнулся, пока воды не нашёл и пожар не потушил. А тут и комбриг нарисовался, пришлось ему свежим шилом в лицо дышать. Пытался оправдываться, да тот и слушать не стал. Пил и всё.
- Оперативное время 00 часов 20 минут. Проверка аварийного машинного телеграфа, ВРШ … - продолжал рулить приготовлением дежурный по кораблю, стоящий рядом с восседавшим на командирском кресле комдивом.
      Обстоятельства сложившиеся как флаг в руки комдива. Сошли без добра с дежурного по флоту корабля. Для полноты картины надо выйти в море без них. Что тогда комбриг на это скажет. Снять их к чертовой матери. Тем более скоро уже молодёжь с училищ должна на флот подойти. Выход короткий, часов за семь-восемь, если ещё чего-нибудь оперативный не придумает, обернёмся. Механик на борту, зам постоит вахтенным офицером. Самому на мосту сутками стоять не привыкать. Штурмана нет. Забрали пару месяцев назад на новостройку. Возьму штурмана с базового тральщика на всякий случай. Комдив удовлетворился окончательно принятым своим решением.
- Оперативное время 00 часов 30 минут. По местам стоять, главные машины проворачивать. Связь бак-ют-ПЭЖ-ГКП установить! – уверено дал почти последнюю команду приготовления старшина.
- ГКП-ПЭЖ! Главные двигатели к запуску готовы, прошу добро на запуск, - прозвучал из динамика «Каштана» спокойный, негромкий голос механика.
     Дежурный по кораблю посмотрел на комдива. Тот утвердительно кивнул головой.
- Есть ПЭЖ! Добро на запуск! – дал вниз разрешение дежурный, получив доклады о готовности швартовых команд бака и юта.
Послышался звук проворачиваемых воздухом главных двигателей. Рёва запущенных двигателей так и не услышали. Комдив чертыхнулся. Схватил микрофон, намереваясь связаться с ПЭЖем и выяснить обстановку. ПЭЖ голосом механика намерения комдива упредил.
- ГКП-ПЭЖ! Запуск не прошёл. На правом вырвана прокладка трубопровода подачи воздуха к воздухораспределителю, - невозмутимо, спокойно и негромко доложил механик, так же спокойно продолжил, - на левом порван шланг откачки масла.
Началось. Теперь уже механик начал демонстрировать своё понимание сути войскового товарищества. Конечно ложного. Он, старый, битый, прекрасно понимал, чем вся эта бодяга может кончиться для помощника и минёра. А возможностей у него продемонстрировать понимание товарищества в силу своей значимости на корабле, больше чем у кого-либо другого. Корабль без хода это корыто, лохань, обрез, всё что угодно. Запускал он машины, конечно, с находившимися рукоятками управления оборотами машин в их стоповом положении. В общем, имитировал, запускать же и не собирался.
- ПЭЖ-ГКП! Механик! В чём дело? Сколько времени нужно на устранение, - комдив, вырвав из рук дежурного микрофон «Каштана», начал пытать механика.
- Есть ПЭЖ, - невозмутимый механический голос, - железо же, тащ комдив, что тут поделаешь. Работаем. Время на устранение не знаю. Как пойдёт, железо же, ему не прикажешь.
      Комдив спрыгнул с кресла и нервно забегал по рубке. Зам стоял у штурманского стола, разложил карты, изображая из себя штурмана. В прочем, что здесь такого, в те времена им давали в их Киевской бурсе дипломы штурманов. Минут через пятнадцать послышался голос механика по «Каштану» с неизменным началом - ГКП-ПЭЖ, спокойный и невозмутимый, человека, не привыкшего и не любящего много говорить: « Правый главный к запуску готов, прошу добро на запуск». Добро дано. Двигатель запустился, дав об этом знать появившейся мелкой вибрацией, рёвом, шипением выхлопных газов, выходящих через искрогаситель в фальштрубе.
- Всё, снимаемся. На одной машине пойдём, - обрадовался комдив, - где этот штурман с БТ?
     Подошёл и доложился командиру дивизиона о своём прибытии штурман с базового тральщика, принялся за дело. Но не рассчитал комдив всё до конца. Виной тому его забывчивость. Забыл выключить линию трансляции с ПЭЖем. Механик услышал его решение сниматься на одной машине. Буквально тут же правый главный начал исполнять своё специфическое, затухающее У-у-у-у. Комдив замер, набрал в лёгкие воздух, что бы голосом своим растерзать, растоптать по «Каштану» механика, но не успел. Его опередил сам механик.
- ГКП-ПЭЖ! На правом главном упало давление топлива до нуля, - невозмутимым голосом, выводящим из себя комдива, доложил механик, - двигатель остановился сам. Сейчас «огурцы» поменяем.
      Комдив, ничего не отвечая ПЭЖу, швырнул микрофон «Каштана», разбив его вдребезги. Сволочь механик. Великий молчун. Раскачать его, вытащить слово из него практически не возможно. И драть бесполезно, только хрен тупить. Не пробиваем. Сейчас ещё сам родит такую неисправность, как он сам иногда говорил, что весь флот тихоокеанский вспотеет её искать и устранять. Взгромоздился комдив на командирское кресло, как-то ссутулился, нахохлился. Расстроился от собственного бессилия что-либо изменить, разорвать этот круг поруки. Достал пачку своего неизменного «Опала», вытащил сигарету, но долго не мог прикурить, дрожали руки и спички ломались одна за другой. Ушёл в себя. Сидел минут пятнадцать, выкуривая одну сигарету за другой, стремясь как-то себя успокоить.
- ГКП-ПЭЖ! Главные двигатели к запуску готовы. Прошу добро на запуск, - из динамика прозвучал докладом голос механика, уже не нервирующий комдива своей невозмутимостью.
Комдив встрепенулся в кресле, взял в руки заменённый на новый микрофон.
- Есть ГКП! Механик, добро тебе! – радостно, не по-уставному, дал разрешение на запуск машин командир дивизиона.
Потянулся в кресле, поводил плечами, разминая затёкшее от сидения тело, оглянулся… За креслом стоял помощник в ожидании приказаний и указаний командира дивизиона. Живой, здоровой, с чуть покрасневшим лицом, похоже, не успели всё взятое с собой выпить. На лице детская невинность, готовность исполнить любое указание командира дивизиона. Стоит, приняв строевую стойку. Комдив молча спрыгнул с кресла, вылетел на крыло мостика, прошёлся по нему, посмотрел на ют. На юте в оранжевом жилете расхаживал в ожидании команд с ГКП командир ютовой швартовой партии, он же корабельный минёр. В унисон пошли на запуск оба главных двигателя.
В рубке комдив покачал головой, решив провести разбор полётов после возвращения с моря.
- Снимайся, - коротко бросил комдив, не глядя на помощника.
Полетели звонки аврала по кораблю.
- Баковым на бак, ютовым на ют! – начал командовать помощник командира, - По местам стоять с якоря и швартовов сниматься!
      Вот вам пример обычного войскового товарищества. Конечно ложного. Его на флоте всегда было много, похоже так и будет.


ВОРОТА СКОРБИ ИЛИ СЛЁЗ В КУСТАХ ВИНОГРАДА.

     Первая часть заголовка так звучит в переводе на русский язык с арабского, вторая с португальского. Как по-аглицки не знаю, за спиной только немецкий, по анкетному со словарём, да и то с большим трудом. Наверное, сказалось тяжёлое послевоенное детство, так как родился через неполные одиннадцать лет после её окончания, породившее нелюбовь к немецкому языку, в прочем всем остальным, не нашим, тоже. Первая, арабская часть заголовка по-своему звучит как Баб-эль-Мандеб - Ворота скорби или Ворота слёз. Почему или от чего арабы здесь скорбят и плачут, убей, не знаю. Вторая, португальская – Саргассо, куст винограда. Значит Баб-эль Мандеб в Саргассо. В лоциях, на картах есть арабский Баб-эль-Мандебский пролив и португальское – Саргассово море. Пролив находится между юго-западной оконечностью Аравийского полуострова и Африкой, соединяющий моря Индийского океана, Аравийское, его Аденский залив, и Красное. Пролив разделён располагающимся здесь ближе к берегам Аравии островом Перим на два прохода, Большой и Малый. Пролив перекрывается со стороны Африки территориальными водами Эфиопии и Джибути, со стороны Аравии – когда-то двух, теперь единого Йемена. Кстати в Джибути заморская военно-морская база Франции, где длина причальной стенки будьте на те, хоть крейсера ставь, ну и всё остальное для нормального базирования, пополнения запасов и ремонта. Недалеко от порта и аэродром приличный есть, опять же с французскими боевыми самолётами. Так что пролив под французским колпаком. В относительно недавнем прошлом в этих районах и наша 8-я оперативная эскадра флаг держала. Конечно не с таким комфортом как французы. Выброшенные из сомалийской Берберы, корабли, если не шарахались по округе, то стояли на якорях на рейде Йеменского острова Сокотра. Да на эфиопском острове Дахлак был ещё наш пункт базирования, правда всего с одним плавучим пирсом, у которого стояла плавмастерская, с доком на рейде. Ну как бы там ни было мы здесь были. Пролив – путь мирового экономического и стратегического значения. Ещё бы самый короткий путь из Европы в юго-восточную Азию и Австралию, ведь за ним Суэцкий канал, построенный ещё в 19-м веке неугомонным французом Фединандом Лессепсом, числящимся великим авантюристом. Кстати, Панамский канал начинал строить он же. Пролив открыт для всех, ходи не хочу, только правила движения соблюдай.
Саргассово море принадлежит Атлантическому океану, находится оно в его северо-западной части. Обозвал его так сам Колумб, Христофор который. Шарахаясь в здешних водах на своей «Санта-Марии» в поисках новых путей в далёкую Индию, узрел он скопление жёлтовато-бурых водорослей с шаровидными воздушными поплавками, а они, так похожие на саргассо, кусты винограда то бишь, напомнили ему о покинутых берегах родного Средиземноморья. Море это безбрежно, то есть без берегов. Вместо берегов границы всяческих местных течений, от Гольфстрима до Канарского. Относительно недалеко от берега Северной Америки и островов Вест-Индийского архипелага, располагающихся южнее. Именно в Саргассовом море находится гиблое и злосчастное место – Бермудский треугольник.
     Устали? Скажете, зачем вам такая подробная географическая справка? Надеюсь, поймёте ниже. Это важно для нынешней флотской молодёжи, теперь почти совсем не читающей. А вот прочитают они, глядишь, и не будет у них случая, когда им придётся погружаться в скорбь и проливать слёзы, мучаться от жгучего стыда и душевных неудобств, не сумев исполнить экстренный маневр уклонения от неожиданно выпущенной в их ворота, стоящие положим в кустах винограда, язвительной словесной торпеды.
      Митьке Кулакову, будущему корабельному механику, иногда за неимоверно широкие плечи и грудь при не очень высоком росте и коротких ногах именуемого просто «Шкафом», завидовали и белой, и чёрной завистью чуть ли не все в классе. На правой стороне его голландки блестел новенький, ещё не потускневший знак «За дальний поход». Изумительно эстетичный и красивый: развевающийся военно-морской флаг, белый с синей полосой внизу, красными звездой, перекрещёнными серпом молотом на белом поле, под флагом на голубом фоне золотистый силуэт крейсера, на красной полосе золотистыми буквами начертано – За дальний поход. Такой знак - мечта каждого молодого моремана. Он подчёркивает, что моряк плавал, извиняюсь, ходил, мир видел, а не только траншеи рыл, шуршал приборку большую и малую, обивал ржавчину и беспрестанно суричил корпус. Он отличает обладателя от салаг разных и шушеры всякой. И это не просто значок, а именно знак, его не дают, им награждают. Награждают как медалями и орденами, не всех поголовно то есть. Его заслужить надо, моря хлебнуть по самые ноздри и выше. И никакая-нибудь там штамповка из алюминия, а из достойного металла, даже на руке ощущается его, чуть ли ни орденская, тяжесть, ну фоллеристы знают и понимают что это такое. Ни у кого такого нет. Даже двое из класса, пришедших в систему с срочной службы, такого знака не имели. Один из них ладно, сапог, сторожил границу в кавказских горах. Другой флота хлебнул, отбарабанив полгода в Пинской учебке, обретая специальность химика, потом химиком же год на корабле в Полярном. Добыть такой знак в Питере очень даже просто. Вон на Московском проспекте у метро «Электросила» в любое время с раннего утра до позднего вечера можно его за трояк прибрести, за пятёрку даже с подвеской «Океан» подгонят. Можно то можно, но как-то не принято было в описываемые времена в курсантской среде цеплять на грудь не заслуженные знаки. Скромны курсанты были в большинстве своём. Тем и отличались при одинаковой, в целом, форме с матросами срочной службы, стремившимися цеплять на грудь весь набор знаков от классных до отличников. У курсантов была своя эстетика и понимание красоты. В основном висели комсомольские значки, у меньшей части ещё значки ВСК (Военно-спортивного комплекс), разных ступеней, а некоторые, вообще, ничего не носили. У совсем малого количества народа, одного-двух бойцов из класса, на груди были питонские, с профилем Нахимова, и у единиц, без сожаления променявших армейские сапоги на флотскую бескозырку, кадетские, с профилем Суворова, знаки. Обладатели этих знаков за окончание Нахимовского и Суворовских училищ называли их не иначе как орденами утраченного или украденного детства. Митька знак не купил, а заработал честно, носит его официально: в соответствующе разделе военного билета с его же лысой физиономией на фотографии есть соответствующая запись – награждён тем-то, приказ, номер, дата. Он горд. Ещё бы, мореман абсолютный, признанный. Он снисходителен к своим одноклассникам, в его понимании совсем не мореманам.
Митька в числе других курсантов роты на летней практике ходил на учебном корабле «Бородино», совершив переход из Севастополя в Кронштадт, когда весь остальной народ его класса осваивал десантные корабли в Балтийске. Такой переход числится походом совсем не близким, а значит дальним. Следует заметить, что по знаку был статус, по которому определялись заслуги и по которому, к примеру, переход из Североморска в Кронштадт дальним походом совсем не числился. Весь дальний поход уложился в срок чуть менее месяца. Митька видел славный Севастополь и Чёрное море, прошёл Босфор, любовался с борта корабля экзотическим Стамбулом. Видел Мраморное море, Дарданеллы, Эгейское море, мифические греческие острова, просторы Средиземного моря, зацепил краешек Ионического и Тирренского морей. По правому борту Европа, и её Италия с Сицилией и Сардинией, лазурный берег Франции, Испания. По левому – Африка, и её Египет с пирамидами и фараонами, Ливия, Тунис, Алжир, в Аннабу которого был единственный за весь поход заход, хоть и скромно, но всё-таки как не крути, а всё же заграница, удалось вот постоять на африканской земле, вдохнуть экзотики, Марокко. Дальше Гибралтар, просторы Атлантики, покачался на волнах вечно неспокойного Бискайского залива, проливы Ла- Манш, Па-де-Кале он же Дуврский, по левому борту Великобритания, по правому – Франция, Бельгия, Нидерланды с Амстердамом, Северное море. Вот и балтийские проливы, Скагеррак, Каттегат, Зунд. И конечная точка: Маркизова лужа, Кронштадт. Столько географических наименований, поэма, песня для любого моряка. И Митька мог её петь с полным на это правом в отличие от других своих одноклассников. Какая-то колониальная безделушка у него появилась, приобретённая в экзотической Африке, а ещё и никем до сих пор невиданные деньги, именуемые бонами, на которые в «Альбатросе», что в питерском порту, можно приобрести много интересного и дефицитного, джинсы к примеру. Это в других, будем так говорить, строевых училищах, ну у которых нет в наименовании слова инженерное, и в которых готовятся люди в перспективе поднимающиеся на командирский мостик корабля, таким знаком никого не удивишь. Учебные корабли, с их учебными, дальними походами, в основном предназначены для штурманской подготовки. Поэтому их на борту пару сотен, а будущих механиков всего класс один, два с половиной десятка человек. Всё это предельно ясно и понятно: секстанов на борту корабля сотни, карт тоже за глаза, а в машинном отделении всего четыре главных дизеля, да столько же вспомогательных, на них сотню человек не разместить. Вот поэтому так ценен знак на груди у Митьки, совсем не многие его имеют.
     Ещё весной на факультете объявили о предстоящем походе и то, что пойдёт лучший класс 2 курса. Народ загорелся, за учёбу взялся рьяно, хулиганить прекратил, опасаясь залётов. Конкурирующая рота вылетела из борьбы сразу же. Три класса оставшейся в борьбе роты всячески цеплялись за свой шанс. В одном из классов как-то совсем без повода в массовом порядке употребили в больших количествах портвейн, нарисовались на глаза тому, кому не следовало бы, в общем из числа конкурентов он вылетел. Вопрос решался между классом, в котором был Митька, и другим, который в конечном итоге и пошёл на «Бородино». Результаты сессии были по сути одинаковы, количество незначительных дисциплинарных проступков то же, но командир роты отдал предпочтение не Митькиному классу. Двоих из класса, назначенного в поход, забраковали, признав их не готовыми к длительному плаванию. Они оба были здоровы как быки, даже не курили. Не подходили они для похода за границу по другим причинам. Морально-политические качества у них не очень, так себе. Ненадёжны совсем, а потому не было к ним доверия. А вдруг сбегут, в проливах за борт прыгнут, со схода на берег не вернутся, в общем, Родину продадут за стакан виски, упаковку жвачки или там джинсы какие-нибудь. К слову, да и к некоторым превратностям судьбы: те оба по своим же морально-политическим качествам, которые не очень и так себе, не надёжные, ни как не подходившие для похода за границу, вполне подходили для будущей офицерской службы на флоте, что потом и доказали. Один из них со временем стал первым командиром БЧ-5 единственного на Северном флоте десантного «крокодила» 1-го ранга, закончил военную карьеру в Главном управлении кораблестроения в Москве при погонах капитана 1 ранга, коих на класс оказалось всего два. Другой всю службу провёл на действующем флоте, уйдя в запас с должности флагмеха Сахалинской бригады ОВРа, надо заметить высшей механической должности в плавсоставе, которую из роты в конечном итоге занимали на флоте всего человек несколько, а из его класса он один. Уволился при двух больших звёздах на погонах и плавсоставовских нашивках, как говорят, до локтя. Опять же, с такими же погонами службу завершили далеко не все его однокашники. И он, коренной питерец, так к Сахалину присох, что там так и остался. Во всяком случае, в Питере до сих пор не всплыл. Ну это всё будет в будущем. На тот момент ну никак не подходили они для похода за границу. Их места на «Бородино» отдали лучшим из лучших других классов. Таковым был Митька Кулаков. Круглый отличник. До училища он был обычным троечником нижегородского интерната, правда, физико-математического, куда был отправлен за исключительные математические способности из одной Медоваренной деревни, что недалеко от Вачи. В училище же волок начертательную геометрию, математику, теоретическую механику, физику как никто другой. Вчерашним отличникам и хорошистам обычных школ что-то тот же матанализ давался совсем не просто. И раздолбаем Митька не был. Дисциплинирован, тактичен. Так что отличник абсолютный. Позже, после этого «награждения», на старших курсах, когда перестали читать общенаучные дисциплины, пошли специальные, он стал таким же как и все, не выделяясь, особенно, по учёбе, научился пить портвейн, бегать в самоходы, творить всяческие дисциплинарные недоразумения, а потом и вовсе был исключен начальниками из числа ротной элиты.
     Участникам предстоящего похода выдали в дополнение к белым форменкам белые брюки. Форма раз, виденная только на картинках. Выдали и синие куртки с короткими рукавами, кажущиеся легкомысленными шорты, пилотки с длинными, как потом мы узнаем бейсбольными, козырьками, доселе народом невиданные. А ещё кожаные тапочки с дырочками. Тропической формой всё это, оказывается, называется. Они всё это барахло в кубриках роты примеряли, красовались перед зеркалами, возбуждая зависть всей остальной массы ротных неудачников. Юпитеры, одно слово, вокруг же быки, которым не дозволено многого.
      Ноябрьские праздники, их второй день. Митька в числе нескольких других своих одноклассников сидел вечером в баре на Разъезжей, одной из улиц, образующих в Питере известные пять углов. Был такой бар, а может быть и сейчас есть, коктейль-бар, кажется, «Корветом» именовался. Разъезжая, дом 10, если память не изменяет, совсем недалеко от этих самых углов. Место хорошее, тихое, похоже, не вошедшее в маршруты гарнизонных патрулей. На противоположной стороне улице ещё шашлычная имелась, позже народ и туда дорогу протоптал. Тепло и хорошо. На улице сыро, грязно, холодно, ветрено. Народ на западный манер прожигает жизнь: сидят в сизом табачном дыму, курят сами, так не спеша, вальяжно затягиваются и, наклонив голову, стряхивают пепел. Курят сигареты с фильтром. На столе лежат пачки болгарского «Опала». Традиционный и обычный для курсантов ВМУЗов того времени Беломор, ещё той табачной фабрики пламенного революционера и председателя питерской ЧКа Михал Соломоныча Урицкого, что с красным фирменным знаком на обороте пачки в виде ростральной колонны Стрелки Васильевского острова, а не объединения его же имени с трёхлистным знаком, в карманах шинелей, сданных в гардероб. В таком заведении курить вульгарные папиросы как-то не прилично. Перед ними высокие стаканы с коктейлем, конечно, самым дешёвым. Поразил бармен: так изящно, как-то играючи бутылками с невиданными доселе этикетками, подобно жонглёру, смешал он напитки. Между делом открыли и новое для себя: оказывается смесь всяких напитков в одном сосуде коктейлем называется. Помешивают соломинкой содержимое стаканов, потягивают его через соломинку, в коктейле не привычно постукивает о стекло лёд. Из колонок, разнесённых по залу, несётся густой тенор Демиса Русоса, точно пласт дефицитный, аппаратура совсем не простая, стереофоническая, ещё редкая и дефицитная в те времена. Неспешно ведут беседу. Народ курсантский чувствует себя принадлежащей к элите общества, золотой молодёжи, благо обстановка к этому располагает. Правда, всего пару часов назад в подворотне на Загородном проспекте так запросто задавили пару бутылок портвейна даже без стакана, так из горла, и даже без обычной докторской колбасы, нарезанной руками продавщицы в гастрономе, плавленым сырком заели. Хорошо, тепло. Вчера они были подняты ни свет, ни заря, строем дошли до вокзала, ехали на электричке до Питера, с Витебского вокзала опять же строём дошли до пивбара «Висла», что на тогда ещё улице Дзержинского, потом Гороховой. Там заняли исходные позиции в ожидании окончания военного парада и своего выхода на Дворцовую изображать линейных во время демонстрации, между делом обписав все близлежащие подворотни. Замёрзли на смерть, даже форма гвоздь, шинель с бескозыркой, не спасала, шапка была бы совсем кстати. Митька со своим корешем потом, вернувшись в свой родной пригород, отогревался совсем не по интеллигентному и не по элитному: в обычной пельменной, что в парке, ершом, то есть водкой с пивом в одном стакане. Получается, что вчерашнее тоже коктейлем было, своеобразным, конечно, но тем не менее. Пошло хорошо, да догнало быстро. Позже ещё в драку попали. Моряк Митька к народу начал приставать, те долго не думали. Состояние морякам, нагрузившимся выше ватерлинии водкой с пивом, противостоять не позволило. Быстро были положены на грунт, дальше их катали ногами. Ума хватило обоим закрыться: закрыть лицо руками и своими бесками, подтянув локти к груди, к ней же подтянуть колени. Физиономия чистая, зато всё тело синее. Ну, это вчера было. Сегодня совсем другое дело, всё чинно и благородно. Раньше подобные заведения обходили чаще стороной. Время изменилось. Давно уже прошёл без вины виноватый 1-й курс, исполнен приказ о выживании на 2-м. Теперь всё, давно не караси, курс 3-й, а он уже определяет народ никак иначе, как весёлые ребята. Новое качество подчёркнуто и формой. Брюки, взятые на кучу размеров больше, давно перешиты, сидят обязательно на бёдрах, расклешены. Если по паче чаяния их ширина казалась недостаточной после перешивания, то натянутые мокрыми на фанерные торпеды брюки доходили в своей ширине до нужного их обладателю размера. Погоны на плечах форменок с ослепительно белым нейлоновым кантом, галун на курсовке шире, чем обычно, и она уже по своей длине соизмерима с курсовкой пятикурсника. Гюйс с белой подкладкой, выпоротый из белой форменки, застиранный, нежно голубого цвета, а не тёмно-синего как бывает у только что выданного. Ленточки на бескозырке уже не стандартной длины, доходящей всего лишь до лопаток, а склеенные из двух, доходящие чуть ли не до пояса. Шинель обрезана так, что уже вылезла за уставной сорокасантиметровый командирский крест, которым проверялась длина шинели, бляха абсолютно прямая, а не по-армейски овальная. Так что необходимо даже вынуждено соответствовать своему положению, надо и должно веселиться, потом может и не удастся. Тем более, впереди 4-й этап жизни – этап женихов и невест, наконец, 5-й – отцов и детей. Но это на всех не распространялось. Некоторые в состоянии весёлых ребят продолжали жить и дальше вплоть до глубокой старости.
В зале нарисовались две девицы. Они взяли свои коктейли у стойки, встали и начали осматривать зал, пытаясь отыскать свободное место. Мест не было. Митька встал, подошёл к ним и пригласил за свой столик. Отказываться они не стали. Он же где-то раздобыл и приволок и стулья для них. Познакомились. Девчонки из тряпочного, ну, это, института лёгкой промышленности. Одна из девчонок особенно выделялась. Она была достаточно высока, шикарные распущенные по плечам волосы, и всё остальное очень даже симпатичное, как говорится, всё при всём. В общем, красивая. Митька именно её стал обрабатывать. Интеллигентно, на Вы, по другому в таком заведении совсем нельзя. А кому ещё из сидящих за столом этим заняться. Конечно, Митьке, герой, моряк со знаком «За дальний поход» на груди. Митька развернул грудь, правую её половину, на которой висел знак выпятил как-то вперёд. Знак свой так между делом, вроде бы как невзначай пару раз теранул рукавом форменки, придавая ему дополнительный блеск Митька первым делом её внимание на знак обратил. Объяснил ей, что это такое, то, что не всем его дают, его надо заработать в долгих и далёких морских походах. Народ, сидящий за столом скромно молчал, сказать им нечего, Митьке они совсем не конкуренты.
- Плавает только…, - снисходительно начал Митька поправлять девушку, задавшей ему какой-то вопрос, чуть замявшись, не став уточнять, что же в конечном итоге плавает, – ну, сами понимаете что. А корабли ходят.
Понятное дело, Митьке виднее. Подогретый портвейном и уже вторым по счёту стакан коктейля он, обычно немногословный, впал в полное словесное недержание. В общем, его, как сказали бы классики, несло.
- А знаете, Вы?... – Митька резкими щелчками сбрасывал пепел сигареты в пепельницу, также резко поворачивал голову к сидящим рядом с ним девушкам, спрашивал он у них, и не дожидаясь ответа, что, конечно, она не знает, как-то снисходительно и покровительственно говорил ей о тяжести и суровости жизни моряка, всегда сопряжённой с опасностями, о штормах и тайфунах, кораблекрушениях, при этом периодически поглядывал на свой знак…Вспомнил случай, когда он в жесточайший шторм был смыт за борт, но выжил, то ли три дня, то ли четыре держался на воде, потом всё стихло, его нашли и подняли, а ещё до этого он отбивался от акул, выжил только чудом. В общем, как в известной песне раз пятнадцать он тонул, при этом погибал среди акул, но всё это ему, моряку было не страшно совсем, даже глазом не моргнул. У Митьки горели глаза, он жестикулировал своими руками, и говорил, и говорил…
- А знаете, Вы?... – и нёс дальше об экзотики далёких южных морей и океанов, о чудищах морских, заморской жизни, о пирамидах Египта, храмах Греции. Везде он был и всё он видел.
- А знаете, Вы?... – и дальше словами воинских уставов о полной тягот и лишений морской жизни, которые моряки переносят стойко, о том, что чаще в жизни моряк находит приют в корабельная каюте чем на берегу дома, о том что моряк годами не видит родную землю, в общем, говоря словами известного писателя-мариниста, дом мой - корабль.
      Начал Митька приближаться и к главной цели своего красноречия. Начал говорить о том, что как важно, чтобы моряка любили и ждали на берегу, о том, что не каждой девушке под силу вот так долго и верно ждать.
Народ балдел. Врёт же собака, но, тем не менее, скромно молчал.
- Да, да, - говаривали девицы, с любовью и уважением глядя на Митьку, - ах-ах. Надо же, как интересно - качали головой, восторгаясь им.
Митька покорил их. Всё можно брать, обоих сразу, тёплых и расслабленных, конкурентов нет. И вот он уже танцует с самой красивой из них, крепко прижав её к себе, и всё что-то говорит ей и говорит на ухо. Она томно положила ему голову на плечо. И вот она уже у него на коленях, и руки Митькины в очень даже интересных местах… И опять его рассказы о море и жизни моряков.
- А Вы не скажете, где находится Баб-эль-Мандебский пролив? – неожиданно спросила та девица, которая на колени посажена не была.
     То ли ревность у неё взыграла к собственной же подруге, то ли на самом деле просто проявила интерес. Об-она! Вот она, та самая язвительная торпеда, пущенная острым язычком девицы в Митьку. У него раскрылся рот, отвисла челюсть, он беспомощно захлопал глазами, лицо и уши загорелись жаром и густо покраснели. Его географических познаний не хватило на маневр уклонения. Не знал он, где находится Баб-эль-Мандебский пролив. Торпеда достигла своей цели, влетев в Митьку аккурат ниже его ватерлинии. Пробоина, вода пошла в отсеки, уменьшая запас Митькиных душевных плавучести и остойчивости, приводя последнюю к отрицательному значению с последующим опрокидыванием от мучительного стыда. «Осадка» Митькина начала расти. Он как-то сжался, стал медленно погружаться в свой стул. Появился и крен с дифферентом в придачу. От совсем недавней гордой Митькиной посадки, исключительно прямо и на ровном киле, ничего не осталось. Весь словесный пар его вылетел в один прощальный гудок. Мореман хренов! Надо же так влететь. Не преподают географии в пароходной механической школе, в физико-математическом интернате же география предмет, можно сказать, совсем не основной. Молчание затянулось. Митькины приятели с трудом сдерживали смех, вместе с тем радовались, что вопрос был задан не им, они тоже ничего не знали о том проливе, пузыри бы пустили так же, как и он. Девица, сидящая у него на коленях, как-то отстранилась у него и начала всматриваться в него с каким-то ожиданием. Митька молчал.
- А Саргассово море, Вы не скажете, где находится? – пустила свою вторую язвительную торпеду та же девица, не давая Митьке опомниться.
     И тут Митька уклониться не сумел. Второе попадание. Она добила его окончательно. Всё, Митька тонет, позорно спуская флаг. Погибает, и увы, сдаётся. Его челюсть отвисла ещё больше, глаза захлопали ещё быстрее, на них навернулись то ли от обиды, то ли от смущения слёзы, лицо и уши загорелись уже нестерпимым жаром и из красных стали бурыми. Показалось, что знак «За дальний поход» на его груди потускнел, и Митька как-то непроизвольно прикрыл его рукавом форменки. Всё рухнуло в одно мгновение. Девица освободила Митькины колени, села на свой стул. Молча все допили свои коктейли. Девицы собрались уходить. На просьбу проводить той, что совсем недавно сидела на его коленях, Митька ответил гробовым молчанием и сопением. Они ушли, язвительно поблагодарив за приятно проведённое время. Народ за столом безмолствовал.
      На следующий день Митька, в тайне от всех, пошёл в читальный зал училищной библиотеки. Взял Большую Советскую энциклопедию, наиболее подробный географический атлас. Нашёл злосчастные пролив и море, прочитал всё, что было о них написано в статьях энциклопедии. Все остальные, при инциденте так же присутствовавшие, то же библиотеку посетили. И тоже тайно. Видит бог, полученную информацию они запомнили на всю свою оставшуюся жизнь. Но ни у Митьки, ни у его приятелей больше о Баб-эль-Мандебском проливе, Саргассовом море никто и никогда не спрашивал.
      Выпуск разбросал приятелей по разным флотам. После выпуска Митька Кулаков и ещё один из той компании оказались на Тихоокеанском флоте. Митьку к третьему году службы на кораблях доконала язва желудка, списался он с плавсостава и ушёл командиром роты в одну из гражданских мореходок, потом там же стал преподавателем военно-морского цикла. А приятель его увидел Баб-эль-Мандебский пролив, и ни один раз к тому же. Неоднократно на корабле он проходил его, стоял на якоре у острова Перим, делящего пролив на два прохода. До Саргассова же моря он не дошёл. Другой Митькин приятель попал на Север, тот Саргассово море увидел. Свои знаки «За дальний поход» они, да и многие другие их сокурсники, обрели уже на флоте. Те походы были гораздо длительнее по времени, порой чуть ли не до года, районы плавания гораздо удалённее, чем переход из Севастополя в Кронштадт. Нацепили они те знаки на свои тужурки под училищные поплавки, и носили их с гордостью. Наверное, и до сих пор они висят на старых тужурках, висящих в платяных шкафах рассадниками моли, у моих однокурсников, теперь поголовно отставников. И цена их знаков была выше чем того, Митькиного, уже потому, что ходили они в море не курсантами-практикантами по большому счёту без непосредственных обязанностей по заведованию и корабельному расписанию, что подчёркивалось нулём в их боевых номерах и позволяло спать беспробудно, числи почти пассажирами, а ходили, исполняя обязанности командиров боевых частей, групп, и были они ответственны за десятки людей и механизмы, и каждый час похода требовал от них решения и действий. А это ох как не просто.
      Вот и всё. Читать надо больше, чтобы потом, вдруг не погружаться в скорбь, не проливать слёзы, не хлопать глазами, не сидеть с открытым ртом, не мучаться от стыда, а нормально и грамотно исполнить маневр и уклониться от идущей на тебя или в твои ворота, стоящие в кустах винограда, подобной язвительной торпеды.


ГОЛУБЬ ТАБАКА.

     Корейский пролив. Весна. Полный штиль. Корабль лежит в дрейфе. Между всем прочим, корабль не просто так в дрейфе лежит от нечего делать, так сказать. Он выполняет что ни на есть самую боевую задачу. Боевую службу в проливе несёт. Уже третий месяц и смены не предвидится. Боевой корабль, малый противолодочный (МПК). тактический номер - 528. В записных книжках одного из начальников значащийся как «Стерлядь», чтобы враги и свои особисты не могли расшифровать, в общении просто «Рыбак». Ну это для того, что бы враг не догадался. Его номер тактический это страшная тайна, если враг догадается, то всё, если не полный конец, то точный подрыв боевой готовности. Есть на флоте структуры, которые за этим внимательно следят, телефоны слушают, бумаги проверяют. Вместе с тем на больших кораблях их наименования, те же самые тактические номера, на борту написано аршинными буквами, и ничего секретного в этом нет. Ну те времена прошли. Теперь самые высокие начальники свободно и громко оперируют тактическими номерами кораблей, соединений.
      Всё-таки об этом корабле нужно рассказать особо, славный корабль был. Флот готовился, да и сейчас готовится к возможной войне. Всем понятно, что в первые же часы и сутки он понесёт потери в людском и корабельном составе. Надо их восполнять. Корабль не танк, не самолёт, быстро его не склепаешь. Поэтому пойдёт призыв гражданских судов, их переоборудование в военные корабли. Всякую войну начинают кадровые военные, они в первую очередь и кладут свои головы, а завершают и побеждают в основном «пиджаки», призванные из запаса, с остатками выживших кадровых. С кораблями то же самое. Ну вот взяли и обкатали это дело реально, в металле. Взяли сугубо гражданский пароход, поставили на баке артустановку 2М-3М, четыре станка РБУ-1200, четыре трубы 400-х миллиметровых торпедных аппаратов, на корме бомбосбрасыватель для глубинных бомб. В итоге средний рыболовный траулер «Шимановск» превратился в малый противолодочный корабль МПК-528, и пошла его жизнь под бело-голубым флагом. Перестал рыбу добывать, превратился в истребителя вражеских подводных лодок. По водоизмещению больше чем серийные МПК, тем не менее до 3-го ранга не дотянули, дали 4-й. Определили штат в 3 офицера: командир, помощник, он же командир БЧ-1-2-3-4, к тому же начальник служб - Р-Х-М-С, механик. Пароход спроектирован киевской «Ленинской кузницей». С утверждением проекта на нескольких заводах застучали молотки и кувалды, спуская на воду в год по 20-25 единиц. И флот присмотрел эти пароходы. Сообразуясь с объёмом его трюмов, сразу взял его в состав своего вспомогательного флота. Возили они по всему побережью харчи, обеспечивали харчами и корабли в океане. И разведка флотская присмотрела их. Дооборудовали хитрыми средствами связи, локации и вот он уже разведывательный корабль. И понеслись по морям и океанам разные там штурманские приборы: «Барометры», «Анероиды»и так далее, «Психрометра», кажется не было. А что, на волне устойчив, качка плавная такая, можно сказать даже вальяжная. На серийных МПК с длинными и узкими корпусами она стремительная и изматывающая. Дальность плавания и автономность не чета некоторым штатным кораблям. Ну и что из того, что с виду неказист. В конце концов воду с лица не пить. А машина главная просто прелесть, сносу нет, надёжна и проста. Мечта механика. Работает неспешно, пых-пых-пых. Порой кажется, что вот сейчас над трубой появятся кольца дыма, подобные тем, что выпускает искусный курильщик. Таких пароходов в стране сотни. Пока они тихо мирно добывают рыбу. А если свистнуть, так в момент построятся и начнут вражеские лодки шугать по всем морям и океанам. Ну и держитесь тогда супостаты.
      Ну, вернемся к теме нашей. Идиллия сложилась на службе. Спокойно всё. Обычно торчащие здесь японские и корейские корабли куда-то подевались. Шарахаться за ними, принюхиваясь и присматриваясь необходимости нет. Команд и указаний с командного пункта флотилии никаких, может быть о корабле они и забыли совсем уже. Лепота, одно слово. Старший на борту начальник штаба дивизиона. Он расположился на крыше ходовой рубки и, развалился в кресле, принимает солнечные ванны. Жизнь на службе, далеко от своей базы спокойна и размеренна. Вышестоящих начальников нет, никто не дёргает. Вместе с тем жизнь скучна и однообразна: вахта, сон, приём пищи, всё по кругу, как на цирковой арене. И всё уже изрядно надоело. Имеющаяся литература уже давно перечитана, выспались на год вперёд, все бока отлежали, фильмы все пересмотрены по нескольку раз. Был бы телевизор, посмотрели бы что японцы и корейцы показывают. Но нет его, сняли, что бы по паче чаяния не разложились морально на службе.
       Внимание начальника штаба привлекла севшая на фок-мачту птица. Присмотрелся. Чёрт возьми, голубь. Обыкновенный сизарь. Откуда он здесь взялся, до ближайших островов миль сорок, а то и больше. Вот даёт. Это уже интересно. Начальнику штаба сразу захотелось развлечься. Топнул ногой по крыше ходовой рубки. На крыле мостика появился вахтенный офицер, приписной штурман с одного из кораблей дивизиона. Штатных офицеров три всего, как тут ходовую вахту нести.
- Карабин мне, - крикнул начальник штаба вахтенному офицеру, - и побыстрее, - про себя добавил, - пока не улетел.
     Приказание было незамедлительно исполнено. Карабин в руках начальника, к нему обойма с патронами. Вставил обойму, передёрнул затвор, вскинул карабин, прицелился. Выстрел. Голубь, вернее уже его тушка, упала на палубу. Выстрел был исключительный. Пуля аккуратно сняла голубю голову. Если бы 7,62 мм диаметра пули попали в тело голубя, то точно бы полетели бы одни перья в разные стороны. Вот так, на флоте то же стрелять умеют. Хотя можно и всю жизнь на флоте прослужить и ни разу не стрелять из стрелкового оружия. Сигнальщик исполнил обязанности охотничьей собаки, сбегал на бак, подобрал добычу, принёс её охотнику. На лице начальника штаба полное удовлетворение. Захотелось ему вдруг экзотики.
- Кока наверх, - дал он команду вахтенному офицеру.
Кока искали долго. Наконец нашли. Предстал перед очами начальника штаба в грязной белой форменке сын солнечной Аджарии, он же корабельный кок, Катамадзе Заур.
- Так, Заури, цыплёнок табака – это грузинское блюдо? – спросил он кока.
- Конэчна, тащ каптан третий ранг. Наш блюд, - с некоторой гордостью ответил кок.
- А приготовить сможешь? – продолжал начальник штаба. - Э-э-э, обэжаеш, началник, - возмущёно вскинул руки кок, - зачэм спрашивэш. Какой мущин нэ может мяса прэготовит. Хочищь баран, хочищь пэтух.
- Так, тогда, ощипать, выпотрошить, обработать и зажарить. Табака. Чесночка побольше, - кивнул начальник штаба на голубя, лежащего у его ног.
Кок нагнулся, взял в руки тушку голубя. Посмотрел, покрутил, наморщил лоб, силясь понять, что от него хотят и что можно приготовить из 200-х грамм этой тушки. Наконец, обессилев от умственного напряжения, растерянно развёл волосатыми руками.
- Этот дохлый пытэчка жарыть, - недоумённо спросил кок.
- Так, ты меня достал, сын Кавказских гор, что тебе не понятно. Это дичь. Зажарить, - уже раздражённо, тоном не терпящим пререканий отрубил начальник штаба, - через полтора часа что бы ты был здесь. С подносом, чистое полотенце через руку, как в лучших домах Лондона и Парижа. Вперёд!
- Ест, - ответил Катамадзе и ушёл, разводя руками и что-то бормоча себе под нос на родном языке.
     Дальше жизнь начальника штаба пошла в ожидании приготовления экзотического блюда. От предстоящего вкушения голубя табака даже слюна начала выделяться. Надо заметить, что начальник этот очень даже любил покушать. Не поленился он и спуститься вниз, чтобы взять у командира с полстакана спирта, разбавить его водой, долив до полного, поставить стакан в холодильник, что бы потом под дичь пропустить. Кок тем временем пришёл к себе на камбуз. Да, это для кого-то камбуз, а на самом деле боевой пост. Да ещё какой, 1-й в службе – БП – 1/С, а значит основной, может быть основной и на всём корабле. Катамадзе бросил на разделочный стол голубя, сел на баночку, задумался, что дальше ему делать. И всё бормотал что-то себе под нос. Явно это были ненормативные грузинские слова. Потом резко встал, выругался опять же по- грузински, смачно плюнул под ноги, взял в руки голубя покрутил его и решительно вышвырнул в открытый иллюминатор. Облегчённо вздохнул и занялся приготовлением обеда экипажу.
Минули полтора часа. Начальник штаба начал дёргаться, не привык он к тому, что его приказания не исполняются. Это же подрыв всех устоев воинской службы. Топнул ногой по крыше ходовой рубки, показался вахтенный офицер.
- Кока наверх, - скрипуче, сквозь зубы, раздражённо.
Кок наверху. Без подноса, без полотенца через руку.
- Так, Катамадзе, где дичь, - вопрос с ходу и в лоб.
- Э-э-э, какой дычь, началник, - вопросом на вопрос ответил корабельный кок.
- Я же тебе полтора часа назад давал, - заводился начальник штаба.
- А-а-а, этот птычка дохлый что ли?
- Ты меня достал, родимый. Дохлый, не дохлый. Я спрашиваю где дичь, - уже переходил на крик начальник штаба.
- Нэту, - коротко ответил Катамадзе.
- Как это, нэту. А гдэ же она, - начальник штаба как-то неожиданно перешёл на грузинский акцент.
- Он улэтэл, - пояснил кок.
- Как улэтэл,- недоумённо спросил начальник.
- Так улэтэл. Луминатор аткрытый бил. Палэжал, палэжал, - пояснял Катамадзе, - патом стал, крыламы замахнул и палэтэл. Далэко уже улэтэл, атсуда нэ вэдно.
- Он же мёртвый был, без головы, - перешёл на крик начальник штаба.
- Э-э-э, началник, дарагой, щьто крычышь. Галава, галава. Значыт нэ савсэм дохлый бил. Взал и улэтэл, - продолжал кок объяснять начальнику причину неисполнения приказания.
- Так, Катамадзе, хватит мне здесь мозги пудрить. Через час, что бы всё было здесь. На подносе, полотенце через руку, и форменка что бы чистая была, - уже без акцента проревел начальник штаба, - иначе вздёрну на рее. Ты меня знаешь. Бегом!
Кок исчез… Через час появился на крыше мостика. В чистой белой форменке, даже колпак белый натянул, полотенце через руку. В руках поднос, покрытый чистой салфеткой.
- Исдэлал, тащ началник. Табак исдэлал, - доложил кок.
- Ну вот. Пока вас на канифас не натянешь, делать ничего не будете, - удовлетворённо протянул начальник штаба, втягивая ноздрями изумительный запах специй, - Молодец, Заури. А то пэтычка, дохлый, улэтэл.
Салфетка сброшена, на большой тарелке лежит хорошо зажаренная, с аппетитной коричневатой корочкой, издающая щекочущий ноздри запах, …. курица.
- Катамадзе, я не понял. Ты что мне суёшь. Где дичь, голубь, которого я тебе давал, - снова начал возмущаться начальник.
- Э-э-э, началник, дарагой. Ты дал птычка, я исдэлал, как ты хатэл. Слющай, щьто тэбэ надо. Нэ нравытся, давай вибрашу, - возмущённо, размахивая руками отвечал кок. Ещё бы, человек старался, а тут ещё какие-то претензии.
- Ладно, иди, - махнул рукой начальник штаба.
Отпил полстакана разбавленного спирта и с аппетитом впился зубами в хорошо прожаренное мясо снятого с мачты снайперским выстрелом «голубя». На мостик поднялся помощник командира. Увидев жующего начальника штаба, помрачнел.
- Опять. гад, провизионкой распоряжается, - процедил он сквозь зубы, обращаясь к приписному штурману, стоящему вахтенным офицером. Не любил помощник, когда лазили в провизионку без его ведома.
- Да нет. Он голубя из карабина завалил, кок ему его и приготовил, - ответил вахтенный офицер.


ДЕЛАЙ КАК Я.

     В заголовке один из важнейших принципов военной службы.
Хороший принцип, тут и обсуждать нечего. Незаменим он в военном деле. И говорит это, как правило, начальник, правильно оценивший обстановку, принявший единственно верное решение, ведущее к достижению поставленной цели и выполнению боевой задачи. И все делают как он. В итоге победа. Мне часто кажется, что войны выигрывал именно этот принцип. Встал вот начальник из окопа, а вокруг снаряды рвутся, пули свистят, так за ним и другие тут же встанут. Как же он встал, в штаны не наложил, а мы что хуже что ли. Таков уж менталитет нашего народа, в прочем еврейского то же. Они тоже за компанию удавятся со всем своим удовольствием. Тем мы и сильны, а значит и непобедимы. Правда флаг военно-морского свода сигналов, обозначающий этот принцип радужных цветов и их сочетаний в себе не содержит по сравнению с другими, мрачноват, так себе чёрно-белый конус. Может быть, в этом есть и своё предостережение: флагман тоже может ошибаться, может неверно определить курс и завести тупик. И так в жизни бывает.
      Утро понедельника. Экипажи кораблей и подводных лодок построены в громадное каре на авианосном пирсе в бухте Кам-Рань. Это Южный Вьетнам. Следует как-то привязаться к географии места произошедших событий. Здесь в самом конце 70-х был организован пункт базирования наших кораблей, А в первой половине 80-х уже оперативная эскадра. Цели и задачи ясны: контроль за Южно-Китайским морем, при необходимости закупорка большой дороги, идущей через Сингапурский и Маллакский проливы. Американцы в своё время оставили прекраснейший аэродром, позволяющий принимать абсолютно все типы самолётов, включая и тяжёлые, чем естественно мы и пользовались. И пирс этот тоже от американцев унаследован. Пирс универсальный, способный принимать любые типы больших и малых кораблей. Когда-то он был оборудован гидравлическими подъёмниками и при подходе авианосцев, например. он поднимался, при подходе других кораблей с гораздо более низкой высотой борта, опускался. Теперь этой базы у нас уже нет, ликвидирована за ненадобностью. Ненадобность та вызвана только бедностью нашей и безголовостью.
      В середине каре начальник штаба эскадры. Капитан первого ранга, без сомнения будущий адмирал, вернее уже почти, должность то адмиральская. На голове обычная синяя пилотка с бейсбольным козырьком, кремовая рубашка с короткими рукавами, необъятной ширины синие шорты застиранные до голубизны, на ногах, одетых опять же в застиранные синие флотские носки, тропические тапочки с дырками. В общем, одет он как все. Начальник штаба проводит разбор полётов кораблей и лодок, их экипажей за прошедшую неделю. Фигур всяких пилотажных за неделю набралось предостаточно, как говорится, по самое некуда. Тут имел место быть непрекращающийся ченч с местными аборигенами, именуемых корефанами. В прочем, наш люд для них тоже корефаны. Кстати, до сих пор понять не могу, слово корефан нашего российского или же вьетнамского происхождения. На ту сторону шли мыло, рубашки офицерские, топливо, цветной металл, металл и драгоценный в виде контактов с автоматов и пускателей. В нашу сторону местный самогон, водка, кстати исключительная по своим потребительским качествам, циновки, шляпы из рисовой соломки, всякие безделушки, знаменитый вьетнамский бальзам «звёздочка», гинекологические спирали и тому подобное. Надо заметить, что уже пошли годы перестройки, включившей зелёный свет кооперативному движению, и оставалось совсем немного до провозглашения главного лозунга момента – обогащайтесь любым способом и любыми средствами. Следует заметить, что мы всегда относились с пренебрежением к жёлтой расе, а тут они нам показали, что кусок цветного металла: медный или какой другой в сплаве с медью, типа бронзы или латуни, баббит, алюминий, - стоят денег, да ещё и каких. А он у нас под ногами валялся, за борт летел за ненадобностью, так как в голову не приходило, что это нормальный товар. За неделю были случаи пьянства офицеров, мичманов, матросов. Хоть спирт давно уж выпит, но тем не менее народ изворачивается. На прошедшей неделе обнаружили на одном из кораблей 40 литровый бидон браги. Видит бог, есть ещё бидон не найденной браги, и точно, что он не один. Тут и кража кокосовых орехов. А это особый урон дружественному вьетнамскому народу, вернее его защитникам. У них чуть ли ни за каждым отделением закреплена определённая кокосовая пальма. Не спасает даже колючая проволока, которой обвиты стволы, что бы наши не лазили. Тут и бесконтрольное купание на ближайших пляжах. Вандализм: прибрежные скалы пестрят изысками графической живописи, фольклором российским, именами собственными и наименованиями городов: от Урюпинска до Йошкар-Олы с Ферганой, - и разные сроки ДМБ, дополняющими наскальную живопись бывших когда-то здесь американцев. Тут и чуть ли ни массовые пищевые отравления местного населения: дают им разные консервы, а те зараз всё не съедают, холодильников нет, результаты ясны. И вообще скандал: украли у вьетнамского солдата, охраняющего на всякий случай пляжи, где купаются наши, затворную раму с автомата. Потом её вернули, только без самого затвора. Затвор взяли же и утопили. И много ещё чего другого, естественно нехорошего. Указано было на недопустимость подобных дел, виновных привлечь к строжайшей дисциплинарной ответственности. Всем было напомнено, что они не на курорте, а на боевой службе.
      Мичманы и матросы отправлены на корабли, офицеры оставлены. Каре значительно сузилось и укоротилось. Разбор пошёл дальше. Организация службы на кораблях ни к чёрту. Офицеры не знают своих функциональных обязанностей, мер по обеспечению живучести, не могут выполнять первичных мероприятий по живучести. И дальше в том же духе. Наконец начальник штаба перешёл к животрепещущему описанию своего ночного визита на один противолодочный корабль и беседы с дежурным по кораблю.
Всё в том же духе: ничего не знает, ничего не умеет. Потом он резко оборвал свою речь.
- Старший лейтенант Петров!
- Я, - раздалось откуда-то со шкентеля.
- Выйти из строя! – скомандовал начальник штаба эскадры.
На середину каре вышел Петров, тот самый дежурный по кораблю, попавший под каток, страдающего бессонницей начальника. Пошла характеристика Петрова в сравнениях, аллегориях и тому подобных изысках русского языка. И неожиданная концовка…
- Петров, если ты, дурак, то носи с собой корабельный устав, как это делаю я, - начальник штаба запустил руку в карман своих необъятных шорт, вытащил оттуда тёмно-синею книжку корабельного устава и поднял его над головой.
Народ безмолвствовал. Каждый думал, наверное: дурак он или нет, это приказание или рекомендации. касается всех или только Петрова. Думал и о практической стороне дела: в уставе почти четыре с половиной сотни страниц, хоть и габариты маленькие, но не у всех же такие здоровые как у начальника штаба шорты, как в кармане уместить. Может быть, пусть как обычно стоит он на книжной полке в каюте среди всех прочих руководств, наставлений, описаний, инструкций или лежит на столе. В общем, не стал народ делать так, как это делает начальник штаба эскадры. Все сочли себя умными очень и не совсем, но точно умнее начальника, и корабельный устав с собой не носили.
 

ДИВЕРСАНТЫ.

     На флоте кроме кораблей, соединений кораблей, всяких разных там соединений авиации, береговых ракетчиков и артиллеристов, морской пехоты, химзащиты, радиоэлектронной борьбы, заводов, мастерских, полигонов, баз, складов, и всякого другого разного есть ещё специальные диверсионные подразделения и подразделения борьбы с теми же диверсантами. Как именуются первые, просто не знаю. Точно только одно, что замыкаются они на разведывательное управление флота. Вторые именуются, точно, отрядами противодиверсионных сил и средств (ПДСС). Замыкаются или замыкались они на флотский отдел противолодочной борьбы, если не ошибаюсь. Диверсионные отряды существуют точно, а вот отряды ПДСС, возможно, в нынешние времена расформированы за ненадобностью. Силы флоту необходимые, тут и спорить нечего. Успех итальянских, немецких, английских диверсантов в период последней большой войны, да и в послевоенное время говорит сам за себя, исключая всякую полемику по этому вопросу. Чувствовали они себя суперменами, это уж точно. Над ними всегда висел ореол таинственности, наверное, поэтому и мы все считали их теми же суперменами. Правда вот сейчас, в наступившее, к сожалению, время, когда начала литься кровь на нашей земле, чего не возможно было представить в те давние времена, приходится наблюдать, когда наш спецназ, именуемый как всегда элитным, восхваляемым на каждом углу, берёт троих-четверых террористов, разваливая всё вокруг чуть ли не до основания тяжёлым вооружением. Может быть это тактика такая, не знаю. А больше всего мне нравится, когда они о голову свою разбивают бутылки, ломают кирпичи. И делают это публично, демонстрируя всем. Ну руками, мне простому обывателю, как-то понятно, а вот о голову нет. И куда прокуратора смотрит, министры разные? Это же статья уголовная! Люди занимаются членовредительством. Вот так трахнет себе по голове и готово, ограничено, а то и совсем не годен к прохождению воинской службы. В войну таких самострелами называли и если не ставили к стенке, то точно отправляли в штрафную роту. Я бы точно дело возбудил и вдул бы всем начальникам даже не по самые помидоры, а по самые гланды. А может прокуроры и начальники спокойно на это смотрят потому как знают, что мозгов там нет. Тогда совсем другое дело. В общем, их способностей, уровня и методов подготовки, оснащения не представляю. Железно одно, что водолазного снаряжения у них как грязи, и отработаны для работы под водой точно достаточно хорошо. Ещё бы, столько практики. Летом каждый день ныряли, опустошая запасы гребешка на прибрежном шельфе. Ну тогда, в давние времена, ладно, таскали его для себя, так как, точно, мясо гребешка положительно влияет не только на половые функции, но и на организм в целом, а это важно для силы, ловкости диверсантов, ну и для начальников ещё. Теперь же, явно, время, отведённое на боевую подготовку, употребляют на вылов гребешка для продажи. А может быть даже в своих закрытых для всех бухтах имеют теперь и собственные плантации, опять же для коммерческих целей. Приходилось мне в своей жизни на флоте только стоять в составе экипажа корабля в дежурстве по борьбе с ПДСС в своих базах, наблюдать организацию ПДСС на боевой службе, когда в местах стоянки выставлялись вооруженные вахтенные, производилось периодическое гранотометание для глушения находящихся, возможно, под корпусом корабля этих людей-амфибий или как там ещё их можно назвать. Больше в памяти другого, а именно того, что досаждали они нам своими выходками в период своих учений и тренировок: то корабли заминируют, условно, конечно, то что-нибудь выкрадут, то какого-нибудь начальника в «плен» возьмут, при этом запросто помять могут, руки вывернуть, повязать верёвками. Первое, ладно, тренировка так сказать на кошках. Второе то зачем. Главное им всё можно. Вооружены боевым оружием, правда, патроны холостые, но, тем не менее, пугануть то можно. А нам, вроде бы и нельзя. Ладно боролись бы они сами с собой, так вроде бы было бы логично: одни диверсанты, другие ПДССники. Нет, и те, и другие предпочитали тренировались на нас, обыкновенной флотской братии. И доставалось за это особенно начальникам штабов, по уставу ответственным за режим на соединении, организацию всех видов обороны. Те, в случае наличия у них старших помощников по противолодочной обороне и ПДСС, нещадно их топтали. Они, начальники штабов, этим неприятностям, по силе возможности, как могли, противостояли, то есть организовывали один из видов обороны. Иногда очень даже получалось…
      Начальника режима номерной флотилии подводных лодок, что базировалась в Стрелке, эти супермены достали насмерть. Пакостили регулярно. Командующий уже ему плешь проел. Ну начальник всё-таки нашёл способ борьбы с ними. «Зарисовал» визуально катер Разбойничьего отряда ПДСС. Ну и как-то только увидели этот катер, лёгший в дрейф не далеко от острова Путятина, начали действовать. Прикинули время, за которое эти рыбы-люди смогут доплыть под водой до бухты, выждали, потом закрыли вход в бухту боновыми сетями. Тут же по команде завелись все имеющиеся у подводников торпедоловы и начали чуть ли не на полных ходах носиться по бухте. Шума от них более чем достаточно. По две машины на каждом, при чём высокооборотных, мощных, к тому же подводный выхлоп. Не выдержали супермены, всплыли. Подняли их с воды, бить не стали. Потом сдали их на руки диверсионных начальников. Говорят после этого, во всяком случае, при том начальнике режима, подводников больше не беспокоили.
      А бывало приносили они не только физические и моральные неудобства должностным лицам, но ещё и прямой материальный ущерб. Как-то приноровились диверсанты атаковать островную бригаду ОВРа. Не по соседски как-то, на одном острове жили. Но тем не менее. Приноровились они, подчёркивая никудышный режим охраны штаба бригады, нет, бери выше, командного пункта бригады, подрывать местный сортир. Ну обыкновенный деревянный домик над выгребной ямой, с продольной переборкой, разделяющей, как это и положено, заведение по половым признакам, с отдельными ходами под буквами «М» и «Ж». Всё в щепки, содержимое ямы в воздух, ароматизируя атмосферу, пачкая и удобряя фекалиями штабного люда окружающую растительность для будущих богатых урожаев грибов. Неудобств масса после этого. Народу по кустам бегать приходится, деваться то некуда. А народу днём человек до 50-60 набирается. Мужики из числа офицеров штаба, мичманов узла связи, матросов штабной команды ладно, а вот женщинам того же узла связи, секретной части, постов БИП, ПВО каково. Головная боль у командира береговой базы появляется: где доски и гвозди добыть, да ещё рубероид в придачу. Конечно, сортир строится заново, но за день-два построить его не удаётся. Мается народ. А что тут проявлять своё суперменское мастерство. Вокруг штаба сплошной лес, периметр кое-как обнесён колючей проволокой. Что бы надёжно охранять нужно большое количество бойцов по периметру выставить, да ещё минимум как на две смены их набрать, где столько народа взять. Так и рвали диверсанты наш сортир несколько лет подряд. Понравилось идиотам. Комбриг звонил главному диверсанту, просил его устраивать другие подлости, но гальюна не трогать. Не внял тот на просьбы. Через год снова «атаковали» они штаб. Ночью прошли на территорию штаба, зашли в рубку оперативного, дверь которой никогда не закрывалась. Вооружённые, в зелёных маскхалатах, наставили на флагманского артиллериста, стоящего оперативным дежурным, безоружного, хотя и главного хозяина стрелкового оружия на бригаде, оружие. Тот пытался сопротивляться, заодно обкладывая их матом, но был скручен, упёрт мордой в стол, связан, а потом просто уложен под стол. Взяли штаб. А потом снова сортир подняли на воздух. Ну не сволочи ли. Наверное, потом за это получали благодарности от своих начальников, выпендривались друг перед другом как они лихо овровский штаб взяли.
      А бывало, их били. По простому, без всяких там приёмов самбо и прочих западных джиу-джитс, восточных карате и дзюдо. Просто, по- рабочему, в ухо, кольями с ближайшего забора. Вот устроили они свою глобальную диверсионную операцию в Абреке. Кораблей там как грязи. Эскадра, флотильские противолодочная бригада и часть бригады траления. «Атаковали» глухой осенней ночью. Разделились на группы по два-три человека, зачем больше, супермены же, и начали «громить пирсы». На первом пирсе эскадры ворвались на КПП. Безоружных вахтенных матросов повязали тут же. Дежурный офицер, с пустой кобурой на ремне, в руки им, во всяком случае, живым не дался. Наверное, насмотрелся фильмов приключенческих Врезал одному диверсанту между ног и отчаянно бросился головой вперёд в окно. Снаружи там была решётка. С окровавленной головой рухнул на пол КПП. Может быть, он крикнул до своего прыжка диверсантам, что русские не сдаются. История об этом умалчивает. «Ликвидировав» КПП пошли хулиганить по пирсу дальше. Так же атаковали и второй пирс. Сначала повязали вахту КПП и сидевшего там же полусонного мичмана, оставшегося за ушедшего спать оперативного дежурного бригады. Потом начали работать по кораблям. Может быть, их не учили распознавать как-то боевые корабли, в общем, начали они со стоящей ближе к КПП рейдовой плавмастерской, ПМР-42, сотворённой из корпуса доставшегося в качестве трофея после войны корпуса японского эсминца. Вроде бы то же корабль. Связали они вахтенного, при этом помяли его слегка, пошли дальше по пирсу. Тем временем по какой-то надобности на ют мастерской вышел дежурный, узрел связанного своего вахтенного. Развязал, выяснил в чём дело. Бросился в кубрик с совсем не военным криком: «Наших бьют». Матросы мастерской, по должности слесари, токари, фрезеровщики, сварщики, в момент слетели со своих коек и полетели в трусах, некоторые босые на выход, хватая по дороге куски труб, арматуры, ломы, багры. Вылетели на пирс. Вахтенный показал им двух своих обидчиков, ещё бродящих по пирсу, наверное, принимавших решение на атаку очередного объекта. Народ с криками, размахивая своим ударно-дробящим оружием, бросился по пирсу к ним. Те стали спешно отступать. И вот уже самый торец пирса, дальше вода. Прыгать не захотели. Присели, подняли свои укороченные автоматы, передёрнули затворы. Народ не реагировал. Подняв стволы над головами они дали очередь. Народ остановился. Постоял немного и двинулся дальше. Следующие очереди были уже даны в направлении людей. Народ присел, начал осматриваться. Убитых и раненных не было. Самый сообразительный крикнул: «Мужики, патроны у них холостые! Бей их!».
- У-у-у-у !!! – загудела толпа и ринулась кончать диверсантов.
Помяли их не слабо. Их еле отбили у разъярённой толпы вылетевшие на пирс офицеры кораблей, поднятые своими дежурными. Поднятый оперативный дежурный доложил оперативному флотилии об успешно отбитой атаке и двух задержанных диверсантах. Обгадившие всю малину диверсанты, связанные по рукам, сидели на палубе КПП. На лицах ссадины и кровоподтёки. Тут же лежало их амуниция и автоматы, слава богу, что в горячке «боя» не кинули их в воду, а то потом все хором на уши бы встали в их поисках на грунте под метровым, если не больше, слоем ила. Через пару часов появился какой-то угрюмый диверсионный начальник. Угрюмый, точно, от того, что его подопечные завалили операцию. Ещё бы, они привыкли всегда выигрывать, а тут на тебе, нарвались. И вот так бывает. Народ испытывал полное удовлетворение и с чувством исполненного долга пошёл досыпать.
      А вот с точки зрения совсем не горящего любовью к диверсантам простого флотского обывателя, которому они, в числе других, приносили только одни неприятности, всё-таки они сумели отличиться. По рассказам в 90-х годах в Приморье появился лучший всех времён и народов, по оценке некоторых, Министр обороны, ещё действующий или уже нет, точно не помню. Не официально появился, как частное лицо. Может быть, в отпуске был. Ну и на гражданском катере или яхте моторной, среди гражданских лиц, без погон, в обычном спортивном костюме, зашёл в островную бухту, где те самые диверсанты базировались. Входить в эту бухту все лоции запрещают. Не место это для посещений. Так все задержаны были, хотя и Министра в лицо признали. Тому нужно отдать должное, подчинился, уважил нормально поставленную службу. Убит или там растерзан никто не был. Доложили наверх, оттуда пришла команда, отпустили всех, в том числе и Министра, с миром. Может быть, и врут. Но говорят, что так и было.


Д О М О Й !

     Не надо думать, что это призыв или приказ бежать на корабль. А вообще-то может быть и так. Ведь на флоте плавсостав больше времени проводит на корабле чем в своём находящемся на берегу доме, если таковой к тому же ещё и имеется. Наш дом, с подачи одного из известных писателей-маринистов, – корабль. В дом на воде народ движется не спеша, порой даже с неохотой, бегут только в том случае если не укладываются в предписанные корабельным уставом полчаса до подъёма флага, а то и непосредственно к нему. Всё-таки другой, настоящий дом гораздо теплее и уютнее, чем этот железный, в прочем есть и деревянные, и пластиковые, стоящий на воде. Домой! И это уже в беспросветной корабельной жизни праздник. Если любое приказание или команду по флотским заповедям спешить исполнять не следует, потому как начальник может передумать сам, или отменит по случаю, например полученной телеграммы о том, что на Черноморском флоте при перевозке чего-нибудь на телеге сломалась передняя или задняя ось, не так уж важно какая, и необходимо все эти оси проверить на всех флотах., то команду или разрешение сойти с корабля и убывать домой следует исполнять незамедлительно, опять же по причине возможности того, что начальник может и передумать. И выполняется такая команда, как правило, с превеликой радостью. К этому ещё одна заповедь имеется. Она гласит, что общественные и служебные дела нужно выполнять как можно быстрее, личные же немедленно. Даже те же корабли идут домой, в родную базу, к родному пирсу как-то весело и задорно, точно развивая ход больше, чем тогда, когда от него уходят. Домой! Бросаются все дела, даже не завершённые. И вперёд, опережая собственный визг от радости, изничтожая на лету подмётки собственных башмаков, рвутся они. Не останавливает ни время суток, день или ночь, пусть и совсем поздняя, ни дождь, ни ветер, ни снег, ни отсутствие транспорта, ни какие другие препятствия и преграды. Забываются и извечные правила о том, что спешащий военный вызывает смех, бегущий же панику. Хрен с ней паникой. Бегут. Домой!
      Вот только некоторые случаи этого отчаянного стремления флотского люда и кораблей домой…
I
      Базовый тральщик стоит в Босфоре на якоре. Экзотика, не правда ли, так и лезет в строку лыко типа – никогда я не был на Босфоре. Я точно не был на том Босфоре. Видел массу морей Тихого и Индийского океана, но никогда Чёрного и Средиземного, что за тем же Босфором. Но, увы, тут по бортам совсем не минареты Стамбула, а Владивосток и Русский остров. В своём наименовании тот пролив имеет и продолжение: Босфор, но Восточный. Говорят, что он внешне сходен с тем, более известным, Босфором, потому так и назван. Этот Босфор уж я знаю. Исходил его вдоль и поперёк, в один из периодов своей жизни, при чём не самый малый, ходил по нему чуть ли не ежедневно, да ещё по нескольку раз на день. Корабль не бездельничает совсем, он при деле. Доказательством тому висит на одном из фалов, идущих к рее мачты, дежурный сине-бело-синий флаг «Рцы», ночью же светит, вместе с якорными огнями, и синий дежурный. Дежурный тральщик по главной базе флота, на брандвахте он, иначе говоря, на балде. Смены, как всегда нет, продукты на исходе, пресная вода тоже, по утрам бойцы уже получают всего по кружке воды, чтобы сполоснуть рот после чистки зубов, курево закончилось, шило выпито. Правда, под покровом ночи спускали шлюпку. Ходили в город за сигаретами, между делом изловчились добыть и разливное пиво, бывшее в те времена во Владивостоке в дефиците, привезли целое ведро его. Серёге Александровичу, механику этого тральщика и целому страшному лейтенанту, то ли что-то непотребное попалось в рот за обедом в кают-компании, то ли пиво было налито в ведро с нарушением санитарных правил и норм, то ли зараза завелась в корабельном топливе, потому как вчера со своими бойцами затеял он помывку фильтров главных машин и сам принял в этом участие, а после этого как следует не вымыл руки. В итоге у него или под ним вдруг то ли сломался, то ли расстроился стул, и его понесло. Понесло бурно и безостановочно, как потом оказалось, подрывая боеготовность корабля, а значит флота и всех вооружённых сил государства. Везунчик: один из всего экипажа вот так обделался. Он так плотно занял единственный горшок офицерского гальюна, что все обитателям начальствующего отсека пришлось бегать по надобностям в гальюн личного состава. Гальюн теперь его командный пункт - пост энергетики и живучести корабля, хоть на дверь наноси соответствующее обозначение: КП / 5. С горшка, через дверь он руководил и регулировкой вдруг вышедшего из строя одного из дизельгенераторов, давал своим подчинённым и другие ценные руководящие указания по боевому и повседневному использованию технических средств своей боевой части. Те ему регулярно опять же через дверь докладывали ход работ и обстановку. Надо сказать, что руководил вполне успешно, может быть, вот так сидя голова у него лучше работала. Схватывал всё на лету, ориентировался моментально, также быстро принимал единственно правильное решение, давал соответствующие указания. В общем, его матросы нормальным образом отрегулировали сдохший дизель и запустили его. Пожарный насос работал беспрерывно, как по боевой тревоге, смывая за борт механические выделения. Электродвигатель санитарного насоса давно сгорел и при 2-й боевой готовности пожарный насос пускался на смыв гальюнов только периодически, а тут молотит постоянно, излишне нагружая работающий дизельгенератор, а значит, и приводя и к большему расходу топлива. Налицо, кроме последствий заболевания, ещё и существенный экономический урон – перерасход ещё недефицитного в стране топлива. Устав сидеть на горшке и от бесконечного зубоскальства соплавателей по поводу неумения нормальным образом оправлять свои естественные надобности, на вторые сутки Серёга сдался и запросился у командира на берег для добровольной сдачи докторам. Командир, обрадованный тем, что к отсутствию воды и продуктов добавилась ещё и болезнь механика, и, наконец, есть более чем куча весомых доводов для того, чтобы покинуть опостылевшую точку якорного «балдежа», тут же запросил добро встать к пирсу. Добро комбриг дал. Домой! Опережая собственный визг, с радостью. Правда радость после швартовки в момент улетучилась. Комбриг с ходу, тут же на пирсе, прилюдно обул и отодрал командира. Это только так кажется, что вот на борту человек заболел, и нет в этом ничего особенного, жизнь есть жизнь. На самом же деле, всё оказалось совсем по другому: вот обгадятся вдруг все, вот так разом, всем экипажем, так это какой подрыв боеготовности флота может случиться. Целая боевая единица, дежурный тральщик по главной базе не боеготов! А вдруг внезапно поставленная задача, невесть откуда взявшаяся минная опасность. Скандал! В общем, командиру досталось по самое некуда за упущения в подготовке подчинённого личного состава, выразившееся, в частности, в неумении механика какать по-людски, то есть выделять из себя нормальную твёрдую или полутвёрдую консистенцию отработанных организмом веществ, и за разведённую на корабле антисанитарию. Ещё приказал: наказать своей властью механика за членовредительство, приведшее к срыву боевой задачи. Добавил, что это ещё мягкое наказание, во время войны вот такому самострелу светил бы, если не расстрел на месте без суда и следствия, так точно разжалование бы и штрафная рота.
      Кстати, история знает случай, как на одной дизельной лодке перед выходом в автономку всего на всего залудили один дырявый бак для приготовления пищи. Вышли в море на полную автономность. Всё по серьёзному: алкаши, раздолбаи, залётчики и пролётчики с борта сняты, в экипаже только надёжные и преданные Родине люди, партийные и комсомольские билеты сдали в политотдел, в носовые торпедные аппараты загрузили две торпеды с ядрёной башкой, днём под водой, всплытие только ночью на зарядку батареи и сеанс связи. Сварили в том баке компот, употребили его и обгадились все хором, от командира до распоследнего трюмного. Представьте себе, если вдруг под водой весь экипаж весь разом сифонить начинает. Тут не только горшков не хватит, на той лодке единственный подводный гальюн был, да ещё и задохнуться можно от супервысокой концентрации сероводорода, никакая регенерация не справится. Короче, всплыли, донесли, с позором вернулись в базу, завалив выполнение боевой задачи.
      Серёгу, как заразного, под белые руки и под жёлтый карантинный флаг. Это у медиков, у которых всё ни как у людей, таковым жёлтый флаг числится. У нас он наоборот добро даёт на швартовку и действия, согласие выражает, в мировой же практике оповещает о том, что пароход заразой не загажен. В общем, запрятали Серёгу в инфекционный госпиталь, что на относительном отшибе Владивостока, на Второй Речке, даже не позволив забежать домой попрощаться с женой и сыном. На корабле же затеяли глобальную дезинфекцию. В госпитале пошёл обычный курс лечения: уколы разные, капельницы, чуть ли не ежедневные посевы с какими-то там всходами. Всё наладилось вроде бы, общение с горшком не стало уж таким и частым, и консистенция выделяемого начала формироваться в подобие отличное от струи, уже можно спокойно сидеть и забивать козла или резаться в карты, поминутно не бросая кости, убегая в отхожее место. Тут и день флота на носу. В преддверии его заразный народ изловчился, так как все посещения заразного объекта были строго на строго запрещены, и добыл водки. Вечером вливали в себя добытое. Исключительно с солью. Кто-то сказал, что для нормализации стула нужно употреблять водку исключительно с солью. Серёгу водка не веселила и не заводила. Что–то стало ему тоскливо, страшно захотелось домой. Окончательно созрел после пятой чарки. Всё решено. Домой! Время позднее, что-то ближе к 22-м часам. Дом далеко, на острове, все паромы и катера давно ушли. Нет, всё равно домой! Попросил народ его прикрыть до завтра, дал слово, что обязательно вернётся. Серёга даже не стал искать нормальной одежды, как был в госпитальном облачении с пронумерованными тапочками так и перемахнул через забор. На троллейбусе, под удивлённые взгляды уже редких пассажиров на своё необычное для общественных мест облачение, добрался до конечной остановки на Фокина. Потом пешком, закоулками, чтобы не пугать своим видом народ, выбрался на Посьетскую, запрыгнул, чуть ли не в последний автобус 1-го маршрута, идущего на Эгершельд, и доехал до конечной остановки. Потихоньку, спотыкаясь о камни, спустился с сопки к морю, вышел на оконечность мыса Токаревского. Обычно подходивших сюда с острова барж, которых там было видимо не видимо, так как каждая островная организация такие баржи имела за исключением только ОВРы, да им и не надо, они хозяева рейда, рулят всеми здесь, не было. Серёга разделся до трусов, подумав, снял и их, решил, что так будет легче. Снятое барахло уложил в предусмотрительно взятые с собой полиэтиленовые пакеты, надёжно увязал их. Осмотрелся. Видимость пятибалльная, волны нет, полный штиль, уже вышедшая Луна полным своим диском освещала поверхность воды, прикинул дистанцию – до канала наискосок кабельтов восемь, не больше. По прямой же от Токаревской кошки до Елены по прямой раза в два меньше. Он привязал мешок к голове. Попрыгал, покачал головой, убеждаясь в надёжном креплении мешка. А что, вот если вдруг мешок слетит и потеряется, так придётся голым бегать.
      Серёга решительно вошёл в воду и, по тюленьи фыркая, поплыл малым брассовым ходом через пролив Босфор. После небольшого маневра лёг на створные знаки входа в канал, отделяющего от большого острова другой маленький, именуемый Еленой. Появилась «помеха» справа: из Амурского залива в Босфор входил танкер. Серёга, его движению не препятствовал, а как грамотный моряк уступил ему дорогу, и они разошлись в соответствии с Международными правилами предупреждения столкновения судов в море левыми бортами. Качаясь на волне, Серёга прочитал его название на корме – «Ижора». В общем, где-то минут через сорок, он уже был у канала. Один этап, самый главный, преодолён, уже земная твердь берега острова, можно вылезать из воды. И почти дома, правда, по дороге километров так 10 будет до родной деревни, по берегу Новика короче, но в темноте не мудрено и ноги переломать о камни и пни. Вода тёплая, штиль полный, видимость нормальная, вроде бы и не устал больно. Серёга решил плыть дальше и решительно вошёл в канал. Сбросил, как предписано, ход, чтобы волнами не размывать берегов, строго придерживаясь правой стороны канала, чтобы опять если уж придётся расходиться с кем-то, то расходиться грамотно, то есть левыми бортами. Так оно и случилось, правда уже на выходе из канала. Маневрировать не пришлось. К каналу подходил задержавшийся похоже на пикнике катер. С него Серёгу заметили, застопорили ход, почтительно пропустили. Он пересёк курс катера по его носу всего в нескольких метрах. Может быть, и приветствовал его катер по морским обычаям приспусканием флага на треть своего фала, но Серёга этого не заметил. Он уже в Новике. Положил «руль» на левый борт и пошёл дальше прямо по лунной дорожке, не удаляясь далеко от берега прямо по стенду контроля всяких там корабельных полей. С правого борта проплыл мимо него остров Папенберга, с левого здание размагничивающей станции. Всё-таки подустал Серёга, решил до дома не плыть. Он подвернул на левый борт и вошёл на кладбище военных кораблей и гражданских судов. Их, отживших свой век, отбуксировали сюда после праведных трудов на вечный покой. Как оказалось позже, на благо будущих поколений. Скоро наступят времена, когда народ начнёт здесь добывать себе пропитание разделкой кораблей на металл. И Серёга, видевший в родной пароходной школе разрезы разных там дизелей и турбин, увидит ещё и продольный разрез эсминца 56-го проекта не на чертеже, а в натуральном виде, в натуральную величину: вот они водонепроницаемые переборки, котельные, машинные, румпельное отделения, каюты, котлы и прочее оборудование. Да, кладбище то именовалось бухтой Труда. Серёга шёл, не спеша, обходя безжизненные корпуса кораблей и судов. Вот и берег. Время уже достаточно далеко за полночь. За Серёгиной кормой почти три мили. Вылез, оделся, двинулся дальше пешком, поднимаясь на сопочки и спускаясь с них, по едва заметной в буйных зарослях растительности тропке. Вот уже и Восьмихатка, вот футбольное поле школы связи, а вот и родная деревня. В четвёртом часу ночи удовлетворённый Серёга открыл дверь своей квартиры. Он дома! Какая радость! Какое счастье! Посчитал детей, одного пальца на руке для этого хватило. Проверил жену. И, умиротворённый и удовлетворённый, крепко уснул.
     Вот что значит – домой на флоте! Что-то около семи утра он был на ногах. Через час он уже был на бригадном пирсе. Нормальным образом одет. Госпитальная роба была в мешке. Ещё через час он сошёл с катера на 37 причале города. И совсем скоро добрался до заразного госпиталя и занял свою койку.
II
      Домой! И всё тут! Ломая пополам, а иногда и на большое количество частей, разбивая непременно вдребезги…
      Островная бригада ОВРы зимовала всегда на отшибе от своего постоянного места базирования. Родная бухта зимой замерзала насмерть. Лёд до метра и больше, не дернёшься. Зимой вместо кораблей в бухте куча ткнувшихся на входе к ледяному припаю катеров, на льду орды рыбаков. И рыбы достаточно. Место то прикормленное. Экипажи кораблей щедро делились пищей с обитателями морских глубин, вываливая остатки за борт. Корабли бригада традиционно сначала зимовали обычно здесь же на острове, на другой стороне со стороны открытого моря, на Энгельме, потом с сокращением на флоте нескольких соединений и появлением мест у пирсов в стрелковском Абреке. Правилом хорошего тона и, в общем, традицией, стало уходить на зимовку в первый новогодний день, а возвращаться в преддверии 8-го марта, 7-го однозначно должны встать. Кровь из носа. Она и текла в полный рост. Уходили с большим трудом, елозили по бухте часами, пока не выбирались на чистую воду. То же и при возвращении. 7-го утром, часа так через два после подъёма флага, комбриг дал команду сниматься и переходить домой, до этого правдами и неправдами, катаньем и нытьём одновременно выбил у командующего добро. А в родной бухте ещё лёд, да и тяжёлый к тому же. Начальник штаба бригады, находящийся на месте раз, «ускорял» весну на акватории постоянного места базирования бригады, загоняя туда для колки льда буксиры вспомогательного флота. Они добросовестно кололи лёд, но ветра дули так, что его из бухты не выносили, а наоборот туда со всей округи сгоняли и сплачивали, морозом ночью лёд снова схватывался. Ну, а тут же 7-е, вынь да положь. Домой! К жёнам, к детям! Деревянные тральщики брошены, пластиковые рейдовые тоже, пусть ждут чистой воды. Противолодочным - добро. Комбриг под командирское «Смирно» взбежал по трапу на борт катера химической разведки (КРХР), на зимовке изображавшего штабной корабль.
- Готов? – бросил он вопрос мичману, командиру катера, дождавшись так точного ответа, отрубил, - Аврал! – и устремился в ходовую рубку.
     Через несколько секунд корабль взорвался авральными звонками и соответствующими ему командами. Готов! Хрен там по всей морде. Главные машины ещё не запускались. Мичман, командир, всегда готов. Надо заметить раздолбай редкостный он по натуре своей, да и авантюрист видный. После срочной службы на этой же бригаде в качестве моториста на сетевом заградителе, он, бывший детдомовец, которого никто и нигде не ждал, который не имел ни кола ни двора, ни наследства какого-либо, решил остаться на службе. Несколько месяцев школы мичманов и прапорщиков на острове, в бухте Аякс, ну и готовый сундук, мичман то есть. Будучи матросом, он такого жара на корабле давал. Не управляем был совершенно. Увешанную замками, опечатанную продовольственную кладовую брал, не трогая замков и печати: вырезал автогеном дырку в переборке, вытаскивал всё, что там ему нужно было, заваривал дыру, тут же красил её, и вроде бы так оно и было, а часть продуктов святой дух унёс или черти съели. Голову перед годками не склонял и на колени не становился. За себя, наученный детдомом, стоял на смерть. Быстро от него отстали и не притесняли. Под той или иной статьёй ходил постоянно, да и был под ними и прокурором не один раз. Прощали. Мотористом был толковейшим, всё знал и умел, машины свои чуть ли не облизывал, был способен и народ организовать на работу, и сам вкалывал будьте на те, пока работу не закончит из машинного отделения не выходил. Став мичманом, был старшиной команды мотористов на том же заградителе, несколько остепенился, но выплески разные продолжали иметь место. Со временем круто поменял и специальность, влез на мостик катера, нормальным образом вник в вопросы кораблевождения и управления. Возраст уже за тридцать, но как авантюристом был таким и остался.
      Сходня на борту, швартовы отданы, катер начал на своих поворотных подруливающих колонках отходить от стенки. Начали запускать главные двигатели. Чих-пых, хрен вам всем, не прогретые толком главные машины запускаться совсем не хотели. Пусковой воздух в «гудок», баллоны пустые, повторно пускать не чем. Застучали компрессора. А катер плывёт себе потихоньку, вот уже за пределы пирсов вышел, подвернул на вход в Восточный проход, ветер в корму, несёт потихонечку, поворотами правят, удерживая нужный курс. Вот уже за кормой и 1-й пирс эскадры, вот уже и седьмой, а главные машины всё не хотят запускаться. Чих-пых, тот же хрен по всей морде и очередное ожидание пополнения запасов воздуха. Флагмех бригады, в машине исходит на дерьмо, бросается ключами, костерит всех, включая и комбрига за поспешность съёмки, делает выводы, что хреново и очень, когда одна голова или совсем маленькая такая головка, конечно нижняя, перетягивает верхнюю, большую. Этой маленькой, нижней домой хочется, она большой думать не даёт. Машины запустились только с четвёртой попытки где-то на траверзе бухты Широкой, что на Путятине. Флагмех вздохнул с облегчением, все остальные тоже. Ручки телеграфа до палубы, кнопки «Ориона» на набор оборотов и на всех парах домой. Уссурийский залив ото льда уже давно чистый. Вся бригадная свора домчалась до своей бухты в один момент. И тут началось. Босфор чистый, а в бухте родной тихий ужас. Хоть и кололи буксиры лёд, но от ветров сплотился так, что не пробиться.
     Противолодочным кораблям с мощами на валах в 20-ю тысяч лошадей не вмогуту, куда там КРХ. Начали елозить все. Влезть влезли, теперь обратно уже без посторонней помощи не вылезти. Флагмех по юту бегает, за голову хватается, крыльями хлопает, опять о неумных головах и головках, перетягивающих друг друга, кричит.
- Винты, винты! Угробим их!!! Ой, что делается! На хрен такой дом мне нужен, в гробу бы его видел.
      Под винтами здоровенные торосы. Подходили к пирсу и швартовались до глубокой ночи. С борта катера комбриг со своими флагманами сошёл ближе к 22 часам. Стресс от пережитого дружно сняли добрыми стопками спирта. Традицию соблюли. Всех обрадовали. Около полуночи все были уже дома. Как только бухта окончательно освободилась ото льда, флагмех организовал водолазный осмотр винтов. На противолодочных кораблях оказалось всё нормально, на КРХа же лопасти обоих винтов были погнуты. Роз не наблюдалось, но всё же. Вот вам и домой, домой, маму вашу! Потом флагмех нашёл какую-то контору, её водолазы втихаря, чтобы не вылезать на самый верх и не просить внеочередного дока, за мясо и топливо на плаву винты сняли, отвезли их в завод, там за шило и тушёнку их подшаманили, даже балансировку проверили, да на место и поставили. Даже понравилось: работу свою предъявили на экране телевизора. У них уже в деле была подводная видеокамера. Естественно это дело крепко обмыли, да так, что водолазный катер простоял после работы у пирса ещё два дня. Прошлись по Босфору, нормально, вибрации, слава богу, нет. Вот вам и домой! Нормальной головой думать надо, а не той, что внизу, прости господи. Цена стремления домой для флагмеха была неприемлема. Да что с него, с железяки хреновой, взять. Он окромя своей работы ничего не видит, не признаёт и не понимает.
III
      Домой! А вот если дадут добро домой, а потом его обратно заберут, вот это трагедия, вот обида, смертельная, на всю жизнь. А так на флоте бывает очень даже часто. Поэтому если есть добро, то сразу ноги в руки и бежать, и бежать.
На исходе дня корабль возвращался с моря. Прозвучавшие по кораблю звонки и команды учебной тревоги и последующего объявления прохождения узкости, авральной возни постановки на якорь, не смогли сдёрнуть с койки зама, пару часов назад сменившегося с вахты. Это на больших кораблях замполиты вахту не стоят. Поэтому в расхожую флотскую фразу о том, что если якорь в клюзе, то мех на пузе, можно добавить и большого зама. Кстати интересно… Стоп машина. А к чему эта фраза? Всегда числил её именно таковой по причине того, что у механиков дел полно в базе, когда все остальные оттягиваются по большому счёту, и вот когда всё необходимое им сделано, то в море абсолютная лепота: вахта-сон или без вахты сон сплошной. На себе испытал. Поэтому и зама сюда приплёл. А ведь может быть и другая интерпретация и понимание: ни хрена ничего в базе не делал, в итоге в море встал раком и лёг на то же пузо под свои железяки. Философия целая, однако. Так о замах мы… Так вот на малых кораблях замам не везёт, так как за милую душу вахтенными офицерами отрабатывают они свои штурманские дипломы, выдававшиеся им в былые времена, потом, вроде бы, заменённые на дипломы школьных преподавателей истории. Добра становиться у пирса по каким-то причинам оперативный дежурный бригады не дал, взамен определил точку якорной стоянки на рейде. Встали. Помощнику командира, так и не увидевшего по тревоге зама в ходовой рубке, вспомнился вчерашний инцидент в кают-компании, когда зам начал его травить и щучить за рассказанный им анекдот, касавшийся главного члена Политбюро. Зам свой в доску, по большому счёту, и выпьет, и спляшет, и морду начистит. Можно не сомневаться, что не вложит. Но на днях то ли в шутку, то ли всерьёз, после того как вся кают-компания отобедовав занялась обычной застольной травлей, помощник рассказал анекдот, от которого все присутствующие, за исключением зама, взорвалась хохотом. Только он один не смеялся, а скорчил серьёзную физиономию, величественно поднял палец вверх, и, грозя им и укоризненно покачивая головой, стал помощнику выговаривать: «Владимир Александрович, Вы не правильно понимаете политику партии, представителем Центрального комитета которой я на корабле являюсь. Не хорошо это. Не хорошо», - и вышел из кают-компании. Народ замолк, и недоумённо переглядывался друг с другом. Вот и пойми, что у зама на уме. Помощник затаил зуб на него и искал случая и повода ему нагадить, по большому или малому. Нагадить, в общем. Вот и случай подвернулся…
Помощник растолкал зама.
- Анатольевич, всё пришли. Вставай. Командир добро на сход дал тебе, - сказал помощник продирающему глаза замполиту.
     Слово сход на каждого действует магически. Домой! Там жена и дочь, которых он достаточно давно уже не видел. И вот уже зам на ногах. Быстро побрился, умылся, оделся. Вот уже готов. На хрена ещё переспрашивать добро у того же командира, уточнять, вдруг он ещё придумает что-нибудь или просто передумает. Так что быстро, быстро на выход. Зам, помахивая дипломатом, вышел на ют. Вокруг синь залива, в отдалении берега, и еле просматриваемые через густую зелень деревьев верхние этажи домов посёлка…. Да, сошёл на берег, дом побывал. Помощник сволочь, нашёл, чем шутить, можно сказать, самым святым, что может только быть у человека. Теперь уже у зама зуб на помощника. И повод нашёлся, и время соответствующее. Конечно именно тогда, когда помощник на сход собрался. Домой он захотел! Нет, родной, ты на корабле попрыгай, сопли свои подбери, запустил политико-воспитательную работу со своими службами и командами.
IV
      И снова домой! Через все преграды и препятствия, не взирая на время суток. Тральщик после выхода из заводского ремонта застрял на Русском острове на всю зиму. Зашли перед переходом в свою родную базу на Шигино, что в бухте Новик, за тралами и зависли там до весны. Минёру, лейтенанту по первому году, Коле Ильину особенно тоскливо. Месяц назад приехала к нему его подруга из Питера с небольшим чемоданчиком. Отвёз он её в деревню, в которой предстояло им жить. За один день они поженились, зарегистрировав свой брак в местном сельсовете, подобрав свидетелей тут же на улице, без всяких там атрибутов этого мероприятия в виде фаты, платья, машин с лентами, воздушными шарами и куклами, свадьбу отпраздновали вдвоём в кафе местного дома офицеров, выпив бутылку шампанского. Так вот на флоте женятся иногда. Случайные знакомые помогли с временным жильём. И, оставив её в пустующей комнате, хозяева которой уехали в отпуск, оставив все деньги, что были в кармане, после первой брачной ночи он уехал проводить медовый месяц на корабль. В общем, бросил молодую жену на произвол судьбы. Уже месяц прошёл, как он уехал, и связи никакой. Коля волнуется, как она там. Хозяева, наверное, уже вернулись, ну и попросили её площадь освободить, и куда она, ни знакомых, ни друзей ещё. Может быть, уже и кончилась его супружеская жизнь, она собрала свои манатки и укатила к мамочке в Питер. От такой тоски и печали в самую пору завыть. За вечерним чаем в кают-компании командир вдруг вспомнил о куче дел, которые следовало решить в родной деревне, да и срок выдачи месячного жалованья выходил. Так что минёр тебе добро завтра с утра убыть во Владивосток, ну а там добирайся до родной базы.
- А можно прямо сейчас, тащ командир? – с готовностью откликнулся минёр.
Знает уже, что утро у начальника может быть мудренее или мудрёнее.
- Можно, то можно. Лейтенант, я, что плохой хозяин, я что тебя выгоняю? Ночь, ветер, да ведь и последний паром с полчаса назад как в город ушёл, - глянув на часы, попытался проявить заботу командир о подчинённом.
- Доберусь! – отчаянно воскликнул минёр.
     Коля собрался в один момент, получил от командира соответствующие указания, доверенности, кучу чистых листов бумаги с корабельной печатью для оперативного решения вопросов. И вот он уже на льду Новика. Ветер совсем не слабый, дует в лицо, несёт по льду позёмку. Коля опустил уши шапки, поднял воротник шинели, решительно взял курс на канал и пошёл. Идти было трудно. Темно, ветер морозил лицо, выбивал слёзы из глаз, заставлял их щуриться и закрываться. Он шёл сначала прямо, то по бычьи наклоняя и выставив вперёд голову, то поворачивая её одной щекой к ветру, то другой, потом шёл боком вперёд, то одним, то другим, то спиной вперёд, спотыкался о торосы, падал, вставал и снова шёл. Домой шёл! Добрался до канала. Вот через пролив уже и город виден, светит своими огнями. Совсем рядом, по прямой километра полтора будет, не больше. Коля нашёл на берегу палку покрепче и подлиннее, спустился на лёд пролива и пошёл на городские огни. Ладно бы лёд сплошной был, нет же. Посередине пролива пробитый за день паромами «канал», последний прошёл часа полтора назад. Да и темно, хоть глаз выколи, луна как назло скрыта облаками. Ну, разве это может остановить моряка, идущего домой? Да не в жизнь, вот утонуть ему на этом самом месте. Коля шёл осторожно, понимал, что если по паче чаяния провалится, то помочь будет некому, шинель тут же на грунт утянет, но всё-таки шёл, тыкая перед собой предусмотрительно взятой на берегу палкой.
     Канал обнаружил своевременно. Секунду постоял, подумал, потыкал палкой, отыскивая приличную льдину, нашёл её и решительно ступил на неё. Так потихоньку, с льдины на льдину, и перешёл «канал», даже ноги не промочил. Облегчённо вздохнул и бодро зашагал к мысу Токаревского. Поднявшись на сопку, поймал случайное такси, доехал до железнодорожного вокзала, там сел в автобус и через час был в аэропорту. Утром вылетел самолётом местных авиалиний. Уже к обеду был в своей деревне и начал поиски своей молодой жены, к тому времени освободившей комнату вернувшихся из отпуска хозяев. Нашёл… На месте родная. В комнате других отпускников уже живёт. Хозяйством обзавелась: появились кастрюля, сковородка, тарелки, две подушки, одеяло, постельное бельё. Жизнь налаживается.
Так что домой! И только домой! Опережая собственный визг, незамедлительно, изничтожая на лету подмётки. В любое время дня и ночи, через все преграды и препятствия.
      Со временем, вернее после увольнения в запас с флота, как-то притупляется то трепетное ощущение дома. Но всё-таки бывает… Одного пенсионера, покинувшего почти пять лет назад места, где он провёл больше 20 лет, тоска заела насмерть. Не понятно почему он оказался в городе совсем его не прельщающем. Всё здесь чужое и он чужой. Недалеко и город, где он родился и вырос, откуда ушёл на флот. Но отношение к тому дому уже как-то притупилось, восторга и большой тяги не вызывало. Люди, окружавшие его с детства часть и большей уже ушли из жизни, ровесники, с которыми рос и гонял по двору, частью опять же покинули мир, у другой части интересы и потребности абсолютно параллельны и как-то не пересекаются. Жизнь как-то начала угасать. Оторванный от службы, от привычного круга общения, забот и мыслей, он потерялся. Знакомых, друзей нет. Да и не получается заводить их в совсем немолодом возрасте. А места, по которым затосковал тот пенсионер, далеки от города, где он остановился. И очень. Времена круто изменились, пенсии на билет даже в один конец не хватает. Если только на половину билета. Новый режим, дав свободу перемещения своему народу, езжай хоть в Африку, хоть в Австралию, передвижения по своей стране взял и ограничил финансово. Пожаловался он своим друзьям. Те поняли, правдами и неправдами справили ему путёвку в пионерский военный лагерь. Санаторий конечно. Санаторий тот и на хрен не нужен, нужен оплаченный проезд. И вот колёса в воздухе. Через девять часов полёта под ногами родная земля. Владивосток. Проникновенная чувственность – Владик. Объятия с встречающими. И тут появилось уже забытое ощущение дома. Уже в аэропорту. Увидел знакомые лица. Не обнимался с ними, так как знаком с ними не был. Просто знакомые лица. А дальше больше. Город более чем с полумиллионым населением, а сплошь и рядом все знакомые, родные и близкие лица. Вот он идёт по улице, и периодически окликают его, окликает кого-то он. Из окон трамваев, автобусов опять же видит знакомые лица, спешащие куда-то по делам, просто праздно прогуливающихся. Даже лица бомжей на Луговой, вокзале прибрежных сообщений оказались знакомыми. Примелькались как-то в прошлом. Да это дом, настоящий дом. Здесь близкие люди, с которыми он мыслит и поступает в каких-то вопросах одинаково. И всё ли правильно мы делаем в жизни, отрываясь от привычного и близкого нам. Что и зачем ищем, к чему стремимся. Горестный вывод был сделан перед отлётом: не следовало бы покидать эту землю, жить всё-таки надо среди своих. А свои для него это флот и люди к нему относившиеся и относящиеся.
Да. Дом! Домой!
 

ЗАЛОЖНИК.

     У механика 41-го МПК (малого противолодочного корабля) капитана 3 ранга Бойцова Евгения Алексеевича, или дяди Жени, как его зовут все механики кораблей дивизиона, да и всей бригады, как-то само собой появился самый натуральный заложник. Не захватывал он его и не брал, да и не хотел этого. Так просто и совсем произвольно складывались на службе обстоятельства, что такой вот у него появился. Заложник из начальников по специальности, так сказать. И ни дивизионный механик, бери выше, в заложниках числился сам флагманский механик бригады, недавно сменивший предыдущего, ушедшего учиться в академию.
      Дядя Женя из механиков самый старый на бригаде. Флагмех и тот на пару лет моложе его по выпуску и возрасту. Да и звание более чем солидное для корабля 3-го ранга, когда ещё командир совсем недавно получил каплея, помощник и зам, старшие лейтенанты, среди всех прочих командиров боевых частей есть и лейтенанты ещё. На других кораблях бригады механики чуть ли не поголовно лейтенанты да старшие. Одно слово годок. Поэтому и дядя. В понимании молодёжи такие, как дядя Женя Бойцов, так долго на кораблях не живут. Что поделаешь, так жизнь сложилась у него. Начиналось всё достаточно хорошо. В системе механической учился совсем неплохо, всякого рода недоразумений, связанных с раздолбайством и любовью к портвейну, не наблюдалось. Да это и понятно: родившийся и выросший в деревне, нормально воспитанный и скромный, кроме всего прочего волок на себе и моральный груз ответственности. Адмиралу, начальнику училища, бесконечно уважаемому в училище всеми поголовно, включая и неисправимых уже разгильдяев, уважаемому на флоте, на Северном особенно, он приходился по линии матери дальним родственником. Надо отдать должное Бойцову: родственные связи он никогда не афишировал и ими не пользовался, к адмиралу не лез, даже при поступлении не подстраховывался. Вступительные экзамены сдал более чем прилично, что дало ему возможность быть зачисленным на самый престижный в те времена факультет. Вполне возможно, что адмирал даже и не подозревал, что в его училище находится его родственник. По выпуску был распределён на Камчатку, там попал на сторожевой корабль командиром турбомоторной группы. Со временем стал и командиром боевой части и неплохим, в худших точно не был. Ходил в моря, всё шло неплохо, звёзды падали на погоны своевременно. Пришло время кораблю становится в ремонт. Пришлось с Камчатки переходить в Приморье на один из Владивостокских судоремонтных заводов. Нормально отремонтированный корабль обратно на Камчатку не вернули, поставили в консервацию. Дядя Женя тоже законсервировался там. Особых усилий он к возвращению на Камчатку не прилагал. Стоя в ремонте, он умудрился в бригаде строящихся и ремонтирующихся кораблей получить малосемейку на Сахалинской. Всё во Владивостоке его и его жену, двух сыновей устраивало. Тут подходил срок выслуги уже большой, майорской, звезды и дубов на козырёк фуражки. Перспектив служебных на консервации никаких абсолютно. Что тут говорить отстойник как для кораблей, так и для офицеров. В конечном итоге он оказался на юге Вьетнама в Кам-Рани, где полным ходом осваивалась и строилась передовая база флота и относительно недавно образованной оперативной эскадры. В те времена там ещё не было достаточно жилья и, в основном, народ пребывал там без семей. Он во Вьетнаме, жена с детьми во Владивостоке. Случилось то, что случается в тысячах семей. Жена ушла к другому и забрала сыновей. Тут он задурил и полетел в разнос. Что уж там конкретно было, известно одному богу. С партийным выговором, с оставленными, к счастью, на плечах погонах его вышвырнули обратно в Союз. А там сослали в ОВРу, и что бы в большей мере насолить или опустить назначили его, капитана 3 ранга, аж на базовый тральщик на должность старшего лейтенанта. Надо отдать должное дяде Жене. Он не обиделся, в себя не ушёл, болт на службу не забил, конечно, не надрывался и не горел на корабле как в молодости, но, тем не менее, служил исправно и делал нормальным образом своё механическое дело. Предыдущий, по отношению к описываемым временам, флагманский механик бригады, кстати, будущий двухзвёздный адмирал, всё заметил и оценил. Бойцов снова начал делать карьеру и восходить по служебной лестнице. Он был назначен механиком на противолодочный корабль. Должность уже капитанская.
     Предшественник, лейтенант, к тому же совсем бестолковый, безнадёжно завалил ремонт корабля на одном из судоремонтных заводов. Дядя Женя наладил нормальные отношения и с заводскими, и с кучей всяких разных контрагентов, сработал в конечном итоге самым нормальным образом. Корабль из ремонта вышел, да ещё так, что на ходовых испытаниях в свои 16 лет, при остающихся 4-х годах до своей полной отставки по нормативному сроку службы, на совместном ходу под турбиной и дизелями выдал 32 узла. На номинал турбину и дизеля, чтобы выдать формулярные 37 узлов, выводить не стали, опасаясь, что вдруг корабль от старости развалится. Служит дядя Женя, не взирая на свой возраст, нормальным образом занимается и матросами, строя, равняя и дрюкая их, занимается и железом. Нормально живёт и с офицерами корабля, хотя разница в погонах и возрасте очевидна. Нет у него и сложностей и в том, что командир всего каплей. Не комплексует дядя Женя по поводу того, что он, каптри, должен подчиняться капитану. Командир он и в Африке командир, тут ничего не попишешь. Корабль нормально ходит в море и выполняет задачи. Достойно и умело вёл себя дядя Женя, когда ночью корабль не смог «разойтись» на широкой морской дороге с пограничным сторожевиком, и только единственно верная команда находившегося на мостике комбрига о перекладке руля на борт, спасла корабль от более страшной участи.
     Форштевень сторожевика не вошёл под прямым углом в левый борт в районе машинного отделения, а вошёл в борт, отбрасываемый перекладкой руля, уже ближе к корме в районе 57-мм артустановки, вынося борт и клин палубы по самую диаметраль в его основании. Румпельное отделение было затоплено. Тем не менее, корабль своим ходом почти дошёл до ближайшей базы.
     При всём при этом, отношения у дяди Жени с командиром не складывались. Претензии по делу, в общем-то, он воспринимал спокойно. Но была у командира хреновская черта всецело подчинять себе подчинённых по всем вопросам, включая и те, которые выходили за рамки служебных отношений. Не мог он и слушать возражений, предложений, рекомендаций подчинённых. Я сказал, я решил и всё. А может быть ему, каплею, доставляло особое удовольствие трахать майора. С этим дядя Женя смириться не мог. Вот так запросто стелиться под командира, как все остальные офицеры корабля, он не мог, да и не хотел.
     Со временем у него появилась совсем не приветствуемая на флоте черта. Стал он западать, тем самым давая карт-бланш командиру. Сидит неделями на корабле, ну а уж как сошёл, так всё, приседает плотно на кочергу, а потом долго с неё слезает и выходит из пике. Его вовремя со сходов ждать уже прекратили. Командир всё пытался снять его, но не давал сделать это флагмех, заложник механика. В должности дядя Женя остался, а вот партбилет отобрали. Тут командир корабля, к своему великому удовольствию, у флагмеха битву выиграл. Оба на той парткомиссии были, хотя оба же в неё не входили. Флагмех как только не пыжился, не плясал перед начпо и парткомиссией, пытаясь сохранить дяди Женин партбилет, но ничего у него не получилось. Но дядя Женя особо не переживал. Хрен с ним с партбилетом, главное при должности, хоть она и капитанская, да при своих майорских звёздах. Кстати со временем командир снят был с должности, дядя Женя же продолжил службу на этом корабле.
      Вот в связи с периодическим западанием капитана 3 ранга Бойцова флагмех бригады превратился в его заложника. Они вообще-то жили нормально. Флагмех на ты и Алексеевич, дядя Женя строго на Вы и по имени, отчеству. Как только возникает какое-либо серьёзное мероприятие на корабле, срочный, в прочем и плановый, выход в море, дяди Жени нет, он со схода не прибымши. И всё, флагмех бросает все дела, кучу проблем по остальным кораблям бригады, садиться вместо него на корабль и вперёд, бороздить морские просторы. Ладно бы всё так, но с каждым таким выходом происходили всякие специфические механические недоразумения, в результате которых начальнику приходится вставать на уши и раком.
      Дяди Жени в очередной раз нет со схода. А тут штормовую готовность № 1 объявили по флоту. Очередной тайфун крылом своим плотно Приморье зацепил. Команда всем отойти от своих пирсов и причальных стенок, выйти на рейд штормовать. Ближний механический начальник к Бойцову, дивизионный механик, на одном из кораблей, механик которого был в отпуске, снялся и ушёл. Время упущено, задуло уже по полной схеме. У плавпирса остался один корабль. Ветер дует в правый борт, заваливая корабль. Дальше только остаётся прилипнуть всем левым бортом к пирсу. В итоге и борт, и плавпирс будет расколошматен вдрызг. Корабль на бортовом питании, сходня и кабель берегового питания на борту. Трое штабных матросов пытаются завести прижимной конец. Ветер такой силы, что матросы не могут устоять на пирсе, сдувает их в прямом смысле. Они ползут по пирсу к одному из палов на четвереньках, пытаясь волочить за собой прижимной. Не могут. Не помогает мат и крики начальника штаба бригады и его заместителя. Начальник штаба стоит, вцепившись в шинопрод, фуражку его сорвало ветром и плавает она уже по бухте. Зам начальника штаба, согнувшись в три погибели, пытается идти против ветра и помочь матросам тащить прижимной. И не может, ветер отбрасывает его назад. Флагмех уже достаточно давно на борту корабля. Он мечется между кормовым машинным отделением и ПЭЖем. Пытались уже запускать главные машины. Правая взяла, работает на холостом ходу, а левая крутилась, крутилась, стравливая пусковой воздух, но даже не чихнула. Правая в работе, да что с неё толку в этой ситуации, когда ветер в правый борт и валит корабль. Тут левая нужна, чтобы отскочить от пирса на ветер, подальше от банки. Работают все компрессора. Команда флагмеха - набить воздух по самый жвак во все баллоны. Ждут. Тут же флагмех инструктирует и расставляет народ. Он знает, что левая машина пускается плохо, да и прогреть её толком уже нет времени, что периодически зависает и главный пусковой клапан, стравливая весь воздух без остатка. Командира отделения флагмех сажает на верхний отсек, даёт ему команду ногой выжимать рукоятку аварийного пуска на максимальную подачу и удерживать её так до самого момента пуска и начала работы. Напоминает ему, что как только машина схватит тут же рукоятку отпустить.
     Воздух набит, во всех баллонах по 150 кило. Все баллоны открыты на запуск главного двигателя. Все готовы. Флагмех в ПЭЖе нажимает пусковую кнопку. Раздалось визжание насосов прокачки, стрелки манометров дёрнулись и отошли от своего нулевого положения, потом появился и звук пошедшего на запуск воздуха. Вот дизель начал раскручиваться. Уже чавкает. Давай, родной, давай! Начал схватывать, чихать. И вот взял, взревел и запустился. Радоваться бы, да куда там. Пошёл резкий набор оборотов. Вот уже 1000, 1200, 1500, 1800. Уже к 2000 ползёт. Разнос! Своими руками сотворили.
     Флагмех стучал по пульту системы управления руками и ревел как раненый зверь: «Сука! Сука, ногу отпусти!!!». Не смотря на свои крики, не отрывал он своих глаз от тахометров, пальцы рук были уже готовы давить кнопки стоп-клапанов, ловя машину на «взлёте». Его услышали черёз рёв двух десятитысячасильных машин, обороты пошли на снижение и замерли на своих холостых значениях.
     Всё оказалось просто. Командир отделения, конечно, годок, вместо себя на машину посадил молодого моториста, да толком ему ничего не объяснив, а тот и рад с дуру стараться, не думая о том, что так и мужское достоинство сломать можно. Ладно, теперь хоть корабль на двух полноценных ногах. Командиру только это и надо. Левая машина вперёд, руль на правый борт. Рубанули швартовные концы и отскочили от пирса. А там, удерживаясь машинами против ветра, выбрали якорь и ушли в Амурский залив, где встали на якорь.
     Кому-то может показаться, что вот и конец истории. Для механиков точно не конец. На запуске машина вылетела всё-таки за предельные обороты хоть и не на много совсем. Довольны все тем, что аварийная ситуация имевшая место быть благополучно разрешилась, корабль цел. Командир в кают – компании откровенно бахвалится тем, что как он ловко и мастерски отскочил от пирса. Смог ли бы это сделать он без действий находящегося у него на борту флагманского механика бригады? Наверное, нет, но он даже спасибо не сказал. Бог с ним. А вот флагмеху не по себе. Погрустнел мужик. Сразу после остановки машин заставил мотористов вскрыть путевые фильтры левого главного. Сам просмотрел все секции. Смотрел внимательно, подолгу, снимал пальцами комочки грязи, растирал их, пробовал их на зуб. Он искал металл, вернее его крупинки и блёстки. К частичной радости своей ничего не нашёл. Вздохнул облегчённо, но только ещё на четверть. Значит, подшипники целы, поршни и гильзы цилиндров тоже. Не всё это ещё. Элементарно поршни могли «догнать» закрывающиеся клапана, ударить по ним и погнуть. Это тоже не сладко. Матросы уже снимают крышки блок – картеров топливных насосов, флагмех в каюте расчерчивает на листе бумаги таблицу. Восемь цилиндров, в каждом по 4 клапана, семь блоков, два отсека. Итого на машине 448 клапанов. Со щупом в руках он спустился в машину. До самого утра мотористы проворачивали машину, флагмех щупом мерил зазоры в клапанах. Все зазоры, слава яйцам, оказались в норме. И всё-таки предчувствия того, что это даром не пройдёт, остались. Так оно и оказалось. Через месяца три на одном из блоков произошёл обрыв клапанов, правда, уже в том случае дядя Женя был сам на борту. Он же и работу возглавил. Только флагмех знал истинные причины этого, но никому об этом не сказал.. А та бумага с замерами, грязная и промасленная, видит бог, так и лежит в какой-нибудь старой записной книжке того флагмеха, как память о произошедшем.
Вот так бывает на флоте. Такова вот участь заложника. Но на этом дело не кончилось. Всё по прежней схеме: дядя Женя на сход, флагмех вместо него боевой частью рулит. Вроде бы и не солидно совсем в такой должности сидеть в ПЭЖе репетовать и исполнять команды командира корабля. Да деваться некуда, приходится.
      Противолодочный дивизион С-1 закрывает. Все рано по утру в море вышли. Не надолго, за день должны были управиться Комбриг со штабом сел на один из кораблей дивизиона. На 41-м из штаба никого, один флагмех. Дядя Женя опять пропал, флагмех за механика. Пошли. Дивизион шарахается по полигону, стреляет, ищет «вражеские» лодки, борется за живучесть, в общем, всё как на войне. Корабль с флагмехом - заложником на борту от всех не отстаёт, воюет исправно. Всё всегда хорошо не бывает, жизнь на флоте полосатая, как матросская тельняшка. Белая полоса меняется чёрной. Пошла вдруг чёрная. Крякнул дизель – компрессор. Да так, что не восстановить вот так в море своими силами. Надо выгружать его и тащить в завод, а то и агрегатно менять на новый. Электрокомпрессор полудохлый, бьёт от силы 50 кг. С докладом флагмеху затянули. Тот кемарил в каюте после бессонной ночи. Получив доклад, он подпрыгнул и побежал в ПЭЖ. Там флагмех перевёл дистанционную систему управления машинами на ручное с местных постов, тем самым прекратив расход воздуха. Стал разбираться с его остатками. Разобрался. Приплыли! Аллес!!! Вместо того чтобы питать воздухом систему управления из одного баллона, постоянно открыты были все. В итоге воздух размазали. Оставшегося не хватит на запуск машин. И пополнить запас не чем. Ума хватило перекрыть баллоны реверса, в них по 120, на определённое количество реверсов хватит. Флагмех к командиру – делай что хочешь, но машины ни при каких обстоятельствах не останавливай, запустить не сможем. Командир ответил есть. Своих мотористов предупредил тоже. Получил утвердительный ответ – есть, тащ. Через некоторое время комбриг приказал всем лечь в дрейф. Флагмех в то время обедал в кают – компании. Услышав, что главные пропели свою затихающую песню – У-У-уууу…, чуть не подавился, вскочил как ошпаренный, перевернул тарелку с супом и с криком – суки, козлы, - под удивлённые взгляды обедающих офицеров и мичманов вылетел из кают – компании. Всё, без хода. Целый флагмех на борту, а корабль ход потерял. Дерьмо в проруби при ясной погоде. Остаётся только молить бога, что бы по паче чаяния не встал дизельгенератор. Тогда будет уже полный швах. И опять всё просто. Командир, хрен знает, о чём думая, получив команду лечь в дрейф ткнул рукоятку телеграфа на «Стоп». В ПЭЖе тупо команду исполнили. Вот ведь исполнительность какая высокая. Флагмех чуть не плачет от горя и стыда. Вызвал он комбрига на связь. Доложился, посыпал пеплом себе голову. Надо запускаться как-то и домой идти, не позориться же, идя на буксире. Решение флагмехом совместно с комбригом принято. Из этого дерьма можно выбраться. Комбриг подошёл на своём корабле. Подали ему на борт буксирный конец, завели его и начали буксировку. Разогнали корабль насколько смогли. Флагмех тем временем в машине народ гоняет и расставляет. Вот уже тело сидит на верхнем отсеке одной из машин, ногой качает ключ аварийного пуска. Вместо воздуха он посажен, вместо его, родного, он будет переводить через регулятор рейки топливных насосов на пуск. Сам флагмех стоит, уцепившись за рукоятку включения реверса. Перекрестился флагмех. Экономя остатки воздуха машины провернули вручную. Флагмех махнул рукой. Завизжали и зажужжали насосы прокачки масла. Стоящий с противоположной стороны моторист выкинул три пальца, показывая величину давления. Флагмех выждал некоторое время и включил передний ход. Двигатель начал вращаться винтом идущего на буксире корабля. Потом он душераздирающе крикнул: «Давай!», - хлопнул по ноге сидящего на отсеке моториста. Тот вытянул ногу, переводя рейки насосов на подачу. Флагмех уже про себя машине: «Ну, давай родная, давай, вытягивай». Двигатель зафыркал и взревел. Флагмех перевёл рукоятку реверса на холостой ход. Удовлетворённый, он винтом по трапу выскочил из машины. Отдали буксир. Уже своим ходом также раскрутили и вторую машину. Комбриг свернул приём задачи и дал команду следовать в базу. Дошли без осложнений. Флагмех только командиру сказал, что на швартовке хрен тебе, а не реверс, выпендривайся на повороте как хочешь. Командир радовался только почти штилевой погоде. Зашли в бухту, развернулись кормой к пирсу, включили холостой ход, отдали якорь. Флагмех почти тут же дал команду останавливать машины, хотя воздуха на несколько реверсов ещё бы хватило. В общем, отомстил по мелкому командиру. Позже компрессор поменяли. Виноватый дядя Женя организовал и провёл работу за сутки, опустив компрессор через шахту забора воздуха.
      Вот так они, механик МПК дядя Женя Бойцов и его начальник, по совместительству и вечный его заложник, и жили. Флагмех выдерет его, наорёт, а потом глядишь всё опять у них тихо-мирно.
     Со временем флагманский механик ушёл в Техническое управление флота, оттрубив на бригаде в своей должности шесть лет. Дядя Женя остался в той же должности командира электромеханической боевой части малого противолодочного корабля. Они продолжали контактировать, бывший флагмех помогал бывшему подчинённому решать в Техупре возникающие проблемы. Разок всё-таки ещё раз он флагмеха заложником сделал, когда опять исчез, и того выдернули из-за стола в управлении по случаю приближающегося дня 8 марта. На его корабле потёк дейдвудный сальник. Не плохо так потёк. А дяди Жени опять на борту нет. На месте долго думать и разбираться не стали. Заорали: «Караул! Тонем!» Флот встал на уши, на командном пункте развернули пост по оказанию помощи аварийному кораблю, пригнали спасателей, начали спускать водолазов. Адмирал, начальник управления, получив сигнал от оперативного флотом, тут же отправил на «гибнущий от поступления воды корабль» бывшего флагмеха. Даже машину свою дал.
     Разобраться, доложить, принять меры. Прибывшему в авральном порядке бывшему флагмеху хватило десяти минут, что бы разобраться и прекратить течь силами одного матроса. Загнал его он с ключом на 36 в руках к сальнику, сам встал над ним. Матрос просто подтянул гаечным ключом грундбуксу. Даже тянуть до упора не понадобилось. Течь дейдвуда была прекращена. Так что флагмех ещё успел и обратно к столу вернуться. 
     К концу службы капитан 3 ранга Бойцова Евгения Алексеевича именовали не только дядей, но ещё и папой. Приходившие после училища механики на соседние корабли дивизиона были в возрасте его старшего сына. Уволился в запас он по возрасту, в 45 лет, с должности механика МПК. Чемпион можно сказать. Его заложник покинул флот двумя годами позже. Жизнь развела их. Один покинул Дальний Восток и уехал на Запад, другой остался во Владивостоке.


ЗАЩИТА.

 
      На флоте надо каждодневно защищаться. Особенно от начальников. Нужно защищать свою честь, так как именно на неё посягают ежедневно и ежечасно, отбирают её, пытаясь выдрать тебя за дело, без него, просто так, на будущее. Ну и само собой достоинство. И у каждого есть свои способы защиты. В этом деле любые способы хороши.
       Начальники не могут вести обычный разговор. Они оперируют исключительно вопросами, на которые найти ответ трудно, часто не возможно. Бесконечный вопрос «Почему?», именно он, а не какой-нибудь другой, может вывести из равновесия любого, даже самого стойкого и выдержанного.
- Почему? Нет, Вы ответьте почему? Я Вас не спрашиваю зачем, я Вас спрашиваю почему? – слышалось каждый день на флоте.
И как уйти от этого? Оказывается можно. Просто, ответить прямо и исчерпывающе. Ответ должен начальника поразить, поставить его в тупик, заставить забыть его о «почему». Каких-то однозначных рекомендаций быть не может, нужно самому защищающемуся проявлять максимум фантазии.
- Почему Вы опоздали со схода? – рушит честь, топчет достоинство штурмана одного из кораблей, только что появившегося на борту со схода на берег, командир дивизиона.
     Перед комдивом стоит штурман, старый лейтенант, перехаживающий звание уже года так три. Штурман, хоть и начальник корабельной службы времени, гоняет своих раз в неделю заводить, ежедневно проверять все корабельные часы, обладатель хронометра в ящичке из красного дерева, но всегда в отношении ко времени был небрежен, а может быть просто счастливый человек, так как по заключению классика часов не наблюдал. Комдив начинал убивать народ, появлявшийся на борту уже за 29 минут до подъёма флага. Стоял на пирсе и высматривал бегущий на свои корабли народ. Трепетно он относился к корабельному уставу. Если комдив на борту, то народ в кают – компании частенько оставался без завтрака. Его убирали строго за полчаса до подъёма флага. А штурман тот, появлялся порой уже гораздо позже подъёма флага. Стоит в очередной раз перед начальником, глядя прямо ему в глаза своими, чистейшей воды голубыми, стараясь дышать как-то в сторону. Тяжело бедолаге, вчера, похоже, переусердствовал за столом. Штурман мучительно ищет ответ на вопрос. Но ответ на вопрос «Почему?» на флоте найти практически невозможно.
- Почему Вы опоздали со схода? Я Вас спрашиваю, - в голосе комдива возмущённые и всё усиливающиеся ноты, - Почему Вы не прекращаете своих опозданий.
Бесконечное «Почему?» слушает штурман уж добрых полчаса, а оно всё никак не кончается. Устал комдив, устал штурман. Штурман больше, у комдива есть ещё на это силы. Лицо штурмана вдруг расплывается в улыбке, нашёл ответ. И ответил на очередное «Почему?»
- Трахался, тащ комдив, - ответил по-простому штурман.
И всё. Вот так просто объяснил причину своего опоздания и тем самым поставил начальника в тупик. Комдив начал хватать ртом воздух, теперь потерялся он. Нечего ему сказать.
- Тащ комдив, с женой трахался, Вы там не подумайте что. Дома, - продолжил штурман, - увлёкся вот немного.
-А-а-а-а!!! – только и смог выдавить из себя начальник.
Ответ штурмана был полным, прямым и исчерпывающим, объясняющим причину опоздания. Больше вопросов «Почему?» не последовало. Не логичны они уже были. Логичных в этом случае: где, с кем, когда, наконец, как, - не последовало. Главное не было мучительных «Почему», забыл о них комдив. Штурману стало легче, комдиву тяжелее, потерялся он. «Честь» свою штурман, заодно и достоинство, на сей раз сохранил и отстоял. Всё просто, согласитесь.
      Все слова начальники исключительно усиливают голосом, кричат в общем. Без крика вроде бы ты и не начальник вовсе. Кричать это исключительно его право. Подчиненный должен стоять и слушать крик, между криками может быть что-то мямлить, обязательно опускать голову и рассматривать свои ботинки. Порой крика этого и не остановить. Наверное, правильно. Ведь без крика, как и без мата, человек не поймёт ничего, не осознает степень своей вины, не раскается в содеянном им, или совсем не им, в прочем какая здесь разница. Ну если уж сильно крик надоест, или появляется страх за собственные барабанные перепонки, то можно его и прекратить. Очень даже просто. Нужно только крикнуть сильнее, мощнее чем начальник. В большинстве случаев это здорово помогает. Правда есть опасность услышать тяжёлое слово «Почему?» в сочетании с «А что Вы здесь кричите?» Как-то флагмех одной из бригад получил команду срочно прибыть в штаб, да по дороге захватить с собой первого заместителя командующего флотилией, капитана 1 ранга, будущего адмирала. Флагмех объезжал на катере корабли, стоящие в ремонтах во Владивостокских заводах. Получив приказание своего комбрига, прыгнул на катер. Пошли за замом командующего в одну из бухт, где базируются подводники. Подошли к пирсу, флагмех по телефону позвонил местному оперативному дежурному с просьбой доложить заму командующего, что его ожидает катер. Появился начальник. Флагмех, как положено, представился, даже крикнул «смирно», когда начальник ступил на борт катера. Завели подводники зама командующего. Как только катер отвалил от пирса, тот набросился на флагмеха с криком. Флагмех стоит, не понимания причин начальственного ора. При чём здесь он и подводники? Начальник не унимается, переходя уже на грехи родной бригады. Флагмех посмотрел, посмотрел на беснующегося начальника, а потом чуть присел, набрал полную грудь воздуха, да как начал орать в ответ. Главное сильнее и мощнее чем тот. Будущий адмирал как-то удивился тому, что, оказывается, есть люди, способные кричать сильнее его, смутился и, не отвечая на вопли флагмеха, прошёл и сел в салоне. Так и дошли они до пирсов бригады, молча, не разговаривая. Вот и так можно защищаться.
      Есть и другие способы. Вторник на флотилии день особый. В этот день проводят планирование на следующую неделю. Съезжается народ со всех городов и весей во флотильскую столицу с кипами бумаг, ну и планируют свою будущую жизнь. А потом все собираются в специальном зале, где начальник штаба проводит совещание по вопросам обеспечения и восстановления технической готовности. Корабли имеют свойство ломаться, вдруг оказываться в состоянии импотенции полной или частичной, то есть неспособности выйти в море, поразить врага. Ну и вот начальник штаба силой своего слова, попытками выработки единственно правильного решения пытается привести всё это в нормальное русло. Спектакль мощный, убийственный для тех, кто стоит на трибуне и оглашает техническое состояние своего соединения, радостный для сидящих в зале. Дело это начальников штабов соединений, но, как правило, они, сославшись на занятость, подставляют под это дело своих старших помощников по боевой подготовке. Оглашают они содержание бумаги, написанной флагманскими специалистами, каждым по своему направлению, что там из неисправностей имеется, что делается для устранения, сроки и подобное тому. Вот тут и начинается всё самое интересное. СПНШ по балде порой то, что он озвучил, потому как сам ничего абсолютно в сказанном не смыслит. Существовавшие тогда флагмана флотилии, существующие поныне начальники отделов, забираются на стул, что бы казаться выше и значительнее, начинают демонстрировать адмиралу, начальнику штаба флотилии, своё владение обстановкой, конечно, глубокое и всеобъемлющее. И дружно вытирают ноги о бедного СПНШ, всего на всего какого-нибудь капитана 3 ранга. Как-то на флотилии решили, что для публичного насилования каких-то там СПНШ мало, нужно, для более полного удовлетворения ребят посолидней. Дали команду возить флагмехов бригад. Это основные фигуры в вопросах технической готовности. Если корабль ничего не видит, не слышит, не может что-то вякнуть в эфир, наконец, просто стрелять, это ещё не значит, что он технически не исправен. Вот когда он не способен оторваться от пирса, или сделать это с трудом, тогда да, не готов. Поехали бедолаги, теперь не СПНШ дерут, а флагмехов. Вот стоит, бедный на трибуне, читает чужую бумагу по линии штурманов, артиллеристов, минёров. А его перебивают, докладывают адмиралу, что всё это не так, надо делать по другому, не владеет, мол, товарищ обстановкой, а они всё знают и умеют. А потом адмирал начинает свою любовную песню. Ладно бы за своё драли, хоть как-то было бы понятно. Делать нечего, стоит, потеет, иногда бледнеет. Свои, флагмех, начальник техотдела, туда же. Они же не должны быть хуже, чем их коллеги. Даже обидно стало, где оно цеховое братство. С трудом перенёс тот флагмех экзекуцию, обиделся даже напрочь, в душе, кроме слова «суки», с характеристикой их состояния, как потных, ничего не было. Вернувшись на бригаду, даже домой не пошёл, дёрнул стакан спирта, да и забылся на диване в своём кабинете. Обиду своим начальникам высказал, надеясь, что они её поймут. Неделя прошла. Ничего не изменилось. Опять стоит, и опять об него ноги вытирают. Наконец, дошёл до своего механического раздела. Картина та же самая. Начальники всё знают лучше него. Не правы они. Он знает лучше своё собственное дерьмо. Куда лезут глупые. И начал по-простому осаживать начальников своих. Бросит тезис, а начальники даже без приглашения выскакивают, поправляют, рекомендуют. Стоит он, ждёт, когда те свои речи закончат. А потом так негромко, слегка бросит.
- Товарищ адмирал, Вас неправильно информируют, - ещё зло ввернёт, - Вас вводят в заблуждение…
Ну и изложит суть дела. Не поняли они. Начали атаковать. Следующий тезис. Опять полезли, опять поправляют, рекомендуют. Постоял, помолчал. А потом то же самое, акцентируя внимание адмирала на том, что его опять-таки неправильно информируют, вводят в заблуждение. И вот уже адмирал флагмеха не трогает, а начинает драть своих. Раза только с четвёртого-пятого поняли, что связываться с ним себе дороже. И пошёл дальше доклад без сучка и задоринки, всем всё стало ясно и понятно. При последующем докладе флагмеха не трогали уже и штурмана, и артиллеристы, и минёры. Сумел он вот таким образом честь свою защитить, избавиться от регулярного насилия. И в этом деле любые способы хороши.
      В организации собственной защиты на флоте единых правил быть не может. Всё зависит от ситуации. Вот мой приятель вынужден был защищаться другим способом. Перевели его на другой корабль. Переезжать куда-либо не потребовалось. Так по пирсу только переместился с барахлом своим и всё, бригада то одна и та жа. Но вот что-то он замполиту не понравился. В прочем тот ему тоже. Как две собаки сошлись, обнюхали друг друга, что-то обоим в этих запахах не понравилось. Приятель мой орёл ещё тот. За словом в карман никогда не лез. На хрен послать кого-либо, включая и начальников, мог даже запросто. Заму, естественно, это не понравилось. Ещё бы, он давно подмял под себя на корабле всех, включая и командира с помощником. А тут. какой-то хрен с бугра под зама ложиться отказывается. Ну и жизнь пошла соответствующая. Зам, пользуясь своим начальствующим положением, регулярно его прихватывает, лает, а он, в свою очередь, огрызается. Задача простая у зам: изжить моего приятеля с корабля. Довести дело до того, что пусть сам рапорт на стол положит, если нет, то просто снять с должности. Приятель мой всё понял, начал защищаться. Способ простым оказался. Работать просто надо и всё. Зам жалуется командиру, что приятель мой дерьмо, самый худший из офицеров, боевая часть его такая же. Командир начинает объективно разбираться. Оказывается всё нормально в боевой части моего кореша, дела идут даже лучше чем в других частях. Народ ходит чистый, аккуратный, хулиганит гораздо меньше других. В итоге командир говорит заму, что бы перестал хернёй заниматься. А тот не сдаётся. Как-то даже натравил аж целую комиссию из представителей политотдела бригады на приятеля моего. И что в итоге? Те пришли, за дело взялись рьяно. Тетрадь конспектов по политзанятиям на стол. Пожалуйста там всё нормальным образом расписано. В конспектах матросов всё тоже нормально. Тетрадь политико-воспитательной работы в наличии, к тому же ведётся аккуратно. В кубрике порядок: боевой листок висит, бачок с питьевой водой стоит, кружка на цепочке в наличии, койки заправлены по белому, и это у механика, когда в кубриках штурмана и минёра они заправлены по чёрному. Так что куда не сунутся, так везде наблюдают порядок, во всяком случае более лучший чем у замовских отличников. Те заму и говорят, что ты до мужика дотрахался, он у вас лучший на корабле и дела у него наилучшим образом обстоят. Ничего у зама не получилось, сломать защиту моего приятеля ему не удалось. На корабле мой приятель служил долго и счастливо. Тот замполит раньше его корабль покинул. И таким образом можно защищаться. Но точно этот способ самый сложный, потому как работать надо на износ.
Так что, ребята на флоте надо защищаться. Для этого любые способы хороши. Только найти их надо.

 

ЗВОНКИ.

     Главное на корабле - это средства сигнализации и внутрикорабельной связи. Уже потому, что являются они главными элементами управления сложным, для неискушенных даже запутанным, корабельным организмом, сочетающим в себе оружие, вооружение, технику и экипаж. А самое страшное в военном деле – это потеря управления. Всё остальное: артиллерийские и ракетные установки, торпедные аппараты, оборудование, механизмы и прочая дребедень, - так себе, в общем, не самое главное, и, если по паче чаяния оно вдруг не исправно, так это ещё не самое страшное. Когда-то вот такими элементами управления были обычная боцманская дудка и его же громовой голос, рупор, переговорные трубы, ну и мат само собой. Своими свистами, ритмическими, резкими, умилёнными, нежными, даже соловьиными, боцманские дудки управляли людьми, призывали и понуждали их к действию. Особенно сладостной был свист, призывающий к чарке водки, так и назывался он соловьиным. В петровском уставе четыре чарки в неделю отдай матросу и не греши. Раз в четыре дня бутылка на четверых, чуть ли не на троих. Целых поллитра на нос в неделю, в месяц же все два литра получается. Теперь вот эту дудку можно увидеть только на парадах, не используется больше она на кораблях. И чарки больше нет. Теперь же, с появлением чудес техники, всё изменилось. Нет музыки больше, всё прагматично и просто. Звонки, ревуны, сирены, корабельная трансляция. Мат остался, не изжил он ещё себя на флоте. И вот если под рукой командира, его старшего или просто помощника не оказывается кнопки звонка или микрофона корабельной трансляции, то они просто теряют это самое управление, а вместе с тем спокойствие и равновесие. Как в кукольном театре, при исчезновении из рук нитей, дёргая за которые они управляют движениями, задают направление этого самого движения куклам-марионеткам экипажа, происходит срыв и провал спектакля, так и на кораблях вся организация и жизнь ломается напрочь. Главное здесь, конечно, звонки. Теперь они вместо старых дудок свищут команду наверх. В большинстве случаев корабельной жизни и организации сначала даётся звонок, а уж только потом по трансляции объявляется та или иная команда.
      Всё предусмотрено звонками. Они на корабле не звонят, они говорят, говорят абсолютно всё, что нужно в данный момент делать корабельному люду, напоминая ему об обязанностях согласно корабельному расписанию, требуя от них подлежащих немедленному исполнению действий. Даже не надо языка знать, главное знать и понимать звонки. Они вам скажут и в каком направлении бежать, и до какого места, и что делать на том месте, и что нести, что на себя одевать. Звонки всегда предупреждают об опасности. Чуть ли не в каждом устройстве, системе управления они есть. Они предупредят об опасном падении давления, росте температуры, о понижении уровня или нежелательном его повышении, опасном уровне радиации, возгорании и задымлении, ну и подобное тому. Звонками можно управлять и машинами. По звонкам увеличить или уменьшить обороты. Два коротких – больше десять, один – меньше десять. Потом сочетание длинных и коротких звонков вот вам и ход назначенный. Если впереди длинный, то давай вперёд. А сколько вперёд скажут следующие за ним короткие, от самого малого до полного. Если впереди короткие звонки, а последний длинный, то надо давать задний ход. В кают-компании тоже звонок. Нажал его кнопку один раз, появляется вестовой с тарелкой борща или супа, нажал два раза, вестовой уже с тарелкой второго блюда. Всё продумано. В офицерских каютах то же есть звонки. Нажал, тут же перед тобой сразу или почти рассыльный нарисовался. Командуй ему кого найти и привести. А то ещё и две кнопки звонков. Одна вызова корабельного рассыльного, другая вызова своей дежурной службы, конечно, если таковая имеется. Можно рулить офицеру своей боевой частью, командиру всем кораблём не вставая с кресла. Особо ленивые эти кнопки переносят к изголовью своих коек, чтобы рулить вообще лёжа. В результате всех этих звонков экипажи на кораблях подобны обитателям собачника доктора Павлова. Все на рефлексах. Как только на корабль послышится первая трель звонка, то каждый принимает охотничью стойку, напрягает слух, нюхает воздух. Продолжение же звонка, его продолжительность, сочетание длинного и короткого, определяет его дальнейшие действия, а может быть и судьбу, приносит удовольствие и огорчает. Корабельному люду считать звонки, разбираться в сочетаниях, необходимости нет. Всё заложено под корку мозга. Вот так спроси матроса на корабле о том, что вот какой звонок что означает, так тот может и не ответить. А вот только услышит его, так сразу поймёт куда бежать и что делать.
      Надо заметить, что на корабле приятных звонков практически нет. От силы пара наберётся, да и то одна из них может быть приятной только наполовину. Первые короткие трели напрягают. Одни требуют всех слушать, а уж потом дадут знать, что дальше делать голосом или продолжением звонков. В лучшем случае скажут собираться всем по малому, то есть по малому сбору. Другие – собираться авральным образом по большому, то есть большому сбору. А там, на большом сборе, выдерут, оттопчут. Третьи заставляют покидать тёплые кубрики и каюты, тащиться на своё рабочее место и готовиться к боям и походам, тогда, когда у пирса спокойно, уютно, надёжно, потому как корабль намертво швартовными концами привязан, для уверенности полной ещё и дополнительные с прижимными заведены. Четвёртые угрожают всякой радиационной и химической заразой, заставляя натягивать на лицо резиновую маску противогаза и влезать в прорезиненный химический презерватив. А если уж череда коротких числом больше четырёх, да ещё без промежутков, то совсем плохо. Или горим, или тонем. Это не в дугу, уже потому что страшно. Тонуть ещё туда-сюда, но гореть не приведи господь. Главное даже не в открытом огне, а в дыме, ничего не видно, а потому и страшно. Слава богу, что такие звонки бывают не часто. Здесь строго, нет учебной аварийной тревоги, есть только фактическая. Так что с этими звонками не хулиганят и не злоупотребляют. И эти звонки звучат только по факту, что бы народ к ним не привыкал и не относился хоть как-то не серьёзно. Длинный непрерывный звонок то же не приятен. С короткими если он, то жить ещё как-то можно, можно и не спешить особо. Ну, а уж если он длинный и непрерывный, без короткого предварительного предупреждения, то, звиняйте, надо экстренно сниматься с койки, хватать в охапку своё барахло и, опережая собственный визг, мчаться, если угодно лететь на свой боевой пост. А там, что надо закрыть, открыть, включить, запустить, доложить, что готов, а уж только потом одевать свои гады, штаны и прочую амуницию. Днём ладно, терпеть эти все звонки ещё как-то можно, но всё равно, если зашхериться куда-нибудь поспать, то найдут, койку обрубят и придётся как мешок с дерьмом планировать на палубу или пинка душевного врежут. Вот если ночью, то не приятно однозначно, даже противно, так как юношеские, горячие сны рвут на самом интересном месте, когда вот-вот кульминация наступает. Сволочи те, кто звонки такие дают в ненужное время. Вот один продолжительный звонок – это хорошо. Это перерыв в занятиях, в работе. Но наполовину только хорошо, потому как он же через несколько минут призывает к продолжению всего того, чем раньше занимались или же только началу. Самые приятные три продолжительных, призывающих к завязыванию ранее объявленного спектакля или действия. Отбой, короче говоря. С непривычки тяжело по звонкам жить. Помнится на меня самого, первокурсника, на первой корабельной практике, на крейсере конечно, на флотском образчике, так сказать, всего корабельного устава, звонки самым страшным образом действовали на психику, давили и угнетали, ограничивая меня буквально во всём, и казалось, что они могут просто свести меня с ума. Но ничего, выдержал. На флоте так и привык совсем. Так что все привыкают и потом без них чего-то уже как-то и не хватает вроде бы для нормальной и полнокровной жизни на корабле.
      Звонки не только средство управления народом на корабле. Они ещё несут и информацию, выполняют тревожно-предупредительную функцию, сообщая народу о возможных неприятностях. Извещают они, кто пришёл на корабль. Зачем пришёл, увы, не говорят. О появлении на борту каждого начальника, начиная с офицера, экипаж звонком по кораблю извещается. Два звонка реакции почти никакой и не у кого, кроме дежурного по кораблю. Так, какой-то офицер появился, может быть даже и не свой, с соседнего корабля к примеру. Три, уже напряжение, появился командир на борту. Возможно, нужно прятаться. Ну не так глубоко и далеко, но из коридоров, по которым он идёт, лучше исчезнуть, от греха неправедного следует всё-таки держаться на некотором удалении. Четыре звонка, к числу напрягающихся уже подтянут и командир, ему бежать надо на ют, самому лично орать «смирно» и встречать начальников своих. А их уже много, если четыре цифрой немалой числится: тут и командир дивизиона, и начальник штаба бригады, и начальник политотдела, флагмех бригады то же под них пилит. И принести они могут только очередные неприятности, до чего-нибудь всё равно докопаются. Пять звонков для всех опасны. Главный бригадир колхоза. Комбриг. Ну и дальше по нарастающей, чем выше начальник, тем больше звонков. Так, звонками можно обозначить любого прямого начальника до самого Верховного Главнокомандующего.
      Ну, случаются и ошибки. Хорошо если ошибка сразу обнаруживается и тут же объявляется о том, что сигнал не числить, по-простому говоря не принимать к исполнению. А если нет? Тогда и удар хватить может или что-то другое, типа тяжёлого нервного расстройства, произойдёт. И так бывает…
Вот сидит как-то один из командиров кораблей в своей каюте. Суббота, вечер. Командир с час назад вылез из бани. Надо заметить, что баня на корабле дело святое, одна из немногих радостей по большому счёту унылой корабельной жизни. В первую очередь внимание ей и забота. Все стараются сделать её сделать насколько это возможно комфортной. Тут некоторые и сауну приспосабливают, а потом, бывает, горят по этой причине, да и другие разные изыски устраивают. Есть и определённые банные традиции типа права на первый пар, ну и подобное тому. В общем, вылез командир из бани. В прочем, какая там баня, душевая обычная. Но тем не менее, какая уж есть. Во всяком случае, пар в наличии от котла. Попарился он от души. Изменил сегодня правилу обычному: пренебрёг своим правом на первый пар в бане, пошёл мыться последним. На кораблях совсем невысоких рангов, где нет для командира отдельной душевой, так заведено: первым моется командир, последним механик, потому как он должен всех в полной мере обеспечить паром и водой. Есть даже вахтенный по пару и воде во время помывки. Кстати тем, что пошёл последним, обрадовал только офицеров. А то залезет и сидит там часами, а корабельные офицеры сидят в ожидании, скрепят зубами, обкладывают командира всяко разно, периодически открывают дверь и заглядывают, вроде как проверяют не освободилась ли баня. В той душевой одному только развернуться можно. Сегодня механик по наглому залез первым. Пытавшимся это сделать раньше его помощнику и заму, на их слова, что ему надо помывку обеспечивать, сказал, что сегодня он проверяет качество воды и пара, если не сварится или не замёрзнет, то можно будет мыться и всем остальным. Помывку офицеров он, не делавший из бани культа, не задерживал. Ему всегда 20 минут хватало за глаза. Он не только успевал помыться, но ещё под душем простирнуть свои носки, трусы и майку. В общем, командир, не чувствуя дыхания очереди себе в затылок, душу отвёл сегодня. Суворовской заповеди в одной части не нарушил: в два глотка проглотил стакан разбавленного спирта, предусмотрительно ещё до бани поставленный в холодильник. Второй части заповеди о продаже кальсон исполнять не пришлось. Канистра со спиртом всегда под рукой. Вон в сейфе она, что в изголовье кровати. И вот теперь сидит он в своём кресле раскрасневшийся, полураздетый: тапочки на босу ногу, в одних трусах, - расслабляется, попивая чаёк и листая свежий литературный журнал. А потом он завалится в свою койку. Всё-таки как это хорошо лечь после бани в чистую постель, на хрустящие простыни и отоспаться. Жизнь прекрасна, и он, командир, ей радуется. 
     На корабле тишина. Обычных криков, визгов и писков не слышно. Команда вкушает в столовой одну из радостей унылой корабельной жизни: смотрит старый, ещё довоенный фильм. Через час уже отбой.
      Тишину нарушил звонок, совсем не потревоживший командира и не вызвавший в его голове хоть каких-нибудь мыслей и инстинктов. На второй не среагировал то же. Не его это уровень, тут матросы могут как-то напрячься. Надо заметить, что звонки давались не совсем обычно, то есть подряд, с минимальными промежутками по времени, а как-то шли они с некоторой задержкой, давая командиру время на оценку обстановки и принятие решения. На третьем подумал о том, что он на борту, значит, он сам прийти не мог, а значит должен быть четвёртый звонок. Четвёртый звонок не заставил долго ждать.
- … твою мать, - грубо и фамильярно, на ты пронеслась в командирской голове мысль, - командир дивизиона, начальник штаба бригады в отпуске, что он прётся на ночь глядя, какого хрена он здесь забыл, и что не спится ему, козлу старому.
Отчасти прав командир. Комдиву пора уже и успокоиться бы. Службе отдал всё. Во рту вставные челюсти, выкладываемые на ночь в стакан. Вечно скрючен своим радикулитом. Прошедшим летом дошло до того, что у него отказали ноги. Так вместо того, чтобы лечь в госпиталь, он на корабле в каюте отлеживался. Командир того корабля в отпуске был. Ещё и в море ходил. Вынесут его матросы на руках из каюты, поднимут в ходовую рубку, посадят в командирское кресло, ну и рулит он пароходом, даже швартоваться, не выходя на крыло мостика и не используя зеркал «заднего вида», умудрялся. Не сегодня, так завтра приказ должен прийти об его увольнении в запас. Как бы там ни было, этот, совсем не к месту четвёртый звонок вынудил командира судорожно натягивать брюки и вставлять босые ноги в башмаки. Пятый звонок известил, что это не командир дивизиона, а сам комбриг появиться изволил. 
     Командир уже в брюках и башмаках, в пилотке, чертыхаясь и матерясь, бросил застёгивать ширинку на брюках, уже по-боевому натянул на голое тело китель. Шестой звонок выбросил его, успевшего поменять пилотку уже на фуражку, из каюты в коридор, заставил его скакать через комингсы дверей, застёгивая на ходу китель.
- … Вашу мать, - уже вежливо, на Вы звучали в командирской голове мысли, - на тебе, командующий флотилией что ли, ну не хрена себе, точно драть будут, вот кстати и подмылся по этому случаю, - командир дошёл до очередного своего прямого начальника и определил свою судьбу на ближайшее время.
Матросы, минуту назад ещё мирно смотревшие фильм, на звонки среагировали. В столовой, заставленной баночками, ещё стрекочет киноаппарат, но уже включено освещение, матросы, давясь в дверях, забыв о вежливости к годкам, не замечая и не пропуская даже командира, срочным порядком покидают помещение.
- Внимание на проходе! – грозным рыком спешащий на ют командир расчистил себе дорогу.
Народ замер, тут же прижался к переборкам, создав для прохода командира живой коридор. Ещё в столовой командира настиг седьмой звонок.
- Не хрена себе! Командующий флотом что ли? Откуда им, - совсем уж вежливо потекли командирские мысли, - в этой деревне взяться, да ещё ночью! Ну, попал! Ну, попал!!!
Командир уже не трусил рысцой, а бежал, не смотря на свою некоторую полноту, как в первые годы службы на флоте, перепрыгивая через комингсы дверей. В тамбуре, перед последней дверью надстройки, за которой уже ют, до него дошёл уже восьмой по счёту звонок. Главком!!!
Командир вылетел на ют. После яркого освещения в коридорах его глаза ещё не успели приспособиться к темноте. Командир с каким-то отчаянием, истошно проорал «Смирно», приложил руку к козырьку фуражки и рубанул строевым шагом по палубе юта в сторону тёмной невысокой фигуры, стоящей у трапа. С приближением командира фигура Главкома приняла строевую стойку, приложила руку к головному убору. До девятого звонка, по случаю появления на борту самого Министра обороны, дело не дошло. Командир не успел дойти до Главкома и доложить ему, как услышал доклад от того самого…
- Тащ командир, старший боцман старший мичман …. со схода прибыл, - громко и браво доложила фигура, икнув, продолжила со слабым выдохом, - за время схода замечаний не имел.
     Перед командиром стоял кривой как ручка патефона, в общем, пьяный в дым его же боцман. Старый, как дерьмо мамонта, но всё ещё на флоте, всё ещё на кораблях. Командир ещё помнил его по корабельной практике после второго курса. Вот подобным образом он, отправивший на пирс за какой-то надобностью ютового, известил командира о своём возвращении на корабль.
- Козёл старый, пьянь подзаборная! - заорал командир, забыв что «вольно» ещё не скомандовал, - Ты, что здесь спектакль устраиваешь, пень трухлявый. Курва потная! Что, если на погоне три звезды вдоль, то ты уже адмирал что ли? Ты уже, падла в ботах, флотом рулишь? Мини-адмирал хренов! Проспишься, ко мне. Я тебя матку выворачивать буду, через канифас натяну. Попляшешь у меня! Достал уже.
      Командир смачно плюнул себе под ноги. Ну, надо же вот так! У него зачесались руки, захотелось тут же въехать в рог боцмана, а ещё истоптать свою фуражку. Его затрясло. Он круто развернулся и двинулся к надстройке.
Ошибочка вот со звонками произошла, приведшая к нервному расстройству командира. Да ещё какому! И никто своевременно ошибку не обнаружил, команду звонки не числить не дал. Командир же с расстройства принял на грудь ещё стакан спирта. Но спирт не успокоил. Командир продолжал чертыхаться про себя, недоумённо качать головой.
Великая вещь звонки на корабле. Без них никуда

ИМЯ НА КАРТЕ.

К сожалению, прошли времена великих и не очень географических открытий. Белых пятен нет, всё уже давно открыто, положено на карты, описано в лоциях. И главное, что уже всё названо, всему присвоены всякие там наименования, и собственные и нет. И не возможно уже нашим современникам, их потомкам увидеть на картах земли, морей и океанов свои имена. Название кораблей не то, они, увы, не так уж и долго живут. Скучновато становится. Остаётся только как в песне вразвалочку сходить на берег, как будто ты открыл пятьсот Америк, ну не пятьсот, так пять, по крайней мере. Знание же всех на свете островов, даже как дважды два, не греет совсем. Есть, конечно, другие планеты и прочие космические объекты, но оперируют ими, их названиями, только специалисты, не для всех это. Конечно, бывает иногда, когда по тем или иным соображениям происходит переименование городов, селений, заливов, бухт, мысов, островов. Ну вот к примеру взяли большевики власть в своё время и стёрли с карт наименования, связанные с императорской фамилией, зацепили и ряд других городов с той фамилией вроде бы не связанных. Особенно не повезло Поволжью в этом отношении. И всё-таки ума у них хватило не делать этого поголовно. Сибирь практически оставила все свои прежние наименования. Не называли бы географические пункты собственными именами и было бы всё хорошо. А то сменится власть и начнётся ревизия всего и всея. В географии то же преуспели. Больше сотни лет терпели и наконец в конце 70-х годов весь Дальний Восток, наконец-то обрёл наименования русского звучания. А то земля нашенская, исконно русская, а тут Судзухе, Сяухе, Юнин, Мусудан. Чуть раньше все они имели двойное наименование. Теперь вот, точно, всё исконно русское, Соколовская, Стрелок и тому подобное. Хоть убейте меня, но в своё время, существовавшая на территории Приморья империя Чжурдженей была населена всё-таки людьми с желтоватым цветом кожи и узким разрезом глаз, точно не родственной европейской расе. И всё-таки не доработали. Оставили на карте, к примеру, Татарский пролив. Это же может означать, что пролив этот исконно татарский. Убрать бы это, а то вдруг претензии ещё предъявят. Ну ладно об этом, а то обвинят в непатриотизме. А всё-таки здорово видеть своё имя на карте. Ведь на флоте же служишь в конце концов. Вот есть на побережье Японского моря полуостров Балюзек, да не один, ещё одноимённый мыс и маяк. А кто он, этот самый Балюзек. По большому счёту ничем не примечательная личность. Капитан конной артиллерии всего-то на всего. А имя его на карте есть. Отчасти везёт тем, кто является потомком тех, чьи имена положены на карту. Вроде бы как его имя на карте всё-таки. А бывает, что и фамилии совпадают. Вот мой корешок, Коля Казакевич, к примеру, на картах Японского и Охотского морей отмечен. Бог его знает, может быть, он и есть потомок контр-адмирала Казакевича, бывшего военным губернатором Приморской области Восточной Сибири. Он, долго живший на Русском острове и прошедший там путь от командира БЧ-5 среднего десантного корабля до флагмеха десантной дивизии, всё сокрушался, что не сумел восстановить историческую справедливость и вернуть острову его первоначальное название: остров Казакевича
Но всё-таки были случаи, когда на карту ложилось собственное имя современника. Конечно, для этого нужно было быть личностью незаурядной, отличиться в боях и походах.
Базовый тральщик из состава бригады траления почти неделю отстоял на брандвахте, или, как говорят на флоте, на балде, в Восточном проходе залива Стрелок. Надоело до смерти. К тому же продукты были на исходе. Удел малых кораблей сидеть на сутодачах, а не стоять по продовольствию на самостоятельном довольствии. И при попустительстве помощника командира – главного продовольственника народ первые несколько дней ест до отвала, а потом сидит на голодном пайке. Достоялись до того, что на столе и в кубрике, и в кают-компании одни сухари и одна перловка, да и та без масла. Оперативный дежурный базы, наконец, дал добро следовать к себе домой. А дом в бухте Разбойник. Ну поскольку мы ведём речь о наименовании географических пунктов, объектов, то следует пояснить, что бухта была названа по имени клипера «Разбойник», который в 19-м веке проводил в этих районах морскую опись, гидрографические исследования то есть. Командир, Яша Карцев, был рад этому добру безмерно. И дома давно не был. Да и вот завтра ко всему будет 1-ое сентября, его молодая жена, учительница местной Разбойничьей начальной школы, давно уже просила у него помощи в оформлении класса. Сыграли приготовление, завелись, снялись с якоря и пошли. Легли на входные створы в бухту Абрек, названную по имени то же клипера, то же работавшего здесь в позапрошлом веке. Подходили уже к точке поворота на другой курс, надо было ложиться на створы Западного прохода. То ли видимость была не в дугу и сдох «Дон», то ли просто командир заболтался на мостике со своими офицерами, в общем, прозевал он время поворота. Дал команду положить руль на левый борт слишком поздно. Корабль вылез на отмель мыса Абрек. Приплыли. Ну, как потом выяснилось, по сути повреждений страшных не было, благо ход был не большой. Яйцо ПОУ, выступающее чуть-чуть за основную линию, конечно, раздавили слегка, а так ничего особенного. Как бы там ни было, навигационное происшествие налицо и никуда от этого не денешься, тем более сами сняться не смогли. Буквально через час на борту была свора начальников всех уровней во главе с адмиралом, командиром базы. Начался разбор полётов, грозящий командиру лишением допуска к управлению кораблём и снятием с должности.
Яша Карцев пред очами адмирала. На столе в кают-компании разложенная карта, раскрытые вахтенный журнал, лоция. Стоит командир, переминается с ноги на ноги. Уже всё пояснил, как шёл, как маневрировал. Ждал окончательного приговора. Его всё ещё не было. Пошли в ход эпитеты в его адрес. Самые мягкие что-то типа ланцепупа, почему-то мочёного, Лаперуза хренового. Что тут оправдываться, виноват, ясно даже козе Марусе. Хорошо, что ещё корабль не угробил полностью, на дрова не пустил, уже счастье. Закончил адмирал отплясывать чечётку на теле командира, взял в руки ручку и размашисто написал на карте – КАМНИ КАРЦЕВА. Немного подумав, поставил ещё три восклицательных знака.
- На память тебе, мореплаватель хренов! – сказал адмирал, взял со стола карту и всучил её пока ещё командиру тральщика.
Командир базы прыгнул на стоящий у борта катер. Начались спасательные работы по снятию корабля с мели.
Так что были случаи, когда на карту ложились имена наших современников.

ИСКЛЮЧЕНИЕ ИЗ КОМСОМОЛА.

Рано утром сторожевой корабль снялся с якоря и швартовов. Он выходил в море с адмиралом, командиром соседней дивизии подводных лодок, на обеспечение торпедных стрельб одной из лодок дивизии в один из ближних к заливу районов боевой подготовки. Корабль лежал на выходных створах и уже подходил к боновым воротам, когда на мостик поднялся дежурный по низам и что-то прошептал на ухо командиру. Командир тут же, не говоря ни слова стоящему рядом с ним адмиралу и не спрашивая у него добро, крикнул помощнику: «Рули, я вниз», - и бросился вниз по трапу.
В шахте аварийного выхода из котельного отделения в петле висел матрос. Уже холодный. Здесь уже копошился и замполит, и корабельный доктор, механик со своим командиром группы, котельные машинисты. Все ошарашены случившимся, потеряны и растеряны. Начали вынимать тело из петли. Командир, совсем недавно здоровый, высоченный, жизнерадостный и громкий, теперь как-то ссутулившийся, потерянный, бледный и тихий, поднялся на мостик.
- Товарищ адмирал, у меня матрос шкертанулся, - убитым голосом, с опущенной головой сказал командир адмиралу, - прошу добро обратно к пирсу.
Адмирал дал добро командиру, своей лодке по радио отложил время торпедной стрельбы. Командир доложил своему оперативному дежурному, запросил добро на вход в базу. Корабль с приспущенным на гафеле флаге лёг на обратный курс.
- Успокойся, командир, - как мог утешал адмирал , много поживший и много видевший в своей жизни, совсем потерянного командира, - Матроса твоего уже не поднимешь. В жизни и не то ещё бывает.
Корабль ошвартовался. На пирсе его уже ждали комбриг, начальник политотдела, флагманский врач, местный прокурор. Жизнь не останавливается. Адмирал пересел на другой корабль, ушёл на нём на свои торпедные стрельбы. С корабля на носилках вынесли тел умершего, загрузили на машину и повезли в госпитальный морг. На корабле же началось расследование случившегося.
Корабль всего месяц назад как вернулся с боевой службы. Полгода он провёл в Южно-Китайском море. Всё складывалось для корабля удачно. Службу отнёс, не смотря на свой почти 30-летний возраст, безукоризненно. Экипаж сложился, сплотился, отработался. И ничего не предвещало такой беды. И вот случилась трагедия. Терять бойца в мирное время ужасно, не правильно. Но что делать, жизнь есть жизнь. И служить то тому матросу оставалось всего лишь месяц. Ещё как-то можно было понять подобную смерть молодого матроса, только что призванного и затравленного сменой обстановки, годками. А тут целый годок. Причина оказалась достаточно банальной. Попался он, буквально несколько дней назад, на воровстве нехитрых вьетнамских безделушек, полученных за службу на руки бонов. Что делается в таких случаях в коллективах понятно. В мальчишеских, юношеских тем более. В голове абсолютный максимализм, различие только двух цветов, чёрных и белых, никаких полутонов. Не могут они простить воровства даже тому, кто с ними вместе в одном кубрике прожил не один год, кто с ними вместе ломал нелёгкую матросскую службу, тащил вахту, ел из одного бака, кто дружил с ним. Нет, не били, слегка помяли, но травили, морально давили нещадно. Теперь они же ошарашены последствиями, не могут понять, почему он решился на такое. И бог знает, что у них в душе творится. Искренне ли их переживания, мучаются ли они от своей детской если не жестокости, то точно жёсткости. Совестливым оказался погибший матрос. Не было бы её, совести, нормальным образом дослужил бы до увольнения в запас, вернулся бы домой и зажил бы обычной гражданской жизнью. Работал бы, женился, детей нарожал. Вот и разберись в этой жизни, что же лучше, быть с совестью или без неё. О случае воровства командование знало. Матросы, повязанные круговой порукой, по начальникам не бегали. Не стыкуется это с их пониманием кодекса чести. Но, увы, факт остаётся фактом, простить они вора не могли. Но заму, Шуре Булганину, интеллигентному, негромкому москвичу, исключительно исполнявшему бумаги, сумевшему умно организовать свою работу, об этом стало известно сразу. От своих людей, конечно. Что там говорить, есть ли у зама нет своих людей в команде, значит, он плохо работает. Это истина. Доложил он об этом и командиру. Вместе думали, что делать. Надо было убирать матроса, пока не затравили его. Перевести его на другой корабль дело было бесполезным. Слава о нём дойдёт и туда, и вряд ли отношение к нему там будет лучше. Если убирать, то убирать подальше, вплоть до перевода на другую бригаду. А тут до увольнения в запас всего лишь месяц. Не успели вот решить, определиться как-то, а он сам решил вот так, наложив на себя руки, разобраться с ситуацией.
Расследование провели. Всем стала ясна причина трагедии. Все корабельные начальники от командира до комсомольца были наказаны. Понятно, что в тюрьму никто не сел. Влепили всякие разные выговоры, под вопросом стало и поступление командира в академию. Приехавшие родители матроса, почему-то решили не забирать тело на родину, а предать его земле здесь же. Причин они не поясняли. Может быть, такая смерть считалась у них великим грехом, позор этого оказался сильнее боли по погибшему сыну. Похоронили матроса на местном кладбище на Средней бухте. В траурной процессии был почти весь экипаж, за исключением вахты и дежурства, матросы и офицеры других кораблей. Гроб несли от пирса до кладбища на руках. Меняли друг друга, по настоянию зама именно те, которые были наиболее рьяны в травле погибшего. Звуки гимна и троекратный ружейный салют завершили жизненный путь одного из матросов флота. После похорон в корабельной кают-компании вместе с родителями погибшего прошли нехитрые поминки. Командир и зам искренне просили прощения у родителей. Им сказали, что бог простит. Вот простит ли. Хоть так крути, хоть по другому, всё равно одно – не досмотрели.
Жизнь на корабле после потери входила в своё обычное течение. Но зам всё никак не мог успокоиться. Знал же, но не сумел предотвратить. Надо было доводить дело до конца. До логического конца. Логический конец – вдуть по самое некуда виновных в гибели сослуживца. По самое некуда в понимание зама это наказание по комсомольской линии. Этого же настойчиво требовал и политотдел бригады. Зам поставил задачу корабельному комсомольцу отобрать у тех комсомольские билеты. Пошла череда комсомольских собраний боевой части, в которой всё это произошло. Ничего не получается у комсомольца, усиленного ещё и командиром боевой части. Народ против, не согласен. Согласен только на выговор, можно строгий, но без занесения. Зам нещадно дерёт комсомольца, всячески опускает его, спрашивает, чему его учили в Киевской бурсе. У матросов погибший – вор, этим всё сказано. Мнение у них одно, что с вором можно было поступить только так и ни как иначе. Не били же его и не убивали. Сам на себя руки наложил, никто его в петлю не совал. Появился и сам зам на собрании, притащил с собой командира. На все увещевания, призывы к совести, осознание трагедии, матросы не реагировали. Поставленное на голосование предложение об исключении из рядов комсомола виновных единогласно отвергалось.
Так и месяц прошёл. Зам не сдавался, привык он добиваться своего любой ценой и любыми средствами. Очередное комсомольское собрание было назначено как раз на сороковой день смерти матроса. Место проведения - кладбище… На корабле по этому случаю даже свернули все мероприятия. После подъёма флага вся комсомольская организация той боевой части, за исключением стоявших на дежурстве и вахте, после подъёма флага строем во главе с командиром БЧ, там же замполит и комсомолец, по пыльной дороге двинулись на кладбище. Пришли, расположились около могилы, уже обнесённой оградой и скромным памятником, врытой скамейкой и столиком. Зам раскрыл свой портфель, извлёк из него печенье, конфеты. Раздал по традиции их всем присутствующим, положил печенье, конфеты и на могильный холм к основанию скромного памятника, подумав, достал пачку сигарет, извлёк пару штук, положил и их. Покойный курил. Дал команду розданное всем съесть, поминая усопшего. Постояли, помолчали. После этого было объявлено об открытии комсомольского собрания.
Как это и положено, избрали президиум, объявили повестку дня. Президиум занял своё место внутри ограды и за ней у памятника. Народ стоял за оградой перед памятником. С докладом, стоя внутри ограды у памятника, положив бумаги на стоящий здесь же столик для поминания, выступил зам. Говорил долго и страстно. Закончил. Приступили к прениям. Прения затянулись и надолго. Прошло время обеда. Народу хотелось уже и есть. В желудке только утренний чай, хлеб с маслом, да вот съеденные здесь на кладбище конфеты и печенье. Зам же не собирался прекращать собрание, надеясь, что голод поможет принять нужное решение. Проведённое голосование голодных к нужному результату не привело.
Снова зам на трибуне. Ближе к ужину поставленное на голосование предложение об исключении из рядов комсомола бойцов, признанных виновными в гибели своего товарища, наконец-то прошло. «Против» оказалось на одного меньше проголосовавших «за». Зам был, наконец, полностью удовлетворён. Виновные строго наказаны. Увы, это погибщего матроса из могилы не подняло.


К А К Б Ы Т Ь?

Вопрос извечный в жизни человека. Ежедневно надо принимать то или иное решение. Каждому. Даже опустившемуся ниже уровня канализации бомжу. Хотя бы для того, что бы найти какой-нибудь отравы, уколоться и забыться. На флоте то же нужно постоянно принимать какое-то решение буквально по всем аспектам жизни. Тягостный это процесс, мучительный. Сделаешь так, а где гарантии, что в последующем будет хорошо, комфортно тебе. Особенно тяжело принимать решение по линии поведения с старшим начальником. Главное, конечно, не ложиться под него. Допустишь, всё, будут о тебя все ноги вытирать, затыкать тобой каждую дырку. На флоте лучше иметь твёрдый шанкр, чем мягкий характер. Так что нужно давать начальникам отпор, утверждаться как-то в своих и в их глазах. На флоте надо не только жить, но ещё уметь выживать. И тут можно ошибиться. Может получиться и так, что отпора давать и не следовало бы.
В отдалённой от благ цивилизации приморской деревне появился новый начальник. Был он раньше механиком на сторожевом корабле. Там должность всего на всего капитанская, а тут уже майорская звезда по сроку выходит. Вот подвернулась недавно освободившаяся должность дивизионного механика. Пришлось, правда, менять столицу военно-морской базы Стрелок, Техасом которая именуется, на захудалую деревню. Ну, карьера то же в жизни чего-то стоит. Тут перспектива двух просветов и большой звезды на погонах, дубов на козырёк фуражки. Можно, ради этого, и поменять местожительство, тем более, если до сих пор ещё не обзавёлся семьёй. Да и корабли чаще в Стрелке и Владивостоке торчат, чем у родных причальных стенок. Тот каплей был личностью довольно известной в базе. Фантазёр, гитарист, скандалист, большой оригинал и заядлый рыбак. Всё и всех знал, умел и имел. Во всяком случае на любой вопрос отвечал исчерпывающе, будь то космос и всё с ним связанное, будь то любой тип машины или турбины. Авторитетов, может быть поэтому, для него не существовало. Послать кого-нибудь куда подальше, включая и начальников, мог запросто. Настойчив был и упрям. Способности пробивные имел недюжинные. Запросто мог организовать глухой ночью пару дефицитных автомобильных кранов для погрузки какой-нибудь тяжеленной железяки на каком-нибудь отдалённом, чуть ли не за сотню километров, складе, когда за глаза хватило бы и одного. Правда, в таких случаях ему приходилось уползать по кустам, чтобы морду не начистили. Через лет несколько он попытался в Калграде второй для флота большой десантный крокодил принимать. То же ради карьеры, там должность командира БЧ-5 была уже 2 ранга, нашивки до локтя. Да сняли его чуть ли не по личному приказанию Главкома. Попался ему на корабле невысокий, пожилой, интеллигентный дядька. Вежливо спросил он, как, мол, корабль. А он по-простому, с ходу сказал, что дерьмо, пообещал тем, кто такую дурь породил вырвать ноги, а вместе сними и ещё кое-что детородное. Может быть, проект и стоил такой оценки, не знаю, этого корабля в своей жизни пробовать и иметь не довелось. Дядька то главным конструктором оказался, в полемику вступать не стал, а тут же, так по-простому, как и механик, Главкому стукнул. А мощные амфибийные силы были голубой мечтой среди всех прочих у старика. И закатилась карьера. Пришлось возвращаться опять на такой же сторожевой корабль, с какого начинал лейтенантом, но уже в консервации, оттуда же и в запас уйти. Вот результат неправильно принятого решения. Надо было думать, как же всё-таки быть.
Начал жизнь на новом для себя месте представленный выше механический начальник. Поселился он в каюте механика одного из тральщиков дивизиона. Сразу продемонстрировал порядочность свою тем, что залез на койку второго яруса, оставив хозяину первый ярус, не смотря на его лейтенантские погоны и семилетнюю разницу в возрасте. Механик сходу проникся уважением к новому своему начальнику. Предыдущий неизменно загонял его наверх, даже из каюты выгонял, когда там шило со своими корешами пил. Начал новую жизнь на дивизионе назначенный только что дивмех, началась новая жизнь и у лейтенанта, в каюте которого он поселился. Лейтенант с раннего утра на ногах, то одно, то другое. Дивмех за занавеской на койке второго яруса спит до обеда, благо комдива, его начальника на месте нет, в море он далёком и давно. Встанет, примет пищу, опять заваливается. После ужина у него травля до жвака в кают-компании и домино. После вечернего чая опять травля и домино. К нулям часам лейтенант, угомонив своих матросов, приходит в каюту, стирает носки, моет ноги, готовясь отойти ко сну. Появляется дивмех.
- Лейтенант, я не понял. Ты, что спать собрался, - возмущённо говорит начальник, - рано, надо ещё поработать.
И несутся вводные, указания, приказания. В основном по бумагам. Но всё равно делать надо. И так часов до трёх в лучшем случае, а то и до четырёх. Утром к началу приборки механик на ногах, если ещё на ногах не раньше, когда назначают проверять утренний распорядок. А дивмех в койке до обеда. И так практически каждый день. Устал лейтенант, лицом осунулся, себя грызёт за то, что вот так запросто лёг под начальника. Ну, в один прекрасный день, всё-таки взорвался. Как всегда вечером снимает он свои штаны, что бы отбиться, появляется дивмех со своим «не понял, лейтенант».
- Хорош, тащ начальник. В рабочее время имейте меня как хотите. Я Ваш, - бурно и возмущённо заговорил механик, - готов исполнять все Ваши долбаные указания. Но я хочу их получать утром. Не смогу сделать за день, буду делать ночью. Вы спите весь день, а я работаю. Всё, я спать.
Механик демонстративно отцепил с захватов ящик своей койки, опустил его, улёгся и резко задёрнул шторы. Ничего не сказал дивмех. На следующий день перешёл жить на другой корабль. В дальнейшем лейтенанта не особенно-то и задирал. Правильно механик принял решение. Осадил начальника, жизнь свою сделал более спокойной и упорядоченной.
А бывает и совсем по другому…
На корабле прибыл наконец-то и принял дела новый командир. Старый чуть ли не полгода назад был снят за прегрешения разные. Не спасло его и то, что где-то в Москве сидел в большом доме на Лубянке его папа генерал. В море корабль в это время всё командир дивизиона водил. Началась новая жизнь для экипажа. По началу, в течение месяца-двух вёл себя новый командир нормально. Присматривался, прислушивался, вникал, изучал новый для себя корабль. Освоился. Тут и начали проявляться у него некоторые странности. На флоте встречаются разные люди в плане их поведения и методов работы. Одни, например, нормальные спокойные люди, особенно никого не задирают и не топчут. Пока на грудь не примут. А прокатилась шильная влага по пищеводу, чуть мозги зацепило, и появляется начальствующий раж. Летят звонки больших и малых сборов, сигналы тревог, начинается воспитательный процесс. Другие наоборот. Зверь зверем. Всё не так, всё плохо, все козлы один он Д Артаньян. С утра на каждого выливают обрез дерьма, после чего у каждого с ним пообщавшегося возникает дилемма – работать или послать все к чёртовой матери. А вот опрокинут стопку, тут же – душа люди. Ну, вот какие категории начальников лучше? Новый командир относился к первой категории. У корабельного механика, того же лейтенанта, дверь каюты которого были как раз напротив двери командирской. Так вот, как только получали на корабль спирт, начиналась у того лейтенанта кошмарная жизнь. Принявший на грудь командир тут же вызывал его к себе. И начинался воспитательный процесс. Драл нетрезвый командир механика нещадно, за всё драл, по делу и нет, за прошлое и будущее, впрок, так сказать. Устал бедняга. Как только узнавал о том, что командир присел на «кочергу», прятался как последний карась. Опять ситуация начальственной подстилки. Надоело, созрело решение - всё, стоять, зорька, хватит!
- Тащ командир, всё, хватит, - закусил удила и заорал механик при очередной воспитательной процедуре нетрезвого командира, - когда Вы трезвы, делайте со мной что хотите. Но если ещё раз Вы тронете меня в кривом состоянии, то всё. Могу и в рог въехать. Высказав это командиру, механик выскочил из каюты. Ответного рёва в спину не услышал. Остатки месячной нормы спирта допивались уже как-то тихо и мирно, при этом командир не дёргал механика, не дёргал экипажа. Нормальная жизнь пошла. До конца месяца только. В начале следующего, как только получили спирт, у механика началась опять новая жизнь. После проворачивания и развода команды на работы в каюту лейтенанта зашёл командир. Точно, уже принял. Механик напрягся – опять воспитывать будет.
- Мех, возьми описание ВРШ и ко мне, - бросил командир, выходя уже из каюты, добавил, - разобраться мне надо в его устройстве.
Механик нашёл нужную папку, взял её, предстал перед командиром. Через час-полтора изучение ВРШ и его гидравлической системы было закончено. Из каюты командира выполз механик. Никакой. Четыре-пять хороших стопок круто разведённого спирта на грудь юного, ещё совсем не окрепшего организма своё дело сделали. Готов. Рабочий день для механика закончился, практически не начавшись. Вот такая жизнь пошла у лейтенанта. Матросы косятся, корабельные офицеры то же напрягаются как-то от такой командирской любви к механику. Механик мучается от этого, работа стоит, да и изжога замучила. Надоело. Стал прятаться. Как только начнётся командирское шевеление, он тут же исчезал из офицерского отсека, «уходил» в техотдел, на соседний корабль, ещё куда-нибудь, только бы не оказаться в командирской каюте. Как тут быть? И так не хорошо, и по-другому не в дугу. Вот и думай, напрягай свои извилины, принимая решение.


КАК РУШИТСЯ ИДИЛИЯ.

Как рушится? Да очень просто и быстро. Порой достаточно слова, или нескольких, небольших изменений в погоде. И всё, нет её…
Несколько офицеров с одного из кораблей решили в субботний вечер отдохнуть на лоне природы после долгих скитаний по морям и чужим базам. Добро есть. Благо, начальников уведомили, что далеко удаляться от корабля не будут. Место для небольшого пикничка назначили совсем недалеко от пирса. Лето. Начало августа. Извечные туманы с моросью прекратились. Наконец-то в Приморье наступило лето. Замочили мясо на шашлык. Спирт разводить не стали, замучила изжога от него. Да и не хотелось нажираться как всегда, до зелёных соплей то есть. По культурному решили время провести. В этом случае сухое вино как раз кстати. Гонцы притащили из магазин «Рыба-Гвозди» пару ящиков «Алигате». На четверых два ящика вина самый раз. К мясу вроде бы красное вино полагается. Да в магазине из раздела красных только бормотуха. Часам к 20-ти, обвешанные авоськами и мешками, с ведром приготовленного мяса на шашлык, с гитарой, начали движение. Сошли с корабля, неспешно двинулись по берегу бухты вдоль колючей проволоки, ограждающей угольный склад. Перешли пыльную дорогу, вышли к берегу речушки, впадающей в бухту. Углубились в заросли деревьев, пошли вдоль берега и вышли на своё излюбленное место, именуемое кафе «Барказ». На берегу речки лежал неведомо откуда затащенный сюда полуразрушенный деревянный корпус большого моторного барказа. Бросили вещи. Одни начали править оставшийся ещё с предыдущего посещения этого места мангал, сделанный из камней. Другие разбрелись по зарослям в поисках дров. Развели костёр. Разложили принесённые съестные припасы, откупорили бутылки с вином и присели на травку. Вот она идиллия. Потрескивают дрова в костре, чуть слышно журчит вода в речке, негромко звучат гитарные переборы, идёт неспешный разговор, звучит смех… Вода в речке чистейшая. Стоящие вдоль берега ивы бросили свои ветки до самой воды. Красота. Слов нет. Душа отдыхает. Вот уже и угли поспели. Достали шампуры. Шампуры классные, из нержавейки, как-то справили их для корабельных нужд при ремонте в одном из заводов. Мясо нанизано на шампуры. Уже положены на мангал. И вот уже и шашлык готов. Вино рекой. Всё это неспешно, благородно. Затянули под гитару обычный свой репертуар, извлекая себя из-под обломков, поднимая на руки каркас, уходя под залпы башенных орудий, прося услышать себя хорошую и красивую, умирая вместе с кочегаром, обессилевшим на вахте, и рыдая с его матерью, прощаясь с любимым городом, видя сны вместе с крейсером «Аврора», ища собаку, по кличке Дружок. В общем, ещё много чего другого. Главное всё негромко, без надрыва, с душой… Хорошо отдыхалось.
Так и ночь прошла. Уже рассвет. Солнце встаёт. Лучи его пробиваются сквозь ветви деревьев. Собрали мусор, сожгли его в костре. Негорючее свалили в яму, выкопанную при прежних посещениях кафе. Залили костёр водой. Начали выбираться из зарослей. Вышли, дошли до берега бухты, присели на песочек пляжа. Точно, жить хорошо. Настроение замечательное. Над головой бездна голубого неба, без единого облачка. Встающее солнце освещает своим нежным золотистым светом всю округу. Полный штиль. Голубая вода бухты блестит как зеркало. Ласково шуршат набегающие на песок берега небольшие волны. Сочная, чистая зелень деревьев и кустов на окружающих бухту сопках радует глаз. И тишина. Посёлок ещё спит. Сидят молча, наслаждаются природой, её красотой, жмурят глаза от блеска встающего солнца. Идиллия. Абсолютная. Полная гармония души, тела, окружающего мира…
Послышалось урчание двигателей. Из-за мыса показался возвращающийся с моря тральщик. Урчания, издаваемые его двигателями, совсем не нарушали чувства покоя и умиротворения, органично влились они в окружающую утреннюю тишину. Его двигатели звучали как-то устало, давая почувствовать, что корабль возвращается домой после долгой и тяжёлой работы. Устали люди, устал и он, корабль. Флаг, вымпел, сигнальные флаги на безветрии висели вдоль своих фалов. Тоже как-то устало. И звонки аврала на нём прозвучали устало, негромко, опять-таки не нарушая покоя. В общем, влез тот корабль в это утреннее великолепие аккуратно, ничуть не нарушая всеобщую благость, красоту и покой.
- Баковым на бак, ютовым на ют. По местам стоять, на якорь и швартовы становиться, - раздалась над бухтой команда с корабля, заходящего на швартовку, негромким голосом знакомого помощника командира.
Команда, да и все последующие на отдачу якоря, маневрирование, звучали негромко, спокойно, без обычной для этого резкости, когда она, команда, по своему звучанию не должна давать человеку как-то усомниться в необходимости её исполнения. Вот вроде бы влез корабль в царящую над бухтой тишину, да всё-таки не нарушил её, а как-то гармонично вписался в неё, ничуть не нарушив сложившуюся идиллию. Корабль развернулся кормой к берегу и стал приближаться к пирсу задним ходом.
- Отдать якорь, - раздалась негромкая команда, - якорный шар до места. Якорь-цепь травить свободно.
Послышался сначала звон отданной якорь-цепи в своём клюзе, потом глухое постукивание. И это не нарушило по большому счёту всеобщей тишины и покоя. Процесс швартовки шёл своим обычным порядком.
- На флаг, - негромко и протяжно раздалась команда, через секунду несколько резко, - флаг спустить.
Гафельный флаг, резко дёрнутый за фал сигнальщиком, тут же слетел вниз. Корабль шёл к пирсу. По командам с мостика якорная цепь, стравливаемая свободно, то позвякивала в клюзе, то, стравливаемая втугую шпилём, глухо постукивала
Вдруг корма корабля резко пошла вправо. Похоже на то, что заклинило руль. Тут же над акваторией бухты раздался по трансляции оглушающий рёв уже командира корабля.
- ВРШ по нулям, … вашу мать. Козлы, …., драные, …., … Папауасы, …, недоделанные, …., …. Выдеру, …, … Задержать якорь-цепь! - летело из динамиков трансляции, - Правая ноль, левая три вперёд. Суки, …, …
Двигатели корабля как-то встрепенулись, зазвучали уже совсем по другому, резко и напряжённо. Казалось, что стал слышен даже топот заметавшегося по палубам экипажа. Всё вокруг в раз ожило, откликнулось на происходящее. В посёлке загорланили петухи, закаркали невесть откуда-то появившиеся вороны, замычали коровы, захрюкали свиньи. Где-то разом заурчали автомобильные и тракторные двигатели, в небе раздался характерный хлопок преодоления звукового барьера реактивным самолётом, за ним рёв его двигателя. По дороге, промчалась грузовая машина, поднимая кучи пыли и покрывая ею пляж.
Всё рухнуло. Шум и гам обычного дня. От былой идиллии не осталось и следа. Совсем недавняя умиротворённость улетучилась. Отдыхавшие всю ночь офицеры поднялись с песка, отряхнулись. Плюнули под ноги, некоторые выматерились. Настроение сразу у всех упало. Все молча двинулись на корабль. Благостные впечатления в миг испарились. Каждый вспомнил и задумался о своих проблемах, забытых на время в эту ночь, начатых и незавершённых, требующих исполнения делах.
Вот так рушится идиллия. Очень просто и быстро. Достаточно нескольких громких и резких слов. И нет её.


КАК ТАМ НА ФЛОТЕ?

Обычный вопрос людей к флоту отношения не имеющих. Как там жизнь на флоте? Ответ обыденный – нормально. Если есть настроение у отвечающего, то он может и выйти за рамки «нормальности». Добавит что-нибудь вроде того, что как в курятнике или как в огороде у картошки. А вопрос хороший… Именно как там жизнь, а не служба. Служба – это вроде бы просто работа, профессия, а не сама жизнь в прямом смысле её понимания. Флот это не служба это жизнь, образ жизни если хотите. Вот представьте себе жизнь на рабочем месте, в цеху. Всё рядом, начиная с койки и кончая «станком». Ненормальные звуки или штатные звонки тут же сбрасывают с той же самой койки, минута, другая и человек на своём рабочем месте в любое время дня и ночи. Ну, в море это само собой как-то, но ведь стоя в базе происходит то же самое. Не знаю как сейчас, но в былые времена частое оставление корабля для всех офицеров так же как и для старших помощников негласно считалось «несовместимым с должным исполнением своих обязанностей». Так и жили.
А как плавали? Так и тянет сказать: «Как дерьмо в проруби!» Добавить ещё: «Дерьмо не тонет!» Ну, это так, к слову так сказать. А, в общем, плавали строго по законам физики. На плаву. Корабль это же не просто бесформенная железяка, а железяка архитектурно сформированная в таз или кастрюлю. Она сверху давит, а снизу гидростатическая сила поддержания, по другому сила плавучести, в общем Архимедова сила. Силы уравновешены, вот поэтому часть корабля под водой, часть над ней. А что бы утонуть надо загрузиться чем-нибудь в количестве и объёме большем чем та, Архимедова, сила. И, пожалте, на грунт. Бывало, но в мирной жизни не часто. И равновесие корабль держит, не переворачивается, то есть. И опять же в строгом соответствии с законами физики: сверху корабль давит со всем своим содержимым: железом корпуса и механизмов, экипажа с барахлом, включая крыс и тараканов, - Архимедова сила снизу подпирает. Качнуло, силы разъехались в разные стороны, момент нарисовался, и он обратно приводит всё хозяйство в прежний меридиан. И плыли от того, что на лопастях винта при его вращении образуется подъёмная сила, которая по известному правилу раскладывается на составляющие, вот вам и упор. Упор тот воспринимает упорный подшипник, который в свою очередь намертво сцеплен с корпусом, и всё, плывёт корабль. Так что всё предельно просто, в общем, строго по законам физики.
Нормальное плавание совсем неинтересно, не запоминается оно. Всё до предела уныло и тоскливо: вахта, четыре через четыре, повезёт так через восемь, сон, а может и наоборот, сначала сон, потом вахта, кругом вода и вода, и лица вокруг одни и те же, при длительном плавании даже иногда раздражающие. И скрыться, уединиться негде. Ну бывает, что море заволнуется. Качает корабль. Если не смертельно всё, на море баллов так пять, то для привыкшего народа это и не событие совсем, никакого там адреналина в крови, любования стихией. Так себе некоторые неудобства, раздражение и недоразумения: тарелки по столу катаются, суп проливается, есть неудобно, приходится тарелку на весу держать, а аппетит зверский, ну там ещё что-то незакреплённое падает, катается. В общем, ничего необычного. Для полноценной же, полнокровной жизни всегда нужно что-то необычное, что-то такое, заставляющее заиграть кровь в жилах. Знавал одного флагмеха, который от спокойной и размеренной жизни, когда корабли на соединении нормальным образом, без аварий и поломок, плавали, начинал откровенно тосковать и скучать, в то время как следовало бы радоваться жизни, быть удовлетворённым плодами своей деятельности. Он же становился нудным, задирал всех подряд, в общем, надоедал всем. Пить начинал, при этом в рабочее время не злоупотреблял: перед обедом иногда с полстакана, вечером же после доклада своему комбригу часиков так в 21-22 уже святое дело и в гораздо больших количествах. Ну вот как только его подопечные на кораблях что-нибудь вскипятят, оборвут, угробят в хлам, тут у него начинают загораться глаза, как ни странно улучшается настроение, когда вроде бы плакать надо, уже потому что его клевать начинают со всех сторон, вешать на него всякие там выговоры и несоответствия, прекращает пить водку, забывает о семье. У него начинается работа, в которой нужно найти решение, лучше наиболее оригинальное, необычное, всё состыковать, организовать, а в конце испытать полное удовлетворение от сделанного. Вот такая натура человеческая. Так что на флоте наблюдается иногда стремление уйти от уныния и тоски, всё перевернуть, законы физические нарушить. И тогда… Бывает страшно вспоминать. И трагедий более чем достаточно. А сколько было другого, когда до этих трагедий не дошли, не допустили их. Бывало плавали на грани фола, угробления кораблей вместе с экипажами. И всегда этому предшествовала обыкновенная людская дурь, напоротая чушь, а это от элементарного незнания, неразвитой ещё интуиции, в общем, от молодости. А потом просыпалась отвага, неистощимая фантазия, просто мужество, решимость в стремлении выбраться из клоаки, в которую загнали сами себя, спасая дело, корабли, собственные погоны и карьеру… Вот такого рода плавания запоминаются на всю жизнь.
Как-то по глубокой осени базовый тральщик обеспечивал в Японском море атомную подводную лодку, проходившую ходовые испытания после ремонта. Лодка должна была погрузиться и что-то делать уже в подводном положении по плану испытаний. Командиры обговорили место и время встречи. До всплытия лодки почти сутки. Ну, и чтобы не болтаться в море всё это время, тем более начинало свежеть, и уже были видны небольшие волны с барашками, запросили добро у оперативного дежурного флотилии встать на якорь в одной из ближайших бухт. Добро получили. Лодка погрузилась, корабль взял курс на бухту Соколовского. Через пару часов пришли на место, встали на якорь.
Начинало темнеть. Ветер значительно усилился. Появились и неприятности: якорь пополз, не держит, собака. Командир начал чесать свою почти 25-летнюю репу в поисках единственно правильного решения. Тяжело это когда третий год на флоте всего, с полгода в командирах, опыта нет, да и ума командирского ещё нажито очень мало. Да, место для якорной стоянки выбрано неудачно. Надо сниматься, менять место или вообще уходить укрываться в ближайшее более тихое место, пока не выбросило на мель, или в море выходить штормовать. Поиски решения прервались начавшими гаснуть лампами освещения и затухающими звуками дизеля. У-У-У-у-у-у-у. Обесточились. Встал дизельгенератор. Вот этого точно не хватало до полного счастья. Тускло засветились лампы аварийного освещения, на корабле воцарилась гробовая тишина. Тишина на корабле, тем более в море, это что-то жуткое и страшное. Она какая-то звенящая и душераздирающая. Какое-то мгновение только тишина стояла. Закончилась она. За ней явственно все услышали ветер: свист его в антеннах и фалах. Услышали море: стук его волн в борта, переливание воды в трубопроводах. «Ласковый шёпот прибоя» - это когда на пляже сидишь и любуешься вечерним закатом, а тут сплошное напряжение. Звуки ветра и моря дополнились топотом ног, криками…
У механика полный аврал. Вся боевая часть на ушах. Начали запускать другой дизельгенератор. И вот он уже раскручивается пусковым воздухом, схватывает, тут же поднимаются обороты до рабочих, возбуждают генератор. И опять затухающее У-У-У-у-у-у-у… Встал. Ещё попытки. Чихание, пыхтение, но всё без толку. И вот уже в баллонах генераторного отделения израсходован почти весь запас воздуха. Перепустили воздух из машинного отделения. Очередные попытки запуска. Эффекта нет. Вспомнили, что количество пускового воздуха не безгранично. Начали разбираться, чертыхаясь и матерясь в полутьме. Разобрались. Вода в топливе. Откуда? Оттуда! Вода в топливной цистерне. На палубной приёмной втулке на юте отсутствует пробка. Допрыгались! На ходу заливало ют. Вода не только исправно омывала палубу, но ещё пополняла расходуемое топливо. Пока шли, на качке вода перемешивалась с топливом, машины терпели. Встали, она как ей и положено заняла своё законное по удельному весу место на дне цистерны. Ну и хватанули её. А машины, увы, на воде работать не хотят, да и не могут. Уже скулит трюмный. Он получил по уху от командира отделения мотористов. В свою очередь и он получил свою оплеуху от механика. Вот такая она жизнь на флоте, вот так плавают на флоте. В море лучше ход потерять, чем вот так обесточиться. Тут по связи и «караул» не крикнуть, последнее «прости» не сказать то же. Так и загнёшься в безызвестности. Ну и влипли, маму вашу. А ветер не стихает, якорь не держит. Командир уже сам в генераторном отделении. И уже не орёт. И устал, и осознал бесполезность криков. Торопит механика, стараясь быть как-то спокойнее, про себя же молит всех богов сразу.
Народ работает. Уже осознанно. С толком. А то бросились, безголовые, не разобравшись пускать машины, расходуя теперь уже драгоценный воздух. Стравили в трюм отстой из топливных цистерн. Убедились в его слёзной чистоте. Стравили всё из топливных трубопроводов, подводящих его к дизельгенераторам, прокачали их чистым топливом. Прокачали дизели, стравливая воздушные пробки, прокачали плунжерные пары топливного насоса, заполняя трубки подачи до форсунок. Шум моря ударами его волн о борта, переливанием воды в трубопроводах и раздражал, и ускорял. Всё готовы. Попытки запуска успевших подстыть дизельгенераторов опять успехом не увенчались. При этом стравили последние остатки пускового воздуха. Всё приплыли. Ветер не стихает, якорь не держит. Там камни. И полетят в разные стороны и по закоулкам щепки деревянного корпуса, погоны, карьера… Вот так бывает, тут тебе и через канифас, тут тебе и мордой об палубу.
Механик к командиру: «Воздух только в баллонах ЖС-52, СО-500. Баллоны полные, по 150 кило в каждом. Уверенности в том, что запущу ДГ нет. Их давно перебрать надо. Правая машина всегда легко на запуск идёт. Давай ход дадим, а там видно будет». Задумался командир. Но только на мгновение. Командир я или куча наложена? Командир! А значит должен управлять кораблём, как там в корабельном уставе сказано, умело, энергично, решительно, наконец, без боязни ответственности за рискованный маневр, диктуемый обстановкой. Драть и резать! Его, мужской, - пополам, её, женскую, – вдребезги!!! Рубанул рукой: «Давай! Быстрее давай!!!»
Все в работу. Баллоны ЖС-52, СО-500 уже демонтированы. Перепускать воздух из них не стали, дабы не размазать его по баллонам большей ёмкости. Уже почти в полной темноте, аккумуляторы аварийного освещения сели, подсвечивая себе аварийными фонарями, соорудили подобие батареи, сняв трубы с воздушной системы. Работали тщательно, устанавливая новые прокладки, надёжно обтягивая, не приведи господь потерять хоть грамм теперь уже столь драгоценного воздуха. Правый главный двигатель провернули вручную, одновременно прокачивая его топливом и задирая давление раза в два выше нормы, удерживая вручную рукоятку аварийного пуска на максимальной подаче, в общем делают всё чтобы облегчить запуск. Готовы. Дали воздух на пуск. Двигатель схватил, взбрыкнул на фундаменте, взревел, потом приглушил свой рёв, уже работая на оборотах холостого хода. Уже радость. Моря не слышно. Звуки на корабле живые, именно живые! Можно ход дать. Слава богу, что насосы ВРШ приводные от валопровода, есть чем лопасти развернуть. Был бы насос с электроприводом, пришлось бы ещё на уши встать, разворачивая лопасти.
Люди расставлены на аварийное управление рулём, ВРШ, главной машиной. Связь проверена. Уже почти флотский раритет – переговорные трубы в наличии и функционируют без замечаний. Всё. Аврал! По местам стоять, с якоря сниматься!!!
- Пошёл шпиль!!!
Шпиль тяжко вздохнул и пошёл… Четыре вымбовки, семь матросов, плюс помощник командира, по два человека на каждую вымбовку, упёршись грудью пошли по кругу. А на клюзе добрая сотня метров. Шпиль гидравлический, а насосы привязаны к тем же дизельгенераторам, которые молчат. Помощник подбадривает народ: «Навались, веселее, мужики. Ходом, ходом!» Командир помогал машиной, давая якорь – цепи слабину. И всё по штатному: на клюзе? На клюзе 80 метров. Как якорь – цепь? Туга, слаба, смотрит назад или ещё куда. И вот уже совсем чуть-чуть до вожделенного доклада: «Якорь встал!» Слабину выбрали и упёрлись, заскользили сапогами по палубе. Якорь упорно «вставать» не хотел. Добавили народ. Не могут якорь сдёрнуть.
- Стоп шпиль!
Шпиль стал, вздохнул восемью глотками сразу, в восемь пар рук начал вытирать пот с восьми лбов. Якорь – цепь взята на стопора. Командир пытался сдёрнуть якорь ходом. Не получилось. То он полз, теперь, сволочь зацепился.
- Травить якорь – цепь! Боцман буёк на цепь!!!
Цепь стравлена почти до жвака-галса, Буёк с добротным и необходимой длиной линём надёжно привязан к цепи. Отдан жвака-галс, якорь-цепь с грохотом полетела на грунт. Освободились… Дали ход и отошли подальше от берега. Легли в дрейф. Несладко стало. Корабль кладёт с борта на борт. Ручным насосом вывели лопасти левого винта в положение полного переднего хода. Ручным же насосом прокачали двигатель маслом. Дали ход правой машиной, развёрнутые лопасти левого винта начали вращать свой двигатель. Механик сам до упора выжал рукоятку аварийного пуска топливного насоса. Не схватывает машина. Увеличили обороты правой. И вот левая взбрыкнула, заревела. На двух ногах теперь. Теперь хоть опасность оказаться на камнях минула. Для полного счастья дизельгенератор бы пустить, да где воздух теперь добыть. Вот нет у них стартерного пуска, не предусмотрели или денег пожалели. И «прикурить» не у кого, чтобы воздух в свои баллоны набить. А завтра с лодкой работать. Питания нет и связи нет. Не пожаловаться на свою горькую долю, помощи не попросить. Что делать? Что, что? В Преображение идти! Там флот стоит, хоть и рыболовецкий, ну всё равно в беде не бросят. Но командир туда ни разу не заходил. Да и где заходить то, на флоте третий год, на мостике с полгода всего. Помощник с штурманом ещё зеленее. Да ладно бы днём ещё, а тут темно как у негра в заднице, и локации нет, ладно хоть тумана нет. Снова легли в дрейф. Лоцию, карту на штурманский стол! Здесь же помощник, штурман. Освещения никакого. Аварийные фонари уже то же как и аварийное освещение сдохли. Где-то свечу раздобыли. Втроём начали вникать в местные ориентиры, рекомендации лоции. Осмотрелись, определились по маякам Островного, Орехова… Камень Матвеева буем светящимся обозначен, входные створы в Преображение то же есть.
Пошли. Потихоньку, крадучись, не способные на быстрый маневр, на аварийном управлении машинами, ВРШ, рулём, без связи и локации, без ходовых огней. В бухту зашли
благополучно. Командир к пирсам не пошёл. Вот они. И освещены, и место есть, благо рыбаки в море на путине, и ветер по силе более или менее терпимей. А соблазн был встать, дабы подключиться, набить воздух и прекратить весь кошмар этого плавания. Решил командир всё-таки не рисковать швартоваться на аварийном управлении рулём и ВРШ. Хватит страхов и мучений. Пусть теперь и маслопупы хреновы ещё попрыгают. Встал на якорь. Слава богу держит. Одну машину остановили, вторую не решились, оставили её работать га холостом ходу. Демонтированные баллоны с кучей всевозможных переходников, уже в шлюпке. У механика в руках в небольшой канистре остатки корабельного спирта. Шлюпка спущена на воду.
- Вёсла на воду! – скомандовал механик, сидящий на руле, и повёл отсчёт гребцам, - и-и-и раз, и-и-и раз. Навались!
Шлюпка, загруженная баллонами, пошла к берегу, ориентируясь на огни стоящих у пирса рыболовецких судов и береговых строений.
Механик в поисках источников воздуха, компрессоров, конечно, бухнулся в ноги местному народу. Все поняли и осознали, что под угрозой безопасность Родины, дальнейшая её свобода и независимость, а значит и их тоже, зависит только от пополнения запасов воздуха давлением в 150 кило. В общем, озадачил и поднял на ноги, поставил на уши и раком всех, кого только было возможным в эту ночь. Компрессоров на пароходах хоть пруд пруди, да все низкого или среднего давления. Нужный только на водолазном катере, а там замок висит. Среди ночи сбегали в посёлок, вытащили из койки, отрывая от тёплого бока жены, катерного механика. Набили воздух в баллоны под самую завязку. Отблагодарили неполной канистрой спирта и на корабль. К рассвету баллоны установили, раскрутили дизельгенераторы. Тут же снялись с якоря и пошли на выход из бухты, уже с работающей локацией, связью, с включенными ходовыми огнями, в общем, всё как у нормальных людей. Связались с оперативным. Естественно перья полетели во все стороны за отсутствие на связи. Ну что поделаешь, форс-мажор, железо есть железо, полетела связь, ну вот непосильным трудом, самостоятельно, без посторонней помощи всё восстановили. Что ещё надо? Наши шапка, добро, пеленг, дистанция на Островной, разумеется, место вчерашней стоянки. Погода. Всё нормально. Ждём дальнейших указаний. Нашли свой буй, подняли, линь на швартовный барабан шпиля, выбрали его, а вместе с ним и кусок своей якорной цепи. Цепь на стопор винтовой. Потом стравили её в цепной ящик, закрепили концевую скобу в жвака-галсе, набросили цепь на звёздочку шпиля.
- Пошёл шпиль!
Шпиль пошёл уже без вздохов. Даже побежал, весело и задорно, позвякивая своими звеньями в звёздочке. Оставили на клюзе ту же сотню метров, ходом надраили якорь-цепь и встали на своё вчерашнее место. В назначенное время снялись с якоря, своевременно пришли в район, легли в дрейф, и через некоторое время всплыла чёрная туша атомохода. Работа продолжилась по плану.
Драть не пришлось, резать тоже. Мужской пополам не сломали, женскую вдребезги не разбили. В указанное время были в указанном районе моря в ожидании всплытия подводной лодки.
Вот так плавали. Иногда. Поиграла кровь в жилах, от собственной дурости и непредусмотрительности, закладывая основы ранней седины, будущих инфарктов и инсультов. Но вот запомнилось. Что тут говорить? Нормальное плавание оно точно не интересно. Так что и жизнь на флоте нормальная, и плавают там строго по законам физики. Дерьмо, кстати, по тем же законам и плавает, и не тонет.


КАПИТАН 2 РАНГА.

На флоте всё не так как в армии. Начиная с простейшего. Если там, как и положено, кратчайшее расстояние между двумя точками есть прямая, то на флоте это кратчайшее расстояние оказывается кривой от перемены курсов. Двигаются корабли по дуге большого круга. Во всём другом так же отличий хоть отбавляй. Там с первых дней службы все по сути одинаковы. На флоте нет. Изволь до принятия присяги носить беску без ленточки. Принял присягу, тогда да, ты теперь матрос такого то флота, курсант того то училища. Солдаты все одинаковы, не разберёшь кто где. На флоте каждый матрос отмаркирован. Номер у него на груди. А там всё расписано, что за человек, чей он, чем, как и когда занят. Пришёл на корабль, то же ещё не человек. На боевом номере, нашитом на карман робы, перед цифрой боевой части красуется ноль. Ноль без палочки, то есть ещё не человек вовсе, а так пустое место, пассажир. Сдал зачёты на самостоятельное управление заведованием, тогда другое дело, без ноля уже полноценныё человек в составе экипажа. И в кармане у него книжечка такая есть, книжка боевой номер называется. Там всё расписано: куда бежать надо и что делать по каждому сигналу. В Армии такого расписания всех маневров, насколько знаю, нет. Ну, вот всем известно, что иерархия флотских званий в подавляющем большинстве звучит отлично от армейских. Начиная с самого низа. От матроса до мичмана никакой стыковки. В армии расхожа фраза, что лучше иметь дочь, совсем нетяжелого поведения, легкого в общем, чем сына ефрейтора. На флоте не так. Наш флотский ефрейтор – старший матрос, очень даже уважаемый человек, и не кому в голову не приходит сравнивать его с какой-то проституткой. На флоте не забывают то, что забывают в армии. В первую очередь это старший, а значит опытный специалист. Он лучший, поэтому не просто матрос, а старший матрос. В армии один старшина, а на флоте их аж четыре: сначала статейные, потом главный, а потом не только главный, а ещё корабельный. С последующими, мичманами и прапорщиками, то же все ясно: в армии мини-генералы, на флоте мини-адмиралы. Стыковка только в начале офицерской иерархии, среди младших офицеров. Все в унисон. Все лейтенанты, от младшего до старшего. В конце же череды младших офицеров опять нестыковка. На флоте лейтенантов на одного больше. Есть ещё лейтенант капитанского достоинства. В прочем у них, в армии, то же 4 лейтенанта, есть же ещё лейтенант генеральский. Сравнялись. А капитанский лейтенант – это очень даже важно. Четвертая звезда, упавшая на погон, свидетельство того, что человек наконец-то созрел, на флоте устоялся и состоялся, стал полноправным членом флотской семьи. И водки пьется по такому случаю, гораздо больше и дольше. Ещё бы, первое настоящее флотское звание. В армии капитан один, а на флоте их как грязи, с лейтенантским капитаном их ажна четыре. И все еще ранга какого-то. И здесь все символично. В армии переход от капитана в старшие офицеры только материалом штанов означается, на флоте же кроме такой же смены материала, на козырек мицы дубы падают. Увы, так было раньше, теперь уже не так. Даже молодежь, только одевшая погоны, не испорченная, ещё не с засохшими и пропитыми мозгами, с ходу попадает в разряд тупых дубов. Ну, на самом верху вообще стыка никакого нет.
Не только обывателю, в свое время оттрубившему срочную в армии, но и действующим армейцам трудно разобраться с премудростями флотских званий. У флотских проблем нет. И если погон не видно, по другим косвенным данным определят воинское звание моряка. И со знанием армейских званий у них проблем не наблюдается. Назовут человека как положено. А те вечно путают. Ну вот к примеру: торчит рука из канализационного люка. Да, да, оттуда из люка, как на Руси говорили: от сумы и тюрьмы не зарекайся, - не знали еще они слово канализация, а то бы добавили. Так что от канализации то же зарекаться не надо. Догадайся какого звания начальник туда, в дерьмо, угодил и помощи просит, если это офицер армейский? Ни за что не угадаешь! А флотского с ходу и абсолютно точно, хоть мичмана, хоть офицера, хоть адмирала. По плавсоставовским нашивкам.на рукаве тужурки или кителя. А если он обессилел, не может рук поднять, а голова торчит… В армии, раньше до того как шнурки на фуражки всем офицерам понавесили, лейтенанта от подполковника было при таком раскладе не отличить, полковника угадать можно было. Теперь в новой России от прапорщика до полковника по фуражке все одинаковы. Вот теперь попробуй принять решение: доставать его из канализации или нет. Раньше на флоте по фуражке точно определить невозможно было, но примерно удавалось, есть дубы, нет дубов. Ну по-новому тоже всех сравняли, мичманов только вывели за пределы канализационной классификации. Ну и адмиралов и генералов само собой по фуражке отличить можно. А что, они тоже люди, тоже имеют право и возможность в канализацию свалиться или до неё опуститься. Жизнь это. А если только ноги торчат оттуда. Тут на флоте тупик. По штанам никаких различий. Не додумали что-то. В армии по лампасам хоть определить можно.
Флотская публика: от матросов до мичманов, лейтенанты в это перечень не входят, от капитан-лейтенантов до молодых капитанов 3-х ранга, - трепетно относится к своему отличию в звучании наименования их званий. Обозвать его просто ефрейтором, сержантом, капитаном, майором значит обидеть на смерть. Может и загрызть от негодования. Хотя вроде бы и проблем то нет, лыки те же, звезды и их расположение то же. С возрастом это проходит. Люди откликаются и на майора, и на подполковника, понимают, что людям так проще, удобнее…
На флоте привилегией носить флотские звания, связанные с ними плавсоставовские нашивки, дубы на козырьках фуражек, пользуется плавсостав и, осевшие в разных там управлениях, штабах, в прочем и на складах всяких, люди, пришедшие опять же из плавсостава. Вместе с тем есть масса людей, носящих черную флотскую форму, отличающуюся от плавсостава только отсутствие нашивок, разноцветными просветами на погонах, да отсутствием дубов на фуражках старших офицеров, имеющих обычные армейские звания: авиаторы, доктора с ветеринарами, пехота морская, бравовцы, вещевики, продовольственники, топливники и так далее. Плавающий флот кто-то должен же обеспечивать. Так что это то же флот. А вот они вне флота, на стороне… Очень даже интересны.
Рано утром на какой-то узловой железнодорожной станции, затерянной где-то в Поволжье, в вагон поезда, идущего на Москву, впрыгнул целый капитан 3 ранга. Багаж его скуден: в руках один портфель, в котором смена белья, носки, чистая рубашка, шильно-мыльные принадлежности, да почти дюжина пива. Отпуск у него заканчивался, пора было возвращаться обратно на флот. Сначала он ехал в Москву, а там на самолет и на родной Тихоокеанский флот. Занял он в купе свое место, снял форму, надел тренировочные штаны, футболку, тапочки, в общем, превратился из блестящего флотского офицера в обычного пассажира. Нещадно горели колосники после долгого прощания с родственниками, друзьями, друзьями друзей, случайными знакомыми. С ходу он организовал борьбу за собственную живучесть, раскрыв портфель и достав оттуда бутылку огнегасительной смеси, пива, конечно. Тем временем вагон просыпался, приводя себя в порядок: мылся, брился. Проводники начали разносить чай, народ сел за обычную дорожную трапезу. Наш отпускник завтракал пивком. Действие пива на организм известно и совсем скоро его подперло снизу, напрягло, и погнало в соответствующее заведение. Ну ясно куда, в туалет, стравить лишнее. Пошел…
По маршруту движения нашего отпускника, в прочем маршрут был один всего, у окна стояла группа людей, загородивших весь проход. Среди них выделялся человек в кремовой флотской рубашке. Приблизившись, отпускник наш отметил на его плечах подполковничьи погоны: два красных просвета, две большие звезды. До слуха донеслось снисходительное:
- Не пароходы, а корабли. Плавает дерьмо в проруби, корабли ходят, - ну что, очень даже грамотно говорит подполковник.
Наш отпускник подошел к стоящим. Не пройти, перекрыт проход. Перед ним стоял подполковник, выставив свой зад так, что не протиснуться за ним.
- Товарищ подполковник, разрешите пройти, - обратился наш отпускник к офицеру.
Не слышит тот его. Повторил громче, Опять не слышит. А тут уже подпирает, клапан еле сдерживает напор, мочи нет. Еще минута и все, обольется по самое некуда. Стоит, переминается с ноги на ногу. Снова обращается к подполковнику. Не реагирует, собака. Отпускник наш дергает его за рукав и почти орет:
- Товарищ подполковник, - дальше про себя, - мать твою, козел драный, - вслух, - разрешите пройти.
Докричался, наконец-то.
- Вы ко мне обращаетесь? - повернулся к нему подполковник.
- К Вам, к вам, - уже чуть ли не перегибая свой шланг, ответил наш отпускник, про себя добавляя, - на канифас тебя, крыса тыловая.
- Я не подполковник, - назидательно бросил подполковник.
Наш отпускник от неожиданности, что вдруг перестал в воинских званиях разбираться, чуть под себя не подпустил.
- А кто же Вы, - недоуменно спросил наш отпускник.
- Вы что, в званиях не разбираетесь. Я капитан 2 ранга, - снисходительно, вместе с тем с гордостью и достоинством ответил «бравый» моряк.
- Ни хрена себе, мореман, - хмыкнул про себя наш отпускник, в полемику по ширине галифе вступать не стал, терпеть уже не было сил, опять же про себя, - ну редкостный козел, японский городовой, - и уже громко, принимая строевую стойку, - Товарищ капитан 2 ранга, разрешите пройти.
- Пожалуйста, - ответил подполковник, убирая свою задницу и пропуская обливающегося нашего отпускника.
Успел бедолага. Слава богу, туалет занят не был. Донес, еще немного и точно бы облился бы сам и все вокруг. Травил накопленное организмом с особым удовольствием.
Возвращаясь к себе в купе, наблюдал того же подполковника, стоящего у окна и толпящегося около него народа. До слуха донеслось:
- А как там, на флоте?
Ответа не расслышал. Но понял точно, что травит до жвако-галса самого, крыса сухопутная, о морях и океанах, штормах, дальних походах, пальмах и кокосах. А сам небось, какой-нибудь продовольственник или вещевик, или гсээмщик, корабли только с берега наблюдал, а то и на картинках только. Народ же, разинув рот, внимал эту бредятину.
Поезд, мерно стуча колесами, несся к Москве. Все, оставшиеся до столицы 9-10 часов отпускник наш пробавлялся пивком. Начавшийся процесс было уже не остановить, так что бегал он регулярно на горшок, стравливая лишнее. Подполковник тот стоял на прежнем месте, вокруг него всё так же толпились люди, он о чем-то говорил. И история повторялась: разрешите пройти – не слышат – дерганье за рукав – вы, что в званиях не разбираетесь – исправился - пропустили. И так всю дорогу до Москвы. Игра нашему отпускнику даже понравилась, веселила она его. И подполковнику не надоедало постоянно править этого тупого, не способного запомнить его истинного воинского звания, капитана 3 ранга. Вот бывают же такие тупые. Ведь просто все – два просвета, две звезды.
За окном поплыли ближние пригороды Москвы. Вот уже и перрон Казанского вокзала. Наш отпускник, уже одевшись в свою форму, вышел из купе и, не обременённый багажом, с одним портфелем в руках, направился к выходу. Впереди проход загородила спина того подполковника. Он уже в белой совсем нетоптанной фуражке, с верхом, выгнутым армейским седлом, с кучей чемоданов, коробок, мешков готовился к выходу.
- Товарищ подполковник, разрешите пройти.
Всё повторилось. Не слышит подполковник капитана 3 ранга. Наверное, уже приготовился напоследок поправить этого тупицу.
- Товарищ подполковник, разрешите пройти, - дергая его за рукав, совсем не мирно, с металлом в голосе, напрягающим, там, на корабле пугающим, размазывающим по переборкам матросов, прорычал капитан 3 ранга.
Подполковник испуганно, как-то радикулитно дёрнулся, медленно выпрямился и оглянулся. Зловеще блеснули прищуренные глаза из-под козырька фуражки, надвинутой на самые брови. Зловеще блеснули и дубы на козырьке фуражки с белоснежным верхом в виде гриба. Они и ещё плавсоставовские нашивки на рукавах тужурки, знак «За дальний поход» под училищным поплавком сказали подполковнику всё… Править не стал. Густо покраснел. Посторонился и пропустил.


К Л Е Щ.

В приморской тайге навалом хищных зверей, представляющих собой опасность для человека. Есть тигры, леопарды, рыси, медведи. С ними всё ясно: мощные челюсти, недюжинная сила. Но всё-таки есть более страшный зверь, обитающий не только в тайге, но и по всем зарослям и кущам Приморья. Это клещ. Энцефалитный клещ. Чрезмерно малые размеры клеща делают его незаметным. Как правило, обнаруживается он уже после того, как впивается в тело. Бог бы с ним, вытащил его и все дела. Так нет, пускает, сволочь какую-то заразу, которая приводит к трагическим последствиям. Каждый год в Приморье это происходит. От укуса энцефалитного клеща погибают люди. Бывает и везёт, выживают, но, как правило, превращаются в калек. Поражает людей паралич. И никого он не жалеет: ни старых, ни молодых, ни мужчин, ни женщин, ни детей, ни гражданских, ни военных. Атакуя последних клещ в званиях не разбирается, ему плевать кто перед ним, всё едино, что адмирал, что матрос. Молва говорит, что давно-давно командир Стрелковской базы, адмирал, именно от укуса клеща смерть принял. Вон при въезде в Техас даже с трассы видна его могила на кладбище. Конечно, не каждый клещ опасен, а только некоторые из них. Но, тем не менее, они, некоторые, находят свои жертвы, или жертвы находят своих убийц. Говорят, что укусы клеща для животных совершенно безвредны, а вот для человека нет. На Русском острове того клеща видимо, не видимо. В конце апреля, мае, начале июня его особенно много. В этот же период он наиболее опасен. У населения присутствует некоторое напряжение и беспокойство, особенно за своих детей. По возвращению моих малолетних сыновей с прогулок, которые из-за отсутствия благ городской цивилизации, даже некоторых намёков на неё, своё время проводили среди бурно растущей растительности, проводился тщательный «телесный осмотр» с раздеванием до нулевой формы одежды и осмотром всех потаённых мест. И так делали все. Не приведи господь. Обнаруживать на теле ещё не впившегося клеща не приходилось, а вот уже впившегося неоднократно. Далее операция по удалению. Методы есть, родились в ходе борьбы с клещом. Масло растительное, нитка. Главное выдрать его вместе с головкой. А потом клеща в спичечный коробок и с ближайшим катером во Владивосток, в лабораторию на анализ. Томительное ожидание результатов, через несколько дней приговор: клещ энцефалитный или нет. А лекарство против клеща, гомоглобулин, кажется, было в те времена достаточно дефицитным. В общем, страшнее энцефалитного клеща на Дальнем Востоке зверя нет.
Очередная проверка бригады штабом флотилии. Второй день бригаду топчет командующий со своими нукерами. Устали все. Особенно комбриг. Ну, штабные общаются в основном с флотильскими флагманами и представителями отделов. Им легче. С проверяющими бригадные флагмана давно знакомы, практически со всеми в очень даже дружеских и доброжелательных отношениях. В их среде есть и выходцы с бригады, которым не с руки как-то своих обижать. Обстановка в общем нормальная. Вчера вечером посидели, после того как адмирал ушёл на катере на 33-й причал ночевать на «Бородино», ворошиловки попили. Так в последнее время стали иногда, в дополнение к более привычному шилу, называть спирт. В общем, ворованное шило. Комбригу тяжелее. На привязи у Командующего он, один на один, с глазу на глаз, без поддержки своего штаба. Начальник штаба, начальник политотдела сидят в своих кабинетах в ожидании команд комбрига на поднос тех или иных документов, справок и тому подобное. Устал комбриг отвечать на бесконечные вопросы «А почему, а зачем?» Такова уж участь его, ответственен он за всё абсолютно: от матросских карасей и кальсон, детского сада до боевой готовности своих кораблей. В глазах беспробудная тоска, желание только одно, что бы поскорее всё это кончилось. Результат проверки, будь он положителен или отрицателен, совсем уже не волнует. Да, да, всё в дерьме, всё хреново. Скорей бы всё это кончилось, пусть будет объявлен очередной оргпериод, и начали бы устранять замечания командующего. А день ещё только начался. Вчера, после отъезда командующего на «Бородино», так хотелось грохнуть чарку спирта, что бы напряжение снять как-то, да воздержался. Адмирал прокурил насмерть комбриговский кабинет. От этого, некурящему комбригу, ещё хуже. И без конца: а вот это, а это где, а это почему. Комбриг выскочил из кабинета за этим, которое где-то, объясняющее почему. Забежал в один из кабинетов флагманских специалистов своего штаба. Не курящий комбриг попросил сигарету.
- У-у-у-у, затрахал ком на смерть, - затягиваясь сигаретой, пожаловался комбриг флагманам, - когда ему уже надоест? Когда он, наконец, уедет!?
Верные комбриговские оруженосцы: флагманские минёр Юрик и эртэсовец Зина,- сочувственно смотрели на комбрига и согласно качали своими головами.
- Тащ комбриг! Если надо что бы он уехал, так мы сейчас с Зиной в момент организуем. Как два пальца опписать. Давно бы сказали, - встрепенулся быстрый и говорливый минёр.
- Ну-ка, ну-ка, - заинтересовался комбриг…
Комбриг вернулся в кабинет к командующему с тем, что где-то было, объясняющее почему. Процесс пошёл дальше, так как принесённое это было совсем не тем, что адмирал имел в виду. Бесконечный процесс, вечный двигатель.
В дверь кабинета постучали. Вслед за стуком пролезла голова минёра.
- Тащ командующий, флагманский минёр капитан-лейтенант …., разрешите обратиться к командиру бригады, - бодро, нахмуря брови, непривычно серьёзно отчеканил никогда неунывающий минёр.
- Да, пожалуйста, - ответил адмирал, разгуливающий по кабинету.
- Спасибо, тащ командующий, - не сдержался минёр, как всегда съёрничал.
Минёр подошёл к комбригу, начал докладывать что-то по перегрузке торпед. Докладывал громко и складно, при этом тащил комбрига за рукав куртки и фланировал с ним по кабинету, подбираясь к командующему и норовя зайти ему за спину.
- Прошу разрешения идти, - обратился минёр к командующему, закончив свой доклад и исполнив задуманное.
Получив в ответ кивок адмиральской головы, бодро вышел из кабинета. Прерванный на время появлением минёра процесс любви и объяснений в ней комбригу продолжился. Но уже не надолго…
- Товарищ командующий, извините. У Вас на куртке клещ! – воскликнул комбриг, снимая со спины адмирала самого настоящего приморского клеща.
- Да? Где он? – заволновался командующий, завращал головой, осматривая рукава куртки, пытаясь заглянуть себе за спину.
- Вот он, товарищ командующий, - сказал комбриг, протягивая свой указательный палец, на котором сидела небольшая рыжеватая точка клеща, - энцефалитный, не энцефалитный, так не разберёшь, нужно анализы делать. Да… Страшное дело, - комбриг продолжил, набрасывая параллельный курс, - когда-то давно, говорят, Мищенко, командир базы, именно от укуса клеща умер.
Со временем та база, которой командовал покойный адмирал, превратилась во флотилию, в которую входила и проверяемая второй день бригада. Командующего можно было считать одним из его последователей.
- Откуда он взялся, - забеспокоился адмирал.
- Да их тут море, товарищ командующий, - отвечал комбриг, демонстрируя на кончике указательного пальца рыжеватого клеща, - может когда Вы с пирса шли запрыгнул он. Надо для профилактики гомоглобулином уколоться. В госпитале, на той стороне. А то, знаете, всякое может быть. У нас в санчасти гомоглобулина нет.
Командующий знал про всякое, что может быть. Здесь он лет так десять с небольшим назад был начальником штаба бригады.
- Да, пожалуй. Давай, комбриг, машину. И в госпиталь позвони, что я сейчас подъеду, - принял решение командующий.
Так и проверка закончилась. С береговой базы подогнали «КАМАЗ», так как «уазик» комбрига стоял в вечном ремонте, и он сам передвигался от штаба до дома и обратно, как и все, пешком. Командующий загрузился в машину и, в сопровождении флагманского доктора бригады, в кармане которого лежал спичечный коробок с адмиральским клещом, попылил на противоположную сторону Новика в госпиталь. В госпитале гомоглобулина не оказалось. К Шигино подскочил катер, на котором командующий ушёл с острова во Владивосток в главный флотский госпиталь.
А всё просто было. Минёр с эртсовцем пожалели комбрига. Из штабной команды взяли матроса, заставили его минут пять бегать по близлежащим кустам, валяться по траве. Потом устроили ему телесный осмотр, сняв с него при этом даже не одного, а целых трёх клещей. Ну и одного из них минёр, спасая своего комбрига, посадил на куртку командующего.
Страшнее клеща зверя нет. Это уж точно.


КРАЙНИЙ.

Флот населяют нормальные люди. Или ненормальные. Запутался. Не знаю, как подойти, как определить критерии нормальности. Пусть читатель сам определит и сделает выводы. Мне кажется, что я нормальный, но, вместе с тем, мне всегда нужно видеть и ощущать край пространства, объёма, предмета, будь то какой-нибудь механизм или обычный обрез. Видеть и ощущать уже для того, что бы обойти препятствие, не наткнуться на него и что-нибудь себе не сломать или как-то там повредить. Мне всегда нужен конец, опять же край дороги, работы, цели. Если этого нет, я теряюсь. А если вижу и ощущаю, то нахожусь в состояние душевного равновесия и полной удовлетворённости. Умные люди лихо рассуждают о бесконечности. Но как только я о ней, бесконечности, подумаю, так у меня сразу начинает кружиться голова. Ну, как вот представить себе бесконечность ёмкости с известным содержимым? Это же точно описаться можно, а то и просто сгореть. И флоту нужен край. Хотя бы географический край зоны его ответственности. И он, флот, о бесконечности не думает. Вот какое дело. Что тут скажешь? Отсюда и вопрос: нормальны ли флотские люди. Говорили о вещах неодушевлённых. Есть ещё и крайние люди. Ох, как они необходимы! Ну, вот что без них делать? Жизнь то идёт, в ней постоянно что-то происходит с людьми, железом и всем там прочим. Иногда происходит то, чего происходить не должно. И вот тогда нужно определить, а кто же допустил это, кто стрелки жизни перевёл в ненужное, не верное направление. Это и есть крайний. Крайним никто быть не хочет. Его постоянно ищут. Иногда подолгу, с фонарём, с собаками. А если перспектива отыскания его затягивается или утрачивается вообще, то его назначают. И вот, когда крайний найден или назначен, наступает всеобщее удовлетворение и обретение душевного равновесия, происходит облегчённый вздох, вытирается пот со лба, и всё вокруг становится хорошо. Правда иногда бывают моменты, когда происходит понимание бесконечности. Это когда вины личного состава нет. Ну там неотвратимые силы природы, усталость и старение металла, виновный, он же крайний, где-то далеко-далеко и направление того далёка даже неизвестно. Это когда какому-нибудь начальнику удобно так. А крайний все равно где-то есть. Как же без него?
На флоте Главком… Флот экстренно по-боевому рассредоточился. Это по военному. По простому же – попрятался. Разумеется, алиби абсолютное. Все исчезнувшие из своих баз заняты исключительно делом: кто-то на контроле своих полей, хоть и срок не вышел, и ещё чернила на записях о предыдущем контроле в формулярах и паспортах не просохли, кто-то на заправке, хотя до полного запаса набрать надо всего каких-нибудь 5-10 тонн топлива, все брандвахтенные точки, до этого месяцами пустовавшие, заняты, - в общем, дел неотложных на флоте море не разливанное. Не успевших рассредоточиться, попрятаться то есть, главкомовские проверяющие перетряхнули, прошерстили, выдрали и порезали. Проверяющим быть совсем не сложно, ходи да тыкай пальцем в разбитые плафоны, не так написанные бумаги и тому подобное. А потом из-за того, что какой-нибудь совсем ненужный журнал вдруг не пронумерован и не прошнурован или отсутствует запись в формуляре о проведении месячного осмотра, сделать вывод, что корабль не готов ни к бою, ни к походу, хотя все механизмы и вооружение у него крутятся, вертятся, видят, слышат и определяют, люди их обслуживающие дело своё знают, эксплуатировать умеют. Главное в том, что сам проверяющий ни за что не отвечает, не придётся ему искать тот же плафон и править нужным образом бумагу. После проверок настало время кульминации главкомовского визита: выход кораблей в море с ограниченной районом и масштабами войной, разумеется, войной учебной. Мы красные, как всегда, а противостоящий нам супостат то ли иссиня – желтый, то ли желто-синий. Все на флоте живое полностью и наполовину, главное чтобы двигаться могло, хоть на одной ноге, устремилось в море: маневрировать, погружаться, искать, ставить, стрелять, пускать и подобное тому. По одиночке и стадом.
На пирсе бригады ОВР под «парами» стояли три малых противолодочных корабля. Вот-вот должны сняться и уходить в море на противолодочную поисковую операцию. Кабели берегового питания на борту, главные двигатели запущены и работают на холостом ходу. Больше на пирсе кораблей нет, все ушли уже в назначенные районы, это последние. Вроде бы нормально всё, три МПК – нормальная корабельная поисково-ударная группа, всё по канонам руководящих документов по тактической подготовке противолодочных сил. Было бы и больше, да один из МПК застрял в доке на Дальзаводе. Затянули докование заводские, должны были сбросить на воду дня три назад ещё. Штаб бригады на борту одного из кораблей. На задымленном выхлопными газами корабельных машин пирсе стоял комбриг. Перед ним его зам по электромеханической части, он же флагмех, а иногда и просто ЗЭМыч, и зам начальника штаба, оставляемые комбригом на берегу для решения внезапно возникающих задач, оперативного и технического обеспечения «воющей» бригады. О чём- то бурно говорят, размахивая руками. Закончили.
- Кровь из носа, корабль из дока вывести, - отрубил комбриг, махнул рукой и под командирское «Смирно» взбежал по трапу на борт, приложив руку к пилотке.
На стеньгу взлетел свернутый комбриговский флаг, сигнальшик дернул фал, флаг развернулся и затрепетал на ветру. В разнобой на кораблях затрезвонили коротким и длинным звуками звонки.
- Аврал! Баковым на бак, ютовым на ют! По местам стоять, с якоря и швартовов сниматься!
Пошла своим чередом съёмка кораблей. Флагмех и ЗНШ переговорили и разошлись пускать себе и другим кровь не только из носа, но и из ушей, да и из других отверстий человеческого организма тоже. ЗНШ пошёл в сторону штаба бригады, флагмех прыгнул на стоящий у пирса рейдовый катер. Катер тут же отвалил от пирса и бодро рванул на выход из бухты, опережая снимавшиеся корабли…
Через сорок минут катер ткнулся носом к стапель-палубе плавучего дока в Дальзаводе. Флагмех выпрыгнул на стапель, махнул рукой. Катер сразу отошёл. Флагмех поднялся на борт корабля, разыскал командира, механика, обрисовал ситуацию, довёл суть комбриговских указаний.
- Вы что охренели там с комбригом! Вывести корабль из дока и тут же в море выйти, - в унисон заныли командир с механиком.
Перепалка словесная… Деваться некуда, работа началась.
Рабочие, подгоняемые доковым строителем и флагмехом, судорожно завершали работы. Часть матросов из БЧ-5 им помогала, другая занималась подготовкой своих механизмов к пуску после спуска на воду. В других боевых частях то же закрутилась работа. Ночью должна была состояться доковая операция. Жара была неимоверная. Август месяц. В Приморье наступило лето. Наступившие вечер и ночь не принесли прохлады. Раскалившийся за день солнцем металлический корпус остывать не спешил, превращая жизнь рабочих и экипажа внутри помещений, отсеков корабля в сущий ад. В отсеках страшная духота, вентиляция не спасала. Не было спасения и на верхней палубе. Нагретый за день металл палуб и надстроек пыхал жаром, не было и хотя бы слабенького дуновения ветерка. Народ в одних трусах, потный, грязный. Какая тут к чёртовой бабушке доковая операция? Забиться бы куда-нибудь в холодок, да и забыться там… Такие бродили мысли в головах как у матросов, так и у офицеров экипажа, в тихую саботировавших предстоящий выход из дока, не забывая при этом про себя костерить разными ненормативными словами свалившегося на их голову флагмеха. А тот бегал, орал, пихал народ, влезая в дела свои и чужие. Дело к концу. Уже краном убраны леса, стоящие вдоль борта корабля, а с ними и трап, лишая корабль связи с миром, убрана от мусора стапель-палуба, убрана с борта бадья с корабельным мусором. Работяги в помещении холодильных машин докручивали гайки на гидравлическом стопоре крышки подъёмно-опускного устройства (ПОУ) контейнера «Шелони». Всё готово вроде бы.
После полуночи док начал принимать балласт и погружаться. Вот уже вода подходит к черте нанесённой ватерлинии. Стоп. Потекло из-под только что поставленного стопора крышки ПОУ. Подвсплыли. Работяги прыгнули к стопору. Сняли, поменяли прокладку, обтянули. Снова док пошёл на погружение. Опять стоп. Опять течет Там же течет. Невезуха. Крики и писки. Флагмех мечется, по определению механика корабельного как больной венерическим заболеванием зайчик, обливается потом, нервничает, психует, орёт то на докового строителя, то на работяг. Механик с командиром спокойны как мамонты, злорадствуют: дай бог, что бы не пошло сегодня. Правы они. По уму по выходу из дока надо дней несколько отстояться на воде, осмотреться, спокойно запуститься, что бы потом, отойдя от стенки завода, не выпрыгивать из штанов, устраняя заводские сопли, и свои тоже, допущенные в спешке. А тут комбриг… Тут кровь из носа. Чтобы всё было, вынь да положь.
Все устали, замордовались. Прокладку на краску, на шпильки строго шайбы, как положено, круглую, сверху гроверную, затягивают гайки уже не спеша, равномерно, крест на крест. Готово. Пошли дальше. Опять течёт. Только течь не струйная, а капельная. Хрен с ней. Механик начинает биться в истерике. Требует устранения. Ну что, прав он, но что делать. Мать-перемать. Орёт, что документов подписывать не будет, брать ответственность на себя то же, требует записи в вахтенном журнале. Командир с радостью тут же самолично в вахтенном журнале запись строчит. Так мол и так, он с механиком никакого отношения к текущему стопору не имеет, это всё флагмех, он корабль гробит. Хотелось ему ещё в том журнале добавить и краткую характеристику механического начальника: сволочь, гад, му…к и другое подобное этому, - да не решился, всё-таки вахтенный журнал документ официальный. Хрен с ними, с командиром и механиком. Сам флагмех подпишет и ответственность на себя возьмёт. И подписал и взял. Доковая операция продолжилась. Потекла крышка кингстонного ящика в кормовой машине. Стоп. Подвсплыли. Заменили прокладку. Пошли дальше. Осмотрелись, вроде бы всё более или менее нормально, по баллерам рулей течи нет, по дейдвудам то же. Сели уже достаточно, но всё ещё на клетках, можно уже дизельгенератор запускать. Кабель берегового питания уже на борту, на корабле сумрачно, горит только аварийное освещение. Дизель не пустился, покрутился воздухом. покрутился да так и не схватил. И воздуха больше нет. Ушёл в бесполезный свисток. Вой… Механик, сволочь усатая, пузырь пустил и сопли по ветру развеял. Забыл или не захотел, собака трахомная, стоя в доке потихоньку, не перегревая электрокомпрессор, полные запасы воздуха набить. Выброску на башню дока. За ней пополз кабель берегового питания. Есть питание. Запустили электрокомпрессор, набили воздух в пусковой баллон дизель-компрессора. Запустили пожарный насос, дабы обеспечить работу дизель-компрессора. Доковские электрики завыли от величины нагрузки. Сумели их успокоить. Слава всевышнему, дизель-компрессор взял сразу и застучал. В момент двумя компрессорами были набиты все запасы воздуха по самый жвак. После нескольких попыток, крика и мата, к огорчению корабельных начальников и к радости флагмеха один из дизельгенераторов всё-таки запустился... Всё, сели на бортовое питание, кабель на борту… Сошли с клеток.
Уже утро, солнце встало. Скоро начало рабочего дня. Впереди стоящий эсминец уже вывели. Очередь за МПК. Подошел заводской буксир, зацепил за ноздрю, вытащил за батопорт дока, подскочил ещё один, маленький, рейдовый, подали буксир с кормы, что бы одерживал её. Буксиры потащили корабль по Золотому Рогу на Голдобин. По дороге запускали механизмы, включали и проверяли станции вооружения и оружия, крутили антенны, проверяли связь…
Встали на Голдобин. Заводские буксиры ушли. Бросили топливный шланг. Складским глубоко плевать на спешку экипажа. Ещё долго бегали и искали разных там ответственных «складчиков». Нашли. Пошёл приём топлива. Масло в бочках. Влетели. В запасных цистернах по нулям, в циркуляционных главных двигателей то же пусто. Весь экипаж на стенку бочки катать. Надо 10 тонн масла. А это полсотня с лишним бочек. Их нужно прикатить к борту, закатить на борт, Да сливать ещё. А это не вода, в момент слить невозможно, но всё-таки жара помогла, сливалось масло боле или менее весело. Была бы зима с ума бы сошли принимая масло. Как бы там ни было, после обеда заправку закончили. Корабль всё ещё без хода, аврал на заправке не дал приготовить к запуску главные машины. Снова подошёл буксир, зацепил и потащил по Босфору в сторону Русского Парижа. Под буксиром продолжили всяческие проверки механизмов, своего вооружения, приготовили и запустили главные двигатели. Слава богу, что главные мозги не парили, пошли на запуск практически сразу. Буксир довёл корабль до бухты, на траверзе пирсов буксирный конец отдали, швартовались уже сами, под своими главными, помогая поворотом. Встали лагом к пирсу. Смертельно уставший за истекшие сутки экипаж, явно, рассчитывал хотя бы на кратковременный отдых. Но он заблуждался…
На пирсе зам начальника штаба среди деревянных ящиков с 57-ми миллиметровыми снарядами, металлическими – с 30-ти миллиметровыми, контейнеров с зенитными ракетами. На пирсе стоит машина, в кузове те же контейнера с ракетами. С противоположной стороны пирса стоит пассажирский катер, на борту его реактивные глубинные бомбы (РГБ). К левому борту, ошвартованного корабля уже подходит торпедолов с четырьмя боевыми торпедами на борту. На отсыпке машина с продовольствием. И куча грязных, уставших штабных и бербазовских матросов. У ЗНШ кровь текла по-своему: за неполные сутки всё согласовал, состыковал, всё выбил, всех перетрахал, поставил на уши, раком, но задачу, поставленную комбригом, выполнил. Флагмех лил кровь из себя и из других на корабле, ЗНШ, уставший как собака, не спавший, как и флагмех, всю ночь, здесь, из себя и разных там складов, арсеналов, баз, добиваясь машин, разрешений и так далее. Но ничего, ЗНШ держится, пилотка на затылке, значит и настроение нормальное, и трезв, как стекло.
Вот такая жизнь на флоте. Командир вышел на пирс, подошёл к ЗНШ. Тот был краток... Звякнули звонки «Слушайте все». Все прислушались. И тут же длинный звонок учебной тревоги.
- Корабль к приёму боезапаса изготовить, - команда сняла с мест уставших бойцов.
На одном из фалов затрепыхался красный флаг с косичками.
- Боевая готовность № 2, Первой боевой смене заступить. По местам стоять, боезапас принимать!
Какой не уточнили. Что тут ещё уточнять, весь и сразу, и как можно быстрее, и жратву ещё принимать в свои кладовые. Работа пошла. ЗНШ суетился среди народа, покрикивал, подбадривал, ускорял.
- Давай, давай, ребята! Навались. Задача боевая, надо сделать. И аккуратнее, не дай бог уронить. Потом отдохнем.
В обычной жизни на прием кораблем 4-х видов боезапаса нужно как минимум четверо суток, ну уж если быть точным четыре световых дня. Отдай эти дни и не греши. Нужно же ещё и переходить в разные места, яйца на флоте в одной корзине, по понятным причинам, не держат. А тут всё разом. Заносились снаряды в погреба, тут же снаряжались ленты, бережно поднимались на борт лебёдкой ракеты, цеплялись к своим направляющим и опускались в погреб, перегружались с торпедолова и загонялись в свои аппараты торпеды. Через три часа погрузка боезапаса была завершена. Люди измучились. На носу уже ночь. Отдохнуть бы. Нет… Запущены главные двигатели, сыгран аврал. Вот уже и сходня на борту. Флагмех вместе с ЗНШ исполнили команду командира по отдаче кормовых швартовных концов с особой радостью и удовлетворением: своими руками сбросили с причальных кнехтов огоны швартовых. Один конец правого борта, другой левого. Проще говоря, корабль от пирса отвязали. Отпихнули, можно сказать, хотя при этом непосредственно отпихивать руками и ногами, слава богу, уже не пришлось. Корабль сам отошёл от пирса. Вот у него уже и якорный шар исполнил долой. Значит всё, якорь выбрал. Вот уже и шар на малый ход приспустили. Явственно послышался звук включения переднего хода. Корабль по своему обыкновению как-то чуть присел на корму, натуженным рыком и шапкой дыма из бортовых газоходов дали знать о себе главные машины, и резко рванул с места, ложась на курс выхода из бухты. По другому, плавно он не может, мощность главных машин сразу бросает в бег. Минут через пять корабль скрылся за мысом, взяв курс на выход в море.
ЗНШ вместе с флагмехом задачу, поставленную комбригом, выполнили, отпихнув корабль от пирса и отправив его в море. Носовое кровотечение у них временно прекратилось, поднялись в штаб, приняли с устатку по доброй порции спирта. Пилотка зама начальника штаба переехала с затылка на переносицу знаком того, что на грудь им принято. У него появились новые проблемы, пошёл он их разруливать. Флагмех собирался с утра в аэропорт, встречать прилетающую с запада жену с детьми. Младшего сына, родившегося десять месяцев назад, он ещё ни разу не видел. Не угадал… Пришлось прыгнуть на катер и идти в одну из ближайших бухт, куда встал на якорь вернувшийся с моря один из тральщиков. Заклинило у него ВРШ, встала гидравлика палубных механизмов.
А вот теперь суть всего этого кровопускания, мордобоя, каторжного труда с напряжением сил физических и душевных… Большой флотский балет на воде начат. В царской ложе сам Главком. Наблюдает, что происходит на сцене большого тихоокеанского театра. Занятые в спектакле актёры, корабли в море, и актрисы, а что лодка подводная она же женского рода, сольно и скопом выделывают разные там па, па-де-де, фуэте и ещё бог весть какие пируэты с грохотом и дымом. Трах, ба-ба-бах, на сцену, то есть в район поиска, вылетает и присоединяется к танцу ищущих лебедей ещё один. Такой же белый. Вернее шаровый в чёрной балетной пачке, в данном случае задницей, вернее бортами от газоходов главных двигателей до кормы. Шаровый имеется ввиду цвет, а то некоторые могут подумать, что шаровый это значит на шару, на халяву то есть. Главком просматривает либретто, нет там такого действующего лица, и балерун этот не заявлен программкой. Что это такое? Откуда? Как откуда, важный ответ. Всё по делу, свернули доковый ремонт, вывели из дока, заправили, вооружили и в море. На войне, как на войне, тащ Главнокомандующий. А как же по другому-то? Мы же не пальцем деланы, мы же понимаем. Был один КПУГ из трёх кораблей, а теперь их два, по два корабля. Существенно расширен район поиска, эффективность поиска повышена, а вместе с ней и вероятность обнаружения вражеской субмарины. А значит, в конечном итоге, и гарантировано её уничтожение. Эффектно, не правда ли? Ну, хорошо, молодцы! Браво!
Но не тут то было… Часов через 16, через танец одного из лебедей нарушился, стройный ряд поломался. Танец порушил тот самый лебедь, что так неожиданно появился на сцене и с ходу включился в танец. Ногу он на сцене подвернул, сволочь. А что тут удивляться, застоялся, а тут сразу, без репетиций, разминки, не разогревшись толком, на сцену, тут любой не то что ногу подвернёт и поломать её может.
Произошло вот что… Корабле, в числе других, делал свою работу по поиску. Ложился в дрейф, открывал крышку ПОУ, опускал свой контейнер, слушал, что вокруг творится, определялся. Потом поднимал контейнер, закрывал крышку, ставил её на стопора, давал ход и летел в другую точку, указанную командиром КПУГа. И так раз, другой, третий… Очередной: встал, открыл, опустил, послушал, поднял… и пустил пузырь. Крышка закрываться не захотела. Приплыли. Все усилия гидравлики по закрытию вылетали масляными пузырями через порванное уплотнительное кольцо силового цилиндра. Вот он закон подлости. Флотский закон бутерброда, когда белая фуражка обязательно падает вниз белым чехлом и обязательно в самую грязь. Силовой цилиндр в период докования не ремонтировался. Сочли, что трогать исправно работающий механизм смысла нет. Ошиблись. Можно самим устранить, ну на это нужно время, часом, тремя тут не отделаешься. Слава богу, что контейнер поднять смогли. Были случаи с кораблями этого типа, и неоднократные, когда контейнер зависал на глубине метров эдак в сто, ну и народ вручную крутил лебёдку, непрерывно, сменяя друг друга, на протяжении суток трёх, а то и пяти, выбирая его. Контейнер и его кабель-трос больших денег стоят, да и специалиста по заделке кабель-троса хрен найдёшь на всём тихоокеанском побережье. Тут бы всем молчать в тряпочку, не орать бы на всё море. Потихонечку, на малых ходах шарахался бы по району, изображал бы работу. Так нет, застыли в дрейфе. Замордованный за двое суток механик упёрся, отказываясь давать ход. Все пошли у него на поводу. В принципе прав он, куда дёргаться с открытой крышкой. Она, зараза, устроена так, что в открытом положении смотрит в нос. Ну и на ходу черпает воду, при хорошем ходе её может сорвать напором воды со всеми вытекающими последствиями, и такие случаи на флоте уже были. Ну это если гарцевать, а потихоньку, да под одной машиной, на 5-6 узлах, нормально бы походили, некуда бы она не делась, даже не повело бы её. В общем, заорали на всю округу «караул». Провалили спектакль. С треском! Да ещё с каким! Да и на глазах Главкома, сидящего в «царской ложе». Формально получилось, что корабль потерял ход, а это по всем флотским канонам ЧП неимоверного масштаба.
В район полетел буксир. Зацепил за ноздрю корабль и с позором притащил его в базу. Да, зачастую в жизни хорошее не заметно, принимается как что-то естественное. Плохое же всегда на виду, не спрятать его. Каторжная работа экипажа пошла насмарку. И главное в том, что не должен был быть этот злосчастный МПК в районе. Стоял в доке, ну и пусть бы стоял. Выпендрились себе на голову, обкакавшись и описавшись по самое некуда. Как дети, не снимая штанов. Завоняло, да ещё как… Вот тут то и возникает именно та ситуация, о которой говорилось в самом начале. Есть место инциденту. Так для обретения душевного и прочих видов равновесий нужно видеть и знать виновного в произошедшем, автора, так сказать, происшествия, в общем, крайнего. Всё как всегда. Главком дал команду крайнего найти и примерно наказать. Ясно кто принимал решение и давал добро на выход корабля в море. Наш ближайший флотоводец, комбриг наш, хоть для нас и бог, и царь, увы, добро на выход не даёт. Не его это компетенция. Добро дают выше. Ну, нет, трогать их не моги. Всё здесь предельно ясно, ясно низам, но не верхам. Вот они в этой истории крайние и есть.
Главкомовские «ищейки» ринулись на поиски крайнего. Но вот что-то поиски начали они с другого конца, когда вроде бы в этой истории всё ясно. Сопля чисто механическая. Лебёдка, крышка ПОУ, система гидравлики в механическом заведовании. Вот вроде бы и виновник «торжества» в наличии, механик то есть. И его начальники тут же. И ходить далеко не надо. Все они в одном месте – в лебёдочном отделении. И всё им понятно уже, и они знают, что и как делать, и уже делают. Забегая вперёд, отметим, что крышку они закрыли штатным способом, то есть с использованием гидравлики, перебрав головку силового цилиндра, а не с использованием водолазов, шпиля и талей.
И так, «ищейки» уже на корабле. В лебёдочное отделение они даже не заглянули. Полезли в первую очередь в «осиный» погреб. Ракеты на месте. Пересчитали, всё, как и положено, 20 штук. Залезли в погреб РГБ. На стеллажах бомбы, пересчитали, опять же количество штатное. Открыли крышки торпедных аппаратов. Все четыре боевые торпеды покоятся в своих трубах. Артбоезапас в погребах, ленты снаряжены. Всё как положено: в наличии снаряды и практические, и боевые. Проверили запасы. Остаток топлива и масла, с учётом сожженного на выходе говорил о том, что на момент выхода корабль был заправлен полностью. Когда успели? Ведь только из дока вышли. Зачесали затылки, растерялись. Направление поисков было задано, по их мнению, верно. Искалось то, что корабль вышел в море без штатного боезапаса. Ну не мог же корабль за каких-то 12-14 часов выйти из дока, полностью заправиться, вооружиться.. Пребывали в растерянности не долго. А определение маневренных элементов, замер скоростей, девиацию компасов после дока провели? Конечно, провели. Как только вышли из Босфора сразу пошли в Горностай на полигон и всё сделали, а уж только потом в район. Вот бумаги. А вот она и не стыковочка! Вышли то ночью. Так что створы мерной линии не видны были. Обманываете, значит, очки втираете. Вздохнули облегчённо, поставленную задачу выполнили, вытерли пот со лба. Всем им стало легко и радостно. А вот и крайний: дивизионный штурман. Выпустил, гадёныш, корабль в море без определения маневренных элементов, замера скоростей, девиации компасов. Крайний тогда, когда корабль выводили из дока, загружали боезапасом, выпихивали в море, был уже там, в районе, потел над картой поиска вместе со своим комдивом. К тому же у него никто и никогда добра выпускать корабль или не выпускать не спрашивает. Снять с должности. И сняли ведь. Уже второй раз за год. Относительно недавно он был флагманским штурманом, представление на майора уже подписанное лежало. Один орёл, командир базового тральщика, ночью, в штормовую погоду, при смене места якорной стоянки в бухте задёргался, растерялся и вылез на каменную банку. Не страшно: винты целы, яйцо ПОУ то же, так чуть-чуть стеклопластик с днища содрал. Даже в док ставить не пришлось. Топливо, боезапас сняли, дёрнули, тут же сполз с банки. Вина чистая командирская, ну сделали ещё крайним и штурмана. И ни одна собака не прикрыла, из тех, кто команду на выход давала. Комбриг пытался, да ему быстро рот заткнули. Да он не сдался, как всё немного затихло и забылось, сделал его СПНШ по БП, пробил и звание, а потом и ЗНШ из него сделал.
Ну вот, как без крайних жить? Это же не возможно! И всё строго по канонам военной жизни: награждение не участвовавших, наказание невиновных, они же крайние.


КРЫСЫ.

Крысы это неизменные спутники жизни на корабле. Без них нет кораблей, кораблей же без них. Появляются они, как правило, уже в период постройки, заселяя корабль даже раньше, чем появится на его борту экипаж. Осваивают пространства за зашивой корабельных отсеков и подволоков, маршруты перемещений по системам вентиляции, трубопроводам, кабельным трассам. И если люди на корабле за всё время его службы меняются, и вряд ли им на смену приходят их родственники, то крысиное поколение живёт до конца от прародителей до множественных пра внуков и внучек. Такова жизнь. Конечно, эти спутники жизни неприятны до остервенения. Не приятен их вид, вызывающий некоторую дрожь и омерзение. Особенно, когда, проснувшись, приходится наблюдать её, крысу, сидящую у тебя на груди и заворожено смотрящую тебе прямо в глаза. Истеричных бабских писков и визгов при этом, конечно, не бывает, мужики всё-таки, но, тем не менее, приятного в этом совсем мало. И других неприятностей навалом. Изничтожают они запасы продовольствия, не стоя при этом на довольствии, а, значит, не имея на это никакого права. Проще говоря объедают экипаж. А то запросто башмаки сгрызут или носки счефанят. Особенно предпочитают вещи хорошо пропитанные потом, немытые и давно не стиранные. Маникюр с педикюром могут как нечего сделать. Привлекательны опять же немытые ноги. Снесут с пяток излишние, по их мнению, слои кожи, чуть ли не до мяса. После такой процедуры народ совсем как в балете на цыпочках прыгает. И до ушей, собаки добираются. Это всё пережить ещё как-то можно. Ну, они же, сволочи, ещё как засланные вражеские казачки урон нашей боевой готовности приносят. То кабельные трассы, монтажные провода станций управления оружием, вооружением и механизмами всякими перегрызут. Народ после этого порой сутками на ушах стоит в поисках вылезшей неисправности. И пожары устраивают. Залезут, к примеру, в главный распределительный щит, ну и лягут между шинами. При этом, конечно сами жарятся на возникшем коротком замыкании, но и щиты выгорают чуть ли не дотла, а если протабанить с тушением, так вообще пожар может принять глобальные масштабы. Вот такие спутники жизни. Говорят, что они при опасности первыми покидают корабли. Может быть так и есть. Может быть, они вместе с экипажами вместе покидают тонущие и горящие корабли, подчиняясь команде командира. А может быть и славно гибнут вместе с кораблями. Говорят, что крысы предчувствуют гибель корабля, поэтому покидают его до этого страшного момента. Так что сошедшие с борта корабля крысы перед его выходом в море предзнаменование совсем дурное. Не видел, не знаю. А вот борьба с ними как-то запомнилась. Она начиналась тогда, когда крысы народ доставали уже по самое некуда. Вот тут то всё и начиналось…
Народ применял вроде бы апробированные методы и способы, вычитанные во всякого рода научно-популярной литературе, от кого-то услышанные и вроде бы где-то успешно применённые. Крысы же в свою очередь вырабатывали свои методы и способы противостояния собственной гибели. Так и шла борьба. Надо сказать со стороны людей чаще совсем безуспешная.
На одном из кораблей взялись взрастить крысиного короля. Вычитали где-то. Способ простой и незатратный. Надо набрать кучу крыс, свести их в одно замкнутое пространство и посадить на голодный паёк. С голодухи, как было сказано, они начнут жрать друг друга. Выживший в драке самый сильный должен был войти во вкус пожирания мяса своих собратьев и потом, будучи выпущенным на волю, продолжить это дело. Итог – зона абсолютно свободная от крысиного поголовья. Наловили добрую дюжину крыс самого разного калибра. Посадили всех в один «загон». Ну и устроили им голодовку. Правда, пить давали. А то ещё двинут копытами от обезвоживания раньше, чем с голодухи. Ну и что. Наблюдали, наблюдали, ждали, ждали, а война междуусобная так у них и не началась. Крысы исправно подыхали, а канабализмом, то есть пожиранием друг друга, заниматься так и стали. Эксперимент по выведению крысиного короля не удался. Пришлось смириться с неприятным соседством.
На другом корабле один умный помощник, устав от претензий командира по чрезмерно выросшему на корабле крысиному поголовью, выработал свой метод. Основывался на том, что крысы народ совсем неглупый, как-то они общаются же между собой на своём крысином языке. Во всяком случае, какой-то сигнал опасности каким-то образом подают. Метод такой: отловить крысу, потом препарировать её живую, болевые визги и писки записать на магнитофон, ну а затем пустить эту запись по трансляции, при этом, конечно, многократно усилив звук. По замыслу помощника в визгах должен был быть сигнал опасности на крысином языке, и они, крысы, должны были это воспринять и покинуть корабль. Помощник назначил двух живодёров для исполнения своего замысла. Отловленную крысу пытали всеми мыслимыми и немыслимыми способами, используя иголки, лезвие, пассатижи, медицинский скальпель, электрический ток. Душераздирающие звуки мучений были записаны на плёнку. Удовлетворённый помощник вечерами в каюте с наслаждением прослушивал записи, при этом примеряя уже лавры главного истребителя крыс на флоте. Мероприятие назначили на время большой приборки в субботу. Постели все вынесены на пирс для проветривания. Плёнка заряжена в магнитофон. Все динамики врублены на полную громкость. Чуть ли не весь экипаж на пирсе. Во главе экипажа помощник. В руках подручные средства для умерщвления бегущих с корабля крыс в виде палок, самодельных пик и подобных тому приспособлений. Трап убрали. Вместо него бросили обычную доску, чтобы крысы выбегали по одному или по одной, а не стадом. Помощник дал отмашку стоящему на крыле мостика радисту. Операция началась. По кораблю, по верхней палубе пищала и визжала из динамиков пытаемая корабельными садистами крыса. Экипаж от этих визгов и писков завёлся, потирал руки в ожидании бегущих крыс и начала бойни. Целый час продолжался этот концерт. Но задуманного финала так и не дождались. Ни одна из крыс покидать корабль так и не собралась. Совместная жизнь экипажа людского и крысиного продолжилась.
На одном из кораблей решили действовать несколько иным способом. Органы дыхания крыс подобно человеческим. Человеку для жизни подавай воздух с определённым содержанием кислорода, азота, углекислого газа. Не та концентрация, примесь чего-либо для дыхания неприемлемого в воздухе, и всё – копец. Понятное дело крыс противогазами не снабжали. Вот и решили избавиться от них таким способом. Мудрить там с разными смесями газов типа углекислоты и разного там метила не стали. Решили использовать обычную дымовую шашку. Вот так запросто задымить корабль и эти заразы побегут, опережая собственный визг. Дело затеяли масшабно. В дело пустили не обычную маленькую дымовую шашку, используемую где-нибудь в пехоте. Взяли что ни на есть большой корабельный экземпляр, предназначенный для постановки завесы на воде и способной скрыть корабль. Поставили её в офицерский отсек, ну и запалили. Экипаж на пирсе, опять-таки с подручными средствами для убоя крыс. Дым из всех щелей, а крысы покидать корабль совсем не хотят, сволочи. Дымили до тех пор, пока корабль не загорелся. Офицерский отсек почти полностью выгорел. Потом года два восстанавливали. Идиоты! Ведь говорят же сход с борта корабля крыс – это знак его скорой гибели. Вот только попытку сделали, как бог тут же наказал.
Понятное дело, крысы с берега приходят. И тут народ додумался крысоотбойники делать. Ну, такое разрезное металлическое кольцо, одеваемое на швартовные концы. Вроде бы всё просто, побежит крыса с пирса по швартову на корабль, ну и наткнётся на преграду, которую не сможет преодолеть. Не тут-то было. Как-то в Кам-Рань зашёл танкер вспомогательного флота и встал у пирса. Шёл он домой после ремонта, проведённого в Сингапуре. Пароход как картинка, блестит весь. Ласточка белая. Вражеская эмаль хороша, да ещё положенная на металл, полностью очищенный руками сингапурских судоремонтников от старых наслоений. Голубые пропиленовые концы ещё не обтрёпаны. На концах установлены крысоотбойники. Похоже, там же в Сингапуре провели эту самую, ну как там её, дератизацию что ли, ну и вывели крысиное поголовье начисто. Крысоотбойники не простые, а исполненные с любовью и фантазией: на них искусно изображены разъярённые кошачьи морды, через раскрытые пасти которых проходили швартовы. Увидит крыса это дело, точно на пароход не пойдёт. Не тут-то было. Глядь бежит родимая по голубому швартову. Раз, раз и вот она уже за крысоотбойником на новой для себя территории, которая без сомнения будет в полной мере освоена, совсем скоро начнётся размножение и всё будет как у людей. А то как же, пароход и без крыс. Не порядок это. Нет крыс, значит, нет и жизни, судьба парохода в опасности.
А некоторые отличники на флоте наоборот на корабле крыс разводили так сказать для души. Был один такой орёл из механиков. Приволок он откуда-то здоровенную белую лабораторную крысу. Поселил её в большой банке. Бегает она у него по столу, на плечи прыгает. А он ещё её как кошку ласкает, сюсюкает, к раздражению начальников вечером на поводке по пирсу прогуливает. И кличку ей дал, та на кличку откликается. Ладно, механик был бы раздолбаем каким-нибудь. Нет, пожалуй, даже лучший из всех механиков дивизиона. В машине чистота и порядок, люди отработаны, управляемы, всё исправно, работает как часы. Да и корабль в целом тоже. Невысокий, белокурый, с вьющимися волосами, совсем не матерщинник, как это положено «настоящему» командиру, больше напоминающий студента из интеллигентной семьи, командир, неизменно, прежде чем дать команду на остановку машин после швартовки, говоривший спасибо за работу, всего лишь старлей, держал экипаж в своих руках цепко и умело. Как-то та крыса с рундука прыгнула вот так запросто на плечо зашедшего к механику в каюту флагмеха бригады. Так тот орал как резаный. Требовали все убрать крысу с корабля, именно эту, о полчищах других, серых, вроде как и забыли. Командир отказался. Сказал, что на корабле животных держать можно, в корабельном уставе по поводу каких именно животных ничего не сказано. Так и гулял механик с крысой своей.
Так что крысы, как бы к ним не относились, неизменные спутники корабельной жизни. И не надо с ними бороться, а стараться мирно сосуществовать.


ЛЕВЫЙ ГАЛС.

Есть на флоте такое понятие, как галс. От парусов отошли давно уже. А слово это было привязано именно к парусному флоту. Парус на действующем флоте остался только так, для развлечения, в составе вооружения ялов. И то редко. Опасаются начальники, вдруг перевернутся где-нибудь бедолаги, потом хлопот не оберёшься. И какое парусное вооружение. Так себе. Одномачтовое, рейковое, разрезное. И парусов то всего два, фок да кливер. Нет, давно уже, классического парусного вооружения на флоте, нет фок-фор-бом-брам-кливер-марсель-брамсель-трюмсель-мунсель-трюмсель-лисельной поэзии, и буквально единицы из действующих военных моряков, если вообще никто, сможет разложить классификацию парусных кораблей, перечислить наименования парусов. Время такое. А галс вот с тех времён остался. Только теперь он не характеризует положение корабля относительно ветра, а представляет собой участки пути корабля от поворота до поворота при движении переменными курсами. На флоте жизнь то же, как и корабль, движется, меняет направление, поэтому понятие галса для определения её направления, характера, вполне применимо. Современные галсы тральные, промерные и всякие другие для жизни не применимы. А вот старые, доставшиеся от парусного флота в самый раз: длинные галсы, короткие, выгодные, невыгодные, как нельзя, кстати, при определении направления жизни. Бывают галсы тренировочные и учебные. Ещё есть правые, то есть правильные, единственно верные. И есть левые, это уже точно неправильные, неверные, неправедные, шкурные. Вот так и приходится жить на флоте, постоянно меняя галсы в отношениях с начальниками, личным составом, жёнами. При этом ещё нужно и лавировать, то есть ходить против ветра, опять же меняя галсы, умудряясь при этом писать против ветра так, чтобы капли, или весь поток не попал на тебя. Ну, вот к примеру на флоте ежедневно все друг друга посылают, как-то уж принято чаще на, чем в. Если ты прав или ты начальник, то это правый галс, если же нет, то левый, неверный значит. Вот такая жизнь сложная на флоте, постоянно нужно думать и выбирать верный галс. Бывают и оплошности в этом деле, кончаются они, как правило, неприятностями, большими и не очень.
Из далёкой приморской деревни комбриг отправил дивизионного механика трального дивизиона, только что вернувшегося из отпуска, во Владивосток. Там на судоремонтном заводе зависли по разным причинам три корабля. Комбригу командующий флотилией проел уже плешь за низкий процент постоянной готовности кораблей бригады, полный завал годового плана боевой подготовки. Из трального дивизиона в основном, так сказать, пункте базирования только один базовый тральщик, из противолодочного один сторожевой корабль. Один из морских тральщиков на боевой службе в Индийском океане, другой стоит в плановом ремонте в Диомиде, там же и два базовых. Один в ремонте по плану, другой, передаваемый из бригады траления, всё никак не может закончить своё восстановление от произошедшего в своё время пожара. С сторожевыми кораблями то же неразбериха. В живых только один. Два ремонтируются в Совгавани, один стоит с заменой трубок вспомогательного котла в Находке. Не кем комбригу управлять. Осталось ему командовать только своим штабом, двумя кораблями, радиотехнической ротой с постами, разбросанными от Низменного до Белкина, береговой базой, двумя складами, да узлом связи. Задача, поставленная комбригом проста как три рубля: правдами и неправдами ускорить выход кораблей из завода, поставив на уши руководство завода, при необходимости его партийную и профсоюзную организацию.
Добрался механик до Владивостока. В первый же день по давней традиции посетил ресторан «Челюскин», оттянулся по полной схеме. После чего начал работу по ускорению работ, беспрестанно скандаля с заводскими, строителями, мастерами и работягами, заодно и с экипажами кораблей. Последние во Владивостоке прижились, некоторые и семьи притащили, те которые без семей и ещё холостые обрели знакомых тёток, исчезая с кораблей чуть ли не каждый вечер. Это называлось у них, с подачи одного из штурманов, клеить обои. Надо же одиноким Владивостокским женщинам помогать, поэтому клеили обои усиленно и с особым, надо сказать, удовольствием. Так что экипажи покидать Владивосток и возвращаться в родную деревню совсем не спешили. А дивизионному механику между делом заметили, что нечего из штанов выпрыгивать здесь. Они ему и бригаде не подчиняются. Их начальство ближайшее вот оно, дивизион ремонтирующихся кораблей и там есть свой дивизионный механик, есть ещё и бригада ремонтирующихся кораблей, коротко бсрк, а там есть и флагманский механик. Так то оно так. Но что-то не очень дивизион, да и стоящая выше бригада строящихся и ремонтирующихся кораблей, стремятся заниматься ремонтом и продвижением его. Главная задача у них чтобы корабли не сгорели, не утонули, экипажи не пили вино и не жрали водку и спирт, не бегали в самовольные отлучки. Принимают корабли они к себе по полной схеме, с составлением акта, где, как правило, признаётся, что корабль дерьмовый, организация службы никудышная. В итоге верхнее командование рожает приказ, коим наказывает всех подряд, правых и виноватых. Сдают же они корабли, точно, не отработанные, с разнузданными, порой напрочь разложенными, от заводской вольницы экипажами. Много сил приходится затрачивать потом, по приходу в родное соединение, по приведению экипажа в строгие рамки флотской службы. Только почему-то в этих случаях приёмного акта никто не пишет. Вот такая она, сермяжная правда.
Дивмех на одном из своих кораблей. Из офицеров на корабле только помощник командира, он же и штурман. Командир уехал в Стрелок на флотилию, подтверждать свой допуск к самостоятельному управлению кораблём. Корабельный минёр, блестящий математик, умнейший парень, хороший минный специалист и, в общем-то, по хватке офицер, что-то поломался, давно уже окончательно и бесповоротно объявил себя «болтийцем», от слова болт, то есть на службу забил и положил болт, который не провернуть и не сдвинуть. Стал он добиваться своего увольнения в запас. Написал он бесчисленное количество рапортов, да всё без толку. Периодически ударялся в пьянство. Не помогало и это. Исчезал с корабля ровно на 71 час с минутами раз в месяц. Рассчитывал время и периодичность чётко, чтобы не загреметь под статью за уклонение от службы. Отпустили бы парня с миром, нет же, воспитывайте. Такое время было, кадры берегли, держали, не то что в нынешнее время, когда молодёжь, только выпустившись из своих ВМУЗов, уже начинают процесс увольнения в запас. Некоторые даже до места службы не доезжают. И никто их не ищет, не останавливает, не грозит тюремными карами. Дезертирство можно сказать в законе. Вот они, плоды истинной демократии. У минёра очередной этап увольнения. Сначала повесил он в каюте икону Николая-угодника или чудотворца, кто там их небесное политбюро разберёт, на шею крест нацепил. Не помогло. Потом объявил, что вступил в баптистскую секту, а та якобы прикасаться к оружию запрещает и потому никак ему минёром служить не возможно. То же результата не было. Теперь он уже секту поменял, стал адвентистом какого-то дня. Может быть, эта секта ему поможет с увольнением в запас. Минёра на борту нет, убыл на очередную сходку или собрание, а может быть и случку адвентистов. Да и толку с минёра нет. Механик мелькнул утром пьяной молью. Дунь, упадёт. Достал уже своей бестолковостью и беспробудным пьянством. Ладно бы занимался этим как нормальный флотский офицер. То есть проквасил всю ночь, а утром изволь стоять на подъёме флага и весь рабочий день дело делать. Не способен. Барахло! Механик чётко понял и беспрекословно исполнил приказание своего начальника по специальности: сделать так, чтобы глаза его не видели. Даже инициативу проявил: не в каюту отходить и отсыпаться завалился, подперев дверь лопатой изнутри, а вообще с корабля слинял.
Дивизионный механик собрал мотористов, загнал их в машинное отделение. Надо было готовить к запуску главные двигатели. На одном из них был заклинен топливный насос высокого давления. За пару дней до этого свозили насос на участок одного из судоремонтных заводов, расположенного в Золотом Роге. Там поменяли несколько плунжерных пар, обкатали на стенде, отрегулировав подачу. Насос уже стоит на дизеле. Осталось выставить угол опережения подачи топлива, чем собственно и занялись. Потребный угол установили быстро. Потом начались муки. Всё не могли попасть шлицами рессоры привода в шлицы муфты вала насоса. Не идёт и всё. В машинное отделение спустился матрос с повязкой рассыльного и обратился к дивмеху, всё пытающемуся воткнуть на место рессору: «Вас вызывают на КПП».
- Кого вызывают, - спросил дивмех, поднимая голову.
- Старшего по кораблю вызывают, - пояснил рассыльный.
- Так, дорогой, я не старший здесь, - ответил дивмех, - иди старшего наверху ищи.
Рассыльный уныло пошёл к трапу и вылез из машинного отделения. Мотористы с начальником продолжали работу. Уже каждый из присутствующих в машине пробовал загнать рессору. И у них ничего не получалось. И отборный мат не помогал что-то сегодня. Не единожды обложенная по матери, обозванная собакой женского рода, некоторыми частями опять же женского тела и прочими определениями типа опять же женщин, она, женского рода, рессора упорно не хотела становиться на своё место.
В машине опять появился тот же рассыльный, с теми же словами о том, что дивмеха вызывают на КПП.
- Ещё раз для особо одарённых объясняю, - уже с раздражением начал скрипеть зубами маленький механический начальник, вместе с тем понимая, что матрос всего на всего исполняет чужую волю, продолжал еле сдерживаясь - я не старший на корабле. Старший на корабле – помощник. Иди, ищи его и тащи на своё КПП. И больше, чтобы я тебя не видел. Пшёл вон!
Рассыльный убыл. А рессора так и продолжала сопротивляться. Хотелось уже взять в руки ручник и с остервенением забить её на место. Дивмех, потный, грязный, злой, уже в который раз переставляет рессору по шлицам, пытаясь после каждой перестановки затолкать её до места. Вот, вроде бы попал, рессора чуть продвинулась в сторону муфты насоса, ещё чуть-чуть…
- Вас вызывают на КПП, - раздался над ухом дивмеха голос того же рассыльного.
От неожиданности механический начальник дёрнул руками, рессора вышла из зацепления, и он зашёлся уже в истошных воплях, замахал выпавшей рессорой, присел, затопал нога: « А-а-а! Урод!! Сука конская!!! Тебе сколько раз, твою мать, говорить. Пошли вы все, со своим КПП в придачу на …! В …!!!» Смачно плюнул на паёлы, бросил рессору, винтом по трапу вылетел из машинного отделения. Дошёл до каюты, сел, дрожащими руками вытащил из пачки папиросу, переломав кучу спичек, прикурил. Работу сорвали. Сволочи все!
В обычные звуки ремонтирующегося корабля вплелись прозвучавшие пять раз звонки. Через минуту дверь каюты открылась. На пороге стоял маленький чёрненький капитан 1 ранга, за ним тоже капитан 1 ранга, длиннющий и рыжий. Маленький – это командир бригады ремонтирующихся кораблей, длинный – начальник политотдела.
- Так, кого ты на…, в … послал? Я тебя на гауптвахте сгною! – сходу заревел маленький капитан 1 ранга.
Рассыльный устав бегать за старшим на кораблем, как и положено исполнительному матросу, честно доложил, что их обоих офицер корабельный послал на …, в … . Вот и прискакали они разбираться. Пришлось объясняться, оправдываться, что не их он имел в виду, извиняться, наконец. Потом ещё и перед своим комбригом пришлось оправдываться по телефону, объясняя причины и обстоятельства посыла его коллеги в и на. Помощник же, скотина, вслед за механиком и минёром то же с корабля слинял, оставив за старшего дивмеха, правда, его самого об этом не предупредил.
Вот вам, пожалуйста, левый галс. Неверный, в общем.


МАТРОС ТИМОЧКИН.

Матрос Тимочкин Серёжа, невысокий, щупленький паренёк с наивными, чистой воды голубыми глазами, родом из одного из крупных научных и промышленных центров западной части страны, прибыл на корабль в составе молодого пополнения. Чуть ли ни один славянин в массе среднеазиатов и представителей малочисленных, вымирающих народов Севера. Второй вид подготовки. Он чем-то схож с подготовкой маршевых рот времён войны. 45 суток курса молодого бойца в ШМАСе (школе младших авиационных специалистов). Объём подготовки по большому счёту не затейливый: для некоторых обучение русскому языку, для всех обучение военному языку – так точно, никак нет, есть, не могу знать, здравия желаю, по Вашему приказанию прибыл, служу Советскому Союзу и ура, дальше - равняйсь, смирно, шагом марш, повороты направо-налево, кругом на месте и в движении, три выстрела из автомата перед приёмом присяги, в молоко или в мишень не важно, присяга, - и вот готовый, обученный защитник Родины, вперёд на действующий флот. Так что делай из этого бойца любого корабельного специалиста.
Матрос Тимочкин грамотен, за плечами полная средняя школа без каких-либо там коридоров, плюс даже первый курс биологического факультета университета. Он решил отойти от предначертанного ему родителями и предками медицинского пути, пошёл в биологи, вернее в энтомологи, потому как его с детства интересовали бабочки, мухи-дроззофилы, тараканы и прочие насекомые. Пишет без ошибок, почерк каллиграфический, и то, и другое в последнее время большая редкость, в основном попадаются орлы, делающие в слове хрен и ещё аж три ошибки, и пишут непонятными даже им самим иероглифами. Был период в стране, когда призывной контингент в численности своей уменьшился, пришлось отменять вдруг отсрочки, и народ по исполнению 18 лет забирали на службу даже из институтов. Большинство прибывших были детьми трактористов и комбайнёров, скотников, чабанов, рыбаков, просто охотников, операторов машинного и ручного доения, всяких разных машинистов паровозов и прочей локомотивной тяги, в общем, дети рабочих и крестьян. Мама же Тимочкина была кандидатом наук, доцентом кафедры гинекологии в медицинском институте, папа просто доцентом, то есть сухим, без степени, кафедры психиатрии. Одним словом Тимочкин был потомственным интеллигентом, чуть ли не в пятом своём колене, наследником психо-гинекологической профессии. Родителям его ничего не стоило придумать какое-нибудь заболевание для него, совсем несовместимое с военной службой, надлежащим образом его оформить, что бы он сидел дома, при них. Но в те ужасные времена, отягощённые тоталитаризмом и закрытостью общества, это было как-то не принято не принято. Вот так вот, были времена, когда защита Родины была почётной и священной обязанностью каждого гражданина страны. Сейчас времена другие, теперь эта почётная и священная обязанность существует исключительно для привилегированных слоёв общества, то есть только для детей рабочих и крестьян. На детей же представителей непривилегированных слоёв, всяких там элит политических, творческих, научных, чиновничьих и торгово-промышленных, ещё бог весть каких она, обязанность, не распространяется, почётной и священной не является. А может быть, им просто не доверяют исполнение этих обязанностей, или все они поголовно атеисты и материалисты, ни в какую святость не верующие. Не повезло Тимочкину: попал на край земли, на Дальний Восток, её благородие военкоматовская повестка удружила ему не армейские на два года сапоги, а на целых три матросскую беску.
Помощник командира понравившегося ему Тимочкина сразу взял под своё крыло. Не отдал в трюмные, в кочегары, минёры тральные. Не пристало потомственному интеллигенту ковыряться в корабельном дерьме и тавоте. В подчинённых ему службах и командах нашёл он Тимочкину вполне интеллектуальную должность. Конечно ни кока, ни баталера, ни боцмана, ни секретчика, он же писарь, ни СПЭСовца и ни фершала. На эти должности в силу своей интеллигентности и подготовленности он просто не тянул. Тут бойцы подготовленные нужны и по специальности, и по жизни. Представить себе интеллигентного боцмана ну ни как не возможно, так как дело тут же встанет и всё в одночасье рухнет. Помощник определил его, как будущего биолога, в химики. Начальник на своего нового подопечного не нарадуется. Военным языком владеет в полной мере. Добавляет ему неповторимый колорит интеллигентности и тактичности, в прочем и требований правил воинской вежливости: спасибо, пожалуйста, будьте добры, извините. Со всеми строго на Вы, как это и положено уставом, начиная с матросов своего призыва, кончая матросами даже на призыв старшими и годками, об офицерах и мичманах говорить не приходится. Этим и отличается он от пришедших на корабль вместе с ним азиатов и северян, те со всеми на ты, вот так запросто, даже с адмиралами. Самое интересное, что адмиралы выражают полное понимание этого панибратства со стороны таких матросов и совсем на это не обижаются. Матом не ругается и мат не понимает, как будто не матрос совсем. Больше того услышит, краснеет сразу. Потом, конечно, привык слышать и понимать, но сам ругаться так и не научился, в отличие от своих ровесников азиатов. Те с ходу мат восприняли, усвоили и начали им изъясняться гораздо раньше, чем нормальным русским языком. При скабрезных разговорах о девушках, женщинах, в общем, тёлках, юношеских победах над ними, опять же краснел. Бывало, моет он палубу, согнувшись в ракообразную позу, но если мимо проходит офицер, мичман, старшина, годок, то непременно прекратит работу, распрямится как это положено воспитанному матросу, прижмётся спиной к ближайшей переборке, освобождая проход, примет строевую стойку, представится и доложит: «Матрос Тимочкин делает приборку!» Иногда застукают его где-нибудь в уголке пришхерившегося и что-то читающего, так он тут же вскочит, примет опять же строевую стойку и доложит: «Матрос Тимочкин изучает книжку боевой номер (или устав, или там какую-нибудь инструкцию по эксплуатации)». И всё это серьёзно, без каких-либо издевательских усмешек. Народ вокруг, матросы экипажа, сначала его не понимали, крутили пальцем у виска, потом привыкли и не обращали на это внимания. Начальники сначала то же сочли это странностью, а потом это им понравилось, похоже, стали считать, что растёт нормальный, воспитанный военный моряк. Хоть он и находился под покровительством помощника командира, но, тем не менее, кубрик есть кубрик, там свои порядки и от этого никуда не уйти. Так что прессовался он и годками. Команду постирать караси, робу какого-нибудь годка он воспринимал без обычной обиды на лице, бурчания недовольства, как это делала обычно молодёжь, отвечал кратко: «Пожалуйста, есть постирать». Стирал, потом докладывал об исполнении приказания. По началу как и всякая молодёжь на корабле он набил себе шишек и синяков о многочисленные трубы, клапана, приборы, пару раз опустил на голову себе люк, посбивал ноги на комингсах дверей, несколько раз придавил пальцы люками и дверьми, получил несколько пинков за то, что спускался по трапу задом вперёд и делал это не бегом, а медленно, стоял на трапе и в узком проходе. Освоил всё, только вот так и не научился по поручням трапов съезжать на руках, как это делали другие. Тренировался, но не получилось. Зачёты на допуск к самостоятельному обслуживанию заведования сдал первым из пришедших. Нуль перед буквой Х на боевом номере, нашитом на карман робы, был торжественно убран помощником на одном из построений, там же матрос Тимочкин был поставлен всем в пример, дана команда равняться на него. Книжку «Боевой №» чешет наизусть как отче наш. Подними его ночью и спроси его обязанности по какому-нибудь расписанию, боевому и нет, боевую инструкцию или инструкцию по эксплуатации какого-нибудь химического прибора, тут же получишь исчерпывающий ответ. К примеру, спроси его по действиям по расписанию по постановке и выборке забортных гидроакустических средств тральщика или там по приготовлению того же тральщика к приёму летательных аппаратов, тут же получишь исчерпывающий и точный ответ – нахожусь на боевом посту, действую по приказанию. Все аббревиатуры химические: ФВУ, КРБГ, ПВХР и тому подобное, - изучил. Знает что такое зарин, зоман, хлорпикрин и хлорацетофенон, химические формулы перечисленных отрав запросто может написать, радиационное заражение отличает от радиоактивного излучения и проникающей радиации. Радиационной линейкой пользоваться научился, когда не все офицеры ею владеют. И все сигналы от тревоги до малого и большого сбора, количество коротких и длинных звонков, их последовательность, временные промежутки и продолжительность, знает на зубок. Обязанности по корабельному уставу отскакивают от зубов. Уже его регулярно демонстрируют всякого рода проверяющим, результат всегда отличный. Флагманский химик бригады уже знает его в лицо и по фамилии, за руку здоровается. Исполнителен до безобразия: так точно, есть и бегом исполнять любое приказание, не взирая на то, от кого оно исходит, от любого корабельного офицера ли, годка или матроса всего на полгода старше по сроку службы. И ни каких там пререканий, попыток неисполнения приказаний, криков и, обычных в этом деле, когда иссякает всякое терпение, пинков и затрещин. К народу начал приставать, выговаривать им, что плохо содержат свои противогазы и химкомплекты.
Замполит не нарадуется: на политзанятиях Тимочкин чётко излагает наименования все 15-ти союзных республик с их столицами, знает когда Ленин родился и когда умер, кто у нас Генеральный секретарь и Председатель Совета министров, когда в головах тех же азиатов из руководства строго председатель своего колхоза, потом может быть узбекский Рашидов или казахский Кунаев, цифрами государственного бюджета и плана сыплет,. Если по паче чаяния пропустит политзанятия, оказавшись на вахте, то обязательно вечером всё в тетрадь перепишет. Конспект на корабле лучший. До перевыборов стал уже комсоргом служб и команд вместо боцмана, пьяницы и раздолбая, введён в корабельное комсомольское бюро. Боевые листки регулярно пишет. Ленинский зачёт сдал на отлично. Так что зам таскает его уже на разные там собрания комсомольского актива бригады, конференции, правда пока в президиум его не сажают, но всё ещё впереди.
Конечно, на флоте святых людей не бывает, были и у Тимочкина недостатки, как же без них то. Укачивался он страшно. Стоил кораблю только чалки отдать, как его тут же начинало мутить, а уж если качнёт, то всё, он ложился, травил чуть ли не под себя. Но нужно отдать должное, не жаловался он, и списывать его с корабля не просил. И ещё проблемы были с внешним видом: стирать, держать в руках нитку с иголкой родители-доценты его не приучили. Ну, с этим на флоте справляются быстро в кубрике. Научился, и в этом деле стал как все обычным матросом.
Как бы там ни было, но уже по итогам полугодия Тимочкин был объявлен отличником боевой и политической подготовки, химическая служба, состоящая из него одного - отличной. Уже специалист 3-го класса. Вся грудь, можно сказать, в матросских «крестах». Флагманский химик даже объявил его лучшим специалистом-химиком на бригаде. Карьера матросская попёрла в гору. На стол командира лёг рапорт помощника с ходатайством за образцовое выполнение служебных обязанностей, успехи в боевой и политической подготовке и примерную воинскую дисциплину на присвоение матросу Тимочкину звания старшего матроса. Командир, старый зубр, долго хмыкал, крутил головой, однако напору своего помощника поддался, рапорт подписал. Но писарю сказал, чтобы в приказ к ближайшему празднику он Тимочкина включить «забыл». Звание очередное командир придержал, а вот на другие награды и поощрения не скупился. Как праздник, так Тимочкину грамоту вручают. Все этапы прошёл и от командира уже есть, и от комдива, и от комбрига. Впереди командующие флотилией и флотом. Пару благодарственных писем на Родину замом отправлено, третье ушло с почётной и заслуженной наградой: фотографической карточкой на фоне знамени части, корабельного флага то есть. Только одна мера поощрения осталась: краткосрочный отпуск с выездом на Родину. Ну, и это не за горами, отличному матросу разве жалко отпуск предоставить. Зам уже готов был вклеить его фотографию с соответствующей сопроводительной подписью в почётную книгу корабля, которая велась с момента службы ещё первого экипажа, все отличники там, так сказать потомству в пример. Командир не позволил, сказав, что поспешность она полезна только при ловле блох в самых срамных местах человеческого тела, и давайте дождёмся его увольнения в запас и тогда непременно занесём его в книгу почёта.
Все корабельные офицеры, в отличие от матросов, в восторге от Тимочкина. От того восторга аж заваркой писают. Все завидуют помощнику, такого орла себе отхватил, сплавив всем остальным отстойные кадры, тупые и ленивые. Вот бы все такие матросы в экипаже были, как Тимочкин. Вот такие исполнительные до безобразия, ответственные до умопомрачения, добросовестные до остервенения, дисциплинированные, сознательные. А ещё беспрекословно исполняющие все приказания и указания начальников, ни слова против, ни слова поперёк, а только вдоль и по течению. Тогда служба точно была бы райской, не приходилось бы трепать нервы с неуправляемыми порой бойцами. А то им слово, они в ответ десять, не хочу, не буду, не положено, на которое всегда наложено или положено с приличной горкой. Порой так и тянет в рог въехать, любовь к службе привить через задницу. Ведь всё говорят о какой-то сознательности, о совести, которая совсем не за страх. Только страх неминуемой кары за ненадлежащее исполнение своих обязанностей, приказаний начальников в большинстве случаев управляет матросом. Это, к сожалению, флотская истина. Куда его не целуй, везде грязный зад. А тут вот такой нестандартный, настоящий советский боец. Вот с такими бойцами все задачи выполнялись бы в лучшем виде, любому супостату санки завернули бы как нечего делать.
Вот так сложилась служба у матроса Тимочкина, за неполный год службы на корабле наград и регалий куча. А как же иначе, недаром на военной службе говорится – служи по уставу, завоюешь честь и славу. Так вот и служил матрос Тимочкин, в полной мере отвечая за точное и своевременное выполнение возложенных на него обязанностей и поставленных ему задач, а также за состояние своего оружия и вверенной ему боевой и другой техникой, глубоко осознавая свой долг воина Вооружённых Сил, беспрекословно, точно и быстро, храбро и дисциплинированно, соблюдая и строго правила воинской вежливости, точно и твёрдо выполняя действия предусмотренные боевыми расписаниями и инструкциями. Во всём первый как и его боевой номер, состоящий из одних единиц, – Х-1-11. Одно слово, орёл, отличник! Только старый командир всеобщего восторга матросом Серёжей Тимочкиным не разделял совсем. Слишком долго он жил на флоте. Всё хмыкал он, качал головой, усмехался в свои усы, да приговаривал: «Ну-ну, поживём, увидим. Таких матросов в природе не существует. Это не нормальный матрос. Как говорится, что было видели, что есть видим, ну, а что будет, увидим». И ещё добавлял, перефразируя реплики отрицательных героев из доступных нам тогда восточно-германских вестернов на манер американских из времён освоения дикого Запада, приключенческих романов Карла Мая и Фенимора Купера: «Хороший матрос – это мёртвый матрос».
Так и служил бы матрос Тимочкин, отличник БП и ПП, на корабле, да флотские планы всё это порушили. По плану использования кораблей флота в текущем году кораблю, на котором проходил службу старший химик, старший матрос Тимочкин Серёжа, определили боевую службу в Корейском проливе. Район службы совсем недалеко, трое суток хода всего без надрыва на машины, экзотики далёких южных морей Тихого и Индийского океана нет. Не надолго, месяца на три, если вовремя сменят, конечно. Радости особой нет, не благодарная совсем служба в том районе: на якорь не встать, можно только в дрейфе полежать если погода позволит, если нет, то придётся на ходу взад-вперёд елозить, постоянное голова-ноги, порой и сухомятка, так как на камбузе ничего невозможно приготовить. Валюта, боны то есть, не идёт, всего на 20% больше морских, а для матроса это даже не рубль плюсом к обычному жалованью, а всего то там копеек шестьдесят. Кстати вот за такие деньги в былые времена народ боевые задачи выполнял. И знаков «За дальний поход» бойцам не видать, слишком близко от наших берегов район. В военном же билете для удовлетворения мальчишеских амбиций в разделе участия в боевых действиях напишут: принимал участие в боевой службе с, по, в таком то районе, в должности, к примеру, машиниста трюмного или писаря СДП. А как же, даром что ли три года задницу в солёной воде вымачивал. Что рассказывать после увольнения в запас, о том, что все три года только и делал, что приборку шуршал, по малому и по большому. В общем, началась обыкновенная подготовка к службе, сопряжённая как всегда неразберихой, всеобщим психозом и маразмом. Как положено перед службой затеяли диспансеризацию экипажа. Не приведи господь, там, в море, больной окажется. Штатного доктора на борту нет, только фельдшер, вчерашний выпускник медицинского училища, к тому же возможно распоследний троечник, такой наковыряет будьте на те. Тимочкин вместе со всеми проходил флюрографию, санацию полости рта, разных там узких специалистов, сдавал анализы,. Всё у него сначала было благополучно, даже отлично, надо сказать: грудная клетка без паталогии и разных там затемнений, в крови, моче и кале присутствует всё что положено и в нормальных пропорциях, запретного там ничего не нашли. А что, народ молодой, здоровый. Но вот что-то невропатолога Тимочкин не прошёл. Бог знает, что тот там у него нашёл. Вроде бы нога при ударе молотком нормально подпрыгнула, рука то же дёрнулась, кончик носа своего, ухо, нашёл с закрытыми глазами почти сразу, движение молотка перед своим носом нормально отследил. В общем, быстро так быстро, старшего матроса Тимочкина Серёгу с двумя сопровождающими, одного сказали мало, отправили во Владивосток в главный флотский госпиталь, в известное 9-е отделение. Отправили на перекладных. Если бы было что-то совсем из ряда вон выходящее, то точно прислали бы вертолёт. Тимочкин сопротивлялся, кричал, что он здоров, плакал, при этом впервые в своей жизни ругался матом. Ему хотелось в море, на боевую службу вместе со всеми. В итоге, корабль ушёл в море выполнять задачи боевой службы без лучшего своего матроса…
Вернувшись через четыре месяца, узнали, что в 9-м отделении главного флотского госпиталя специалисты определили, что у Тимочкина, оказывается, с головой, не всё в порядке. Прозвучало мудрёное медицинское определение, конечный смысл которого состоял в том, что не все дома у него и что таким не то, что на флоте, на боевом корабле служить нельзя, нельзя даже в стройбате лопату доверить. Говорят, что там возмущались по поводу того, что вот как такого парня вообще на службу призвали, и куда смотрела призывная комиссия, куда смотрело командование корабля, недоумевали и не понимали, как он мог на корабле служить. Они не знали, что их пациент служил отлично, числился лучшим матросом на корабле, и каково бы было их удивление, когда все остальные были гораздо хуже него. В общем, комиссовали его под чистую. Дали в руки белый билет с записью, что не годен даже в обоз нестроевым в военное время. И с сопровождающим отправили к маме с папой продолжать обучаться в высшем учебном заведении, чтобы со временем стать, как и его родители, сухим или мокрым доцентом от биологии, а может быть и профессором, а может быть и академиком, и лауреатом.
Командир хмыкал, усмехался в свои усы и приговаривал: « Я же говорил вам, салаги, зелень подкильная, инженеры человеческих душ, мать вашу, со своим главным инженером - замом в придачу, что таких матросов в природе не существует. Хороший матрос – это мёртвый матрос».


М Е С Т Ь.

Месть – дело святое. Хоть и значатся русские люди как существа по большому счёту мирные, добродушные, а всё-таки они не лишены этого чувства. Конечно, кавказская кровная месть им не по душе. Ну а по мелкому или чуть покрупнее нагадить обидчику, так завсегда готовы, святое дело. Ну а поскольку флот населяют то же люди, то естественно и в их среде есть мстительные люди. Не хотят они жить по библейским заповедям, подставляя другую щёку после удара по первой. Хорошо если месть так себе, мелкая. В прочем и она неприятна.
Старший брат моего приятеля пытался удержать его от становления на военную стезю, рассказывая о своей мести начальнику в период пребывания на срочной службе. Она проста. Затаил злобу на своего командира взвода. И всё. Дальше просто: употребил змия зелёного нарисовался на глаза начальников в этом виде, всё, дерут комвзвода. В самоход слинял, дерут комвзвода. Сидит в казарме с утра до ночи, порядок наводит. Кроме начальников на мозги жена капает. А воину по балде всё, ну посадят на губу, если смогут, если у них лишнее ведро краски найдётся или бутылка, а то и две спирта, какие проблемы отсидит, служба то всё равно идёт. Всё просто, даже с позиции рядового бойца. Хуже когда она кровавая в прямом смысле. Бывало и так. Тогда разлетались в прах механизмы. Говорят, иногда запускали обычные иголки в масляную систему дизелей. И вот они плавают, плавают, пока не попадут, положим, между шестернями масляного насоса, его клинит, при этом выворачивает его вместе с куском картера. И всё, выгружай машину. Конечно, здесь статьёй пахнет. Ну, это если найдут… Ну, это если найдут, да ещё докажут. В основном попроще, что бы просто попотели начальнички. К примеру, взять и концы на электроприводе какого-нибудь насоса перекинуть. Фазировка не та, насос крутиться в другую сторону, нет давления и всё. Разберись-ка тут, когда вчера буквально насос шуршал без вопросов. Один из моих приятелей как-то на ушах стоял с насосом рулевой машины. Тут сниматься надо, а рулёвка не работает. На проворачивании всё было нормально, а тут нет. Нет давления в системе, хоть убейся. И масло долили, и открытие - закрытие клапанов проверили, убеждаясь в том, что система набрана правильно, не идёт и всё. Голову сломали, пока не обратили внимания на направление вращения насоса. Концы на клемной коробке двигателя местами поменяли и всё пошло. В общем, мстили все, по большому и не очень. Чаще, конечно, по мелкому.
Вот определил как-то командующий флотилией одно маленького механического начальника на гауптическую вахту. За дело или нет, судите сами. В флотильскую столицу пригнали кучу тральщиков из северной деревни участвовать в состязательном тралении. Что-то у местной бригады, чисто специализирующейся по этим вопросам, не заладилось. Корабли их рассосались по боевым службам, судоремонтным заводам. Встали корабли ко второму пирсу Стрелка. В пятницу нарисовался на пирсе сам командующий флотилией. Ну и сыграли на пирсе учение по борьбе за живучесть кораблей, стоящих группами. Один горит, все другие его тушат. Как положено, с вновь прибывших кораблей, так же как и с местных, по сигналу вылетели на пирс и построились в ожидании команд и распоряжений аварийно-спасательные группы с средствами тушения пожара. Командующий лично начал осматривать построенные АСГ. Завёлся с разу, ещё не доходя до неместных орлов. Подошла и их очередь. Народ в разношёрстной форме: кто в робе, кто в комбинезон, кто с головным убором, кто без. Аварийно-спасательное имущество в их руках такое же как и форма: один пожарный рукав порван, на соединительных гайках другого нет уплотнительной резины. Один огнетушитель, пустой, другой с обломанным под самый корешок пеногенератором. В сумке изолирующего противогаза нет регенеративного патрона, радиостанция с посаженными аккумуляторами. Бардак, в общем. Начальника сюда. Какого? Механика, конечно. Притащили дивизионного механика. А тот, всего лишь капитан-лейтенант, с ходу полез в полемику с Командующим, вице-адмиралом. Начал его корабельному уставу учить. Вот он, мол дивмех всего на всего, руководствуется уставными обязанностями флагманского специалиста, поэтому отвечает только за подготовку только личного состава элетромеханических боевых частей, остальные ему по барабану. За подготовку экипажей к борьбе за живучесть отвечает заместитель командира соединения по ЭМЧ, а он не таков. Вот его бойцы в строю стоят. Огнетушитель у него исправный, а с неисправным боец минёра. Командующий, имевший тяжёлый характер в отличие от своей лёгкой фамилии, не внял аргументам наглеца, тут же отпустил пять суток ареста и прекратил учение. Уехал. Все, в том числе и механик, посчитали, что командующий пошутил. Не тут-то было. Буквально через полчаса приехала комендантский «ГАЗ-66» за арестованным. Записка об арестовании, подписана самим командующим, с красной печатью, то есть пропускающая клиента на гауптвахту без всякой очереди. Корабельные офицеры собрали арестанту совсем нескудный паёк из лучших рыбных и мясных консервов, сунули бутылку спирта, чтобы не скучал особо на нарах, нашли и колоду карт, снабдили постельным бельём, ну и попрощались на определённый командующим срок, если, конечно если не добавит за какие-нибудь прегрешения комендант с подачи «директора» губы. Сборами руководил лично командир дивизиона, друг дивмеха с лейтенантских пор. Опытные арестанты дали рекомендации, как лучше зашхерить бутылку спирта и пронести её в камеру.
Увезли дивмеха в кузове машины в местный зиндан. Сел он как раз под выходные, в пятницу. Особенно не расстраивался, предоставлялась возможность отоспаться, отдохнуть наконец-то от суеты и дерготни подготовки к тралению. Как положено воспитанному офицеру представился старшему камеры и населяющему её народу по случаю прибытия на новое место и «дальнейшего прохождения службы». Бутылка спирта оказалась для представления как нельзя кстати. Занял своё место на нарах. Так за разговорами, игрой в тысячу и прошли два выходных дня. В понедельник утром дивмех был вызван к коменданту, который сообщил ему об объявленной командующим амнистии. Интересно девки пляшут в жёлтых байковых трусах. Закрыл ком на выходные, а в рабочие дни иди, друг, паши. Что, флотоводцы, без какого-то дивмеха обойтись не можете? То-то же! Комендант дал команду сначала зайти в штаб флотилии к Командующему, тот ещё побеседовать, оказывается, хочет, а уж потом только на корабли убывать. Пошёл, благо рядом. Доложился дежурному по штабу. Командующего на месте не оказалось, отправили к его первому заму. Прибыл к первому заместителю командующего.
В те времена замом у командующего был капитан 1 ранга, носивший кличку Хан, производную от его фамилии. Кстати на флоте достаточно легендарный мужик, почему-то так и не получивший на погоны адмиральского орла, когда должность командира дивизии атомоходов давала такую возможность, должность зама командующего то же. Через неполные три года, в 87-м, он погибнет в море на борту МРК «Муссон» в числе 39 офицеров, мичманов, старшин и матросов.
Зам командующего убивать не стал, да и драть тоже, так мягко по-отечески пожурил, порекомендовал с начальниками, и с ним в том числе, не спорить, да и отправил на корабли работать, добавив, что амнистия это аванс, он должен быть оплачен безупречной работой кораблей в море на тралении. Ну и как обиженному дивмеху уйти из штаба флотилии, не отомстив обидчику? Забрёл то ли в боевую подготовку, то ли к операторам, выпросил чёрный фломастер. Вернулся к дверям флотильских начальников. Дождался, когда коридор опустеет, и быстро фломастером на белую дверь приёмной командующего нанёс несколько знаков из косого креста, трёх галочек, вместе обозначающих известное короткое слово из трёх букв. Точно не слово мир. Удовлетворённый содеянным, мститель ретировался из здания штаба, забыв вернуть фломастер. Всё отомщён! Сатаисфакция получена.
Буквально через год опять один из начальников обидел тех деревенских, добывших в предыдущем году для флота приз Главкома за траление. Начальник самый высокий, командующий флотом. Решил он со своими подопечными проверить самый отдалённый уголок в Приморье, где базировались его силы. Начал с подводников, проживающих в соседней деревне. На строевом смотре, какой-то капитан 2 ранга, ожидавший выписки из приказа об увольнении в запас, непочтительно обошёлся с командующим. Командующий завёлся и перетрахал всё тамошнее стадо. В таком расположении духа он появился у надводников. За проведённое, на одном из кораблей, учение по живучести его зам по боевой подготовке поставил два шара. Не понравилось ему, что по вводной о резком ухудшении остойчивости, дивизионный механик, изображавший бывшего в отпуске механика корабельного, разумеется, условно, перепустил воду из вышерасположенных помещений в гиропост, тем самым угробив гирокомпас. Адмирал от боевой подготовки сказал, что это неграмотно, что нанесён страшный ущерб кораблю. Аргументы, что в этом случае надо корабль спасать, а не гирокомпас, к сведению приняты не были. И вот на ГКП корабля перед очами командующего флотом стоят командир дивизиона, командир корабля и дивизионный механик, капитаны-лейтенанты. Командующий топчет их лично.
- Вы, выросшие и гниющие в этих забайкальских степях, - орал он своим громовым голосом, - не способны отработать на корабле организацию службы, отработать экипаж.
В «забайкальских степях» сквозила какая-то не любовь к его же флоту. Может быть оттого, что основная часть его службы прошла на Балтике и Севере, и что он был переведён на ТОФ с должности командующего Балтийским флотом взамен погибшего в авиационной катастрофе предшественника. В прочем, закончил он местное ТОВВМУ, в 70-х здесь на ТОФе командовал флотилией, был начальником штаба флота. Задел он этими словами стоящих перед ним. Ой, как задел. Для них лучше флота, лучше родной деревни ничего в мире нет. К тому же у первых двух на груди медали «За боевые заслуги», сам же командующий ещё в прошлом году представления подписывал. Механика тоже представляли ещё раньше, да не нашла медаль своего героя. За горбом у каждого ни одна боевая служба. А тут ещё гниющие. Стоят, опустив головы и рассматривая носки своих ботинок. Сопят, молчат. Молчит и говорливый дивмех. Тут на одну адмиральскую звезду больше, тут кроме гауптвахты, ещё чего-нибудь засветит, может и звезда слететь с погон.
- Зашхерились в своём медвежьем углу и ни хрена ничего не делаете, - продолжал свою речь командующий, кстати, очень даже понятным и доходчивым языком.
Тут он, точно не прав. Это при нашем-то комбриге. Когда последний лейтенант на просьбу своей жены вынести мусор говорит, что сделает это когда стемнеет. Ночью, потому что опасается попасться на глаза комбрига, который тут же найдёт причину, по которой этот лейтенант должен быть на корабле сейчас, а не дома. Когда флагмана автоматически выходят на службу в воскресенье, не смотря на то, что команды выходить не поступало. Комбриг не жалел на службе себя, не жалел и своих подчинённых. Не знаем мы, где ещё с таким надрывом народ службу тащит. А тут зашхерились…. Бездельники….
- Дробь всяким переводам, классам, очередным званиям этим олухам деревенским, - продолжал греметь командующий, - всем здесь гнить и совершенствовать своё воинское мастерство.
Да обидел командующий всех по самое некуда. На этом не остановился. Перетряхнули штаб бригады. Всё по накатанной колее. Всё не так, всё плохо. Строевой смотр кончился тем же. Нарисовался на глаза командующему начальник узла связи, лейтенант, появившейся на смотре в повседневной тужурке вместо парадной. Полный разгром. Комбриг бледный и потерянный. И сам надрывался, себя не жалея, не давал покоя другим и тут такой облом. Его капразовская звезда безнадёжно закатилась на неопределённое время, перспектива перевода ближе к адмиральской должности в начальники оперативного отдела флотилии, совсем недавно утверждённые Военным Советом флотилии, то же. Обидел командующий, всех обидел.
Через полтора года, может быть больше, та троица, которую так нещадно драл командующий флотом, уже не капитан-лейтенанты, а капитаны 3 ранга, оказалась в Питере. «Исправились», наверное, и поэтому протирали штаны, повышая свой профессиональный уровень в аудиториях морской академии. Свалили зимнюю сессию, и все трое рванули в Москву. Как грамотные военные, одни, без хвостов, оставив в Питере жён и детей, с чётко разработанными суточными планами на все дни пребывания в столице. План начали осуществлять с ходу, бросив только вещи. В первый день мероприятий было немного. Только баня и ресторан. Конечно, знаменитые Сандуны. В бане попарились от души, помылись, ну и несколько повысили свой профессионализм. Когда мужчина спрашивает о том, что Вас, случайно не Сашей зовут, надо отвечать, что да или Аликом. Тогда происходит нормальное знакомство. Тупые, бывшие комдив со своим дивмехом, этого не знали. И от знакомства отказались. Тем более одного Колей кличут, другого Мишей. Бывший командир корабля, коренной москвич, имел об этом представление. Растолковал, когда тот орёл к его комдиву бывшему таким образом обратился. А подошедший дивмех сказал, ну и что, он и ко мне знакомиться подходил.
- Козлы вы, деревенские, - сказал бывший командир обоим.
- Сам ты такой, - получил ответ.
Другого быть не могло. Так как у каждого из них восемь лет службы именно в деревне. Посмотрели они на суточный план свой. Время, отведённое на баню заканчивалось. Дальше знаменитая московская Горьковская. То ли в бане припозднились, то ли вид был не совсем презентабельный, но не в один из ресторанов не попали. Нигде нет мест, предлагаемые швейцару купюры к успеху не привели. План срывался. Бывший командир, знавший Москву вдоль и поперёк, предложил поехать в один из ресторанов, находящихся почти на самой окраине Москвы. Поехали. Поймали такси, сели и понеслись по вечерней Москве. Машина остановилась под красным светом светофора. В соседнем ряду стояла чёрная «Волга»
- Мужики, - вдруг крикнул на весь салон бывший комдив, - посмотрите в «Волге» командующий.
Посмотрели, точно, рядом с водителем сидит бывший командующий флотом, теперь зам Главкома по тылу. Разом вспомнили, как он нещадно драл на борту корабля, вспомнили обиду свою, обиду за комбрига. Заиграло внутри чувство мести, зажгло.
- Так, шеф, - сказал сидящий за штурмана на переднем сидении бывший командир, раньше остальных родивший план мести, - давай вот эту «Волгу» чёрную обойдём. Сможешь.
- Что я, не таксист что ли. Как делать нечего, - ответил водитель такси.
С загоревшимся зелёным светом светофора чёрная «Волга» тронулась, быстро набирая скорость. Такси нагнало его, обошло. «Мстители» дружно замахали бывшему командующему руками, злорадно, при этом усмехаясь. Водитель чуть сбавил скорость, давая чёрной «Волге» догнать его, потом резко газанул, и обильные ошмётки грязного снега полетели в машину, залепляя её лобовое стекло. Отомщены!
Вечер в строгом соответствии с планом завершили в ресторане. Ну, это уже другая история, не касающаяся святого дела - чувства мести.


НАГРАДА РОДИНЫ.

«Награды воинские – это свидетельства признания особых заслуг военнослужащих, воинских частей (кораблей), соединений, объединений, …, в мирное и военное время. С 14 – 16 веков наиболее распространёнными наградами в ряде государств стали ордена и медали. В настоящее время существуют государственные награды: ордена, медали и почётные звания. Кроме того, к наградам относятся: вымпел Министра обороны, почётные наименования, именное оружие, нагрудные знаки, грамоты, дипломы и другие»
Так трактовалась награда в старорежимных энциклопедических и всяких других словарях. Сейчас, наверное, так же, не видел. Только, явно, убраны аббревиатуры РККА, РККФ, СССР. Как бы там ни было, суть остаётся прежней. И как иначе, если есть служба государева, то значит должны быть и заслуги, простые и особые, в общем разные. Заслуги должны, без сомнения, каким-то образом отмечаться. Значит надо награждать. Первыми по списку идут ордена и медали. А как же, нельзя же нарушать основные воинские законы, изложенные в уставах. Вот в корабельном уставе в главе 16, «Салюты, парады и торжества», в таком торжестве как отдание почестей, предусматривается кроме флага, фуражки, кортика на гроб, рядом с гробом на подушечках располагать ещё ордена и медали. А то, как же, служил, служил и на тебе, ни чем и не отмечен. В этой череде наград наиболее распространена, конечно, медаль. Их много всяких разных. Хотелось бы немного отвлечься, так как задевает несколько. Сколько уж раз были высмеяны демократизирующими журналистами, армейскими и флотскими нигилистами тяжесть ветеранских мундиров и пиджаков от обилия орденов и медалей, ширина и длина их орденских колодок. Тут хотелось бы обратить их внимание на ширину и длину колодок воинов самого демократически образцового, исключительно рационального и продуманного государства, являющегося образцом для подражания, штатов американских разумеется. Там колодки у военных точно гораздо шире и длиннее чем у наших. 20 лет с небольшим от роду, рядовой боец имеет наград в 2 раза больше, чем наш капраз, отдавший флоту лет эдак 30. У них там есть награды типа 3 месяца без жены провёл, в общем воздерживался, по причине плавания в море или пребывания на какой-нибудь заморской базе, - медаль. Ещё 3 – ещё одна. У нас до этого не додумались ещё. В море можно торчать безвылазно, не вынимая, как говорят, но это ещё не значит, что это особые заслуги. Вот массовые награждения офицеров и мичманов по случаю очередной, кратной десяти, даты образования Советской армии и флота случались. Юбилейные медали. Аккурат к 23 февраля. Получали все, не взирая на свой морально-политический облик, все офицеры и мичманы, бойцам срочной службы не давали. Последняя была по случаю 70-летия. Теперь это кончилось. По случаю круглой даты Победы, вроде бы раньше давали всем, теперь только непосредственно участникам войны, наверное, это правильно. Новая Россия тоже тиснула юбилейную медаль по случаю 300-летия Флота. Да и отнесли её к рангу государственных наград, а не ведомственных. Награждал ею никто иной, как президент. Только вот казус случился со статутом. Всем на флоте её не дали. Ограничили, получи, если в плавсоставе оттрубил 15 лет, 20 лет на берегу, но при флоте. Так что офицеры и мичманы, сидящие на железе, меньшие сроки, оказывается, к флоту отношения не имеют. Их 5-10-14 лет в 300 лет не входят. А если эти цифры от 300 отнять, то не получается круглой даты. Ну за то есть другие более достойные. И мелькает бело-голубая лента в колодках прокуроров, генеральных и не очень, министров чрезвычайных, министров юстиции, армейских генералов. Металла пожалели. Принцип - награждение не участвовавших – остался в силе. Интересно медаль 200 лет МВД наши адмиралы на грудь повесили? Надеюсь, ума хватило не делать этого. Ещё дают медали за 10, 15, 20 лет службы, за безупречную службу называется, а ещё песочная. А ведь были времена, когда за выслугу давали и ордена, боевые к тому же. Вроде бы 10 лет – медаль «За боевые заслуги», 15 лет – орден Красной звезды, 20 лет – орден Красного знамени, боевого конечно, 25 лет – орден Ленина. Новая Россия этот порядок восприняла. Орденов, конечно, не даёт, а песочные медали, пожалуйста. Раньше была ещё медаль «Ветеран военной службы», за 25 лет давали. Теперь такой нет. А кроме как за выслугу, можно ещё за прожитые годы ордена получать. Новый режим уж так клеймил, так клеймил режим прежний за то, что при нём верхи ордена получали к очередной прожитой дате. Но вот, тем не менее, своего достигнув, тот режим скинув, тоже тем же делом увлеклась. Справил человек полтинник получай орден, ещё десять лет протянул – ещё один, после семидесяти уже через пять лет изволь получить. Понятное дело за это флотскому бойцу орден отхватить никак не возможно, рыло то совсем не то. Точно свиное, в калашном ряду к тому же. Тут надо в элиту общества вползти. Тогда дело в шляпе. Посмотришь иной раз кого-то награждают, а он давным давно уже не на сцене не появляется, не поёт там и не пляшет, в кино не снимается, уже давно книг не пишет. Так что перспектива нашего воина, пребывающего на действительной военной службе, к увольнению своему в запас по возрасту получить 4-5 медалей, если не случиться заслуг особых.
Ну а уж если есть особые заслуги, то светят медали уже другого, боевого, достоинства и ордена. Массовых награждений на флоте здесь уже не наблюдалось. Правда, подводники здесь особняком стоят. Особенно в период освоения 1-го поколения атомных подводных лодок, в прочем, и позже: за свои автономки, освоение новых проектов, межфлотские переходы. Так что зря расстрельный Покровский за подводный флот жаловался. Звёзд геройских у подводников послевоенных, точно больше чем за всю войну. За освоение новой техники командиры дивизионов и групп ордена получали, что тут говорить о начальниках вышестоящих. В надводном флоте всё иначе, скромнее. За то же, освоение новой техники, ну командир звезду шерифа ( орден за службу Родине) получит, стоящих ниже удостоят медали «За боевые заслуги», ну и хорош. И то в основном только люди с головного корабля серии. В общем, не часто награждения эти наблюдались. У надводного флота были дела, которые можно было отнести к особым заслугам. Боевая служба. Достаточно щедро отмечались в период прорыва в океан, создания там оперативных эскадр. И в этом раскладе были правила. Не очень то жаловали флотскую ОВРу, малые корабли в общем. Правда, были некоторые исключения. Траление Суэцкого канала в первой половине 70-х годов закончилось обильным награждением орденами «За службу Родине» корабельных офицеров, за исключением некоторых раздолбаев, диссиденствующих личностей, орлов, относящихся с некоторым фанатизмом к алкоголю, смытых по дороге к Суэцу за борт, заставивших весь отряд ворочать на обратный курс для поисков. А потом боевая служба стала чем-то совсем обыденным, подумаешь проторчали далеко в море месяцев так 9-10, что здесь такого. Потом снова оценили, это уже во второй половине 80-х, ну и до 91-го. Это когда имела место быть нервотрёпка в Персидском заливе. И чуть ли не каждый командир привозил оттуда орден, помощники и замы по медали. Механиков, стоявших там на ушах, обеспечивая ход, энергию, холод, почему то забывали. Видит бог, там им доставалось больше всего. Близко стоящие к корабельному люду начальники, как-то командиры дивизионов, комбриги своих не забывали, к наградам представляли. Но их представления где-то терялись на верху и не реализовывались. То ли были какие-то лимиты, то есть заслуги перед Отечеством были строго лимитированы, то ли просто считали, что представленные не достойны. Сам это пережил, когда за 10 месяцев Индийского океана, где умудрился ничего, по большому счёту, из своего заведования не угробить, обеспечить выполнение всех задач, был представлен в числе других к медали «За боевые заслуги». Ну, увы, медали и ордена не нашли своих «героев» из числа нашего экипажа. Наверное, посчитали, что полученная на погон командиром звезда 3-го ранга на четыре месяца позже срока, моя, старлейская, – на два месяца позже, достойное награждение. А медали той хотелось и очень. И только для одного: продемонстрировать её начальнику факультета родной системы, с которым была суровая беседа по переводной аттестации с 4-го на 5-й курс, где нашим командиром роты мне, в числе других, было сказано о том, что нет мне места на флоте. Опускаем мы флот, позорим. Не довелось. Но здесь справедливости ради нужно отметить, что каждое представлении к награде матроса или старшины, реализовывалось чётко. И это правильно.
А может быть всё это зависит от меры удалённости от мест где эти ордена и медали выдают. Всё может быть. Есть Север, есть Чёрное море, есть Балтика, есть Дальний Восток. Как-то судьба занесла на Балтику. Лиепая, та же бригада ОВРа, структура та же: дивизион противолодочный, дивизион тральный, корабли те же. Только железо «Альбатросов» сварено в кастрюлю и начинено в Зеленодольске, доски «Яхонтов» сбиты гвоздями в Петрозаводске, а не в стольных городах Хабаровске и Владивостоке. На груди особенно противолодочников в колодках ленточки орденов и медалей. Что ни командир - орден, что ни механик - медаль. Вопрос: «Мужики, за что дают.» Отвечающий сразу становится выше ростом, захватывает в лёгкие побольше воздуха, грудь расширяется и поднимается вместе с плечами, в общем, он надувается, превращаясь, извините, из обычного гандона в стратостат, голова чуть опускается, пережимая голосовые связки, и уже сверху, снисходительно слышится ответ великого человека: «Боевая служба». Не будем обижать балтийцев. Конечно, несли боевую службу, и в Атлантике, и в Средиземном. Но не все. Малые противолодочные корабли туда, явно не привлекались. Черноморские, вроде бы, привлекались к службе в Средиземном море, пару тофовских прогнали после постройки в Киеве через Суэц и Индийский океан, там их ещё привлекали к службе в Южно-Китайском море, в Кам-Рани, и всё. Есть оказывается боевая служба в суровых водах седой Балтики. Балтийские проливы. Строго два месяца. Далёк я от наук навигацких. Всё закончилось на первом курсе механической пароходной школы уже в первом семестре контрольной прокладкой, не уяснил толком науки, к выпуску уже забыл всё. Но со школьных ещё уроков географии помню, что чем темнее на картах голубые и синие краски морей и океанов, тем они глубже. Глядя же на карты Балтийского моря с бледной, даже чрезмерно бледной, голубизной его вод, сразу напрашивается вывод: на Балтике нужно ещё умудриться, чтобы найти место, где бы штатные 8 смычек якорной цепи не долетели до грунта и не зацепились лапами якоря. Ну, если мало, то можно ещё пару смычек добавить. Где взять? Да с соседней. Толковому боцману на пару часов возни: расклепать и нарастить. Вот такое дело. Снялись, через сутки, двое на месте. Встали на якорь в проливной зоне и все дела. Стой, врага отслеживай, трубы пароходные считай, да и доноси об этом куда и кому следует. 10-14 суток проторчал на якоре, снялся, пошёл в демократический немецкий порт. Там с неделю ППРа и отдыха. Потом всё сначала. И так два месяца. Конечно, тяжело. Тоскливо. Задувает иногда, качает, а волна на Балтике короткая, злая. Примечательно, что все эти муки оплачиваются достойным образом: к жалованью месячному плюс 22,5% от должностного оклада бонами. А они, боны, в те времена шли в отношении 1 к 10, к тому ещё старому, твёрдому рублю. Хочешь, меняй, хочешь, отоваривай в соответствующих магазинах портовых городов. И полный фурор в кабаке, когда моряк оплачивает счёт за выпитое и съеденное бонами. А как же, всё по закону, в распоряжении на службу указан порт захода, прошёл боновые ворота своей базы, сразу на счёт закапала валюта. И, в конечном итоге, ещё и награждение орденами и медалями. А что на Тихом океане? А там тоже есть проливные зоны. В те не очень давние времена они постоянно оберегались и контролировались ОВРовскими кораблями, кораблями других соединений, своими размерениями и предназначением особо не отличающиеся. Не ходили туда большие корабли. Теперь везде друзья, проливы уже не стерегутся как прежде. А может быть, это просто так говорят, на самом же деле просто нет кораблей, нет топлива, интерес же к проливам не пропал и присутствовать там постоянно было бы очень даже интересно. Один из таких проливов Корейский. Там тихоокеанские корабли подобно балтийским службу несли. Был ещё Сангарский, ну как-то со временем к нему интерес потеряли, забросили совсем. Определяли корабли вроде бы как на два месяца. Но не строго, если не случилось поломаться, некоторые отличники зависали там до четырёх месяцев. А это уже серьёзно. Если взглянуть на краски тамошних мест, сразу всё становится предельно ясно и понятно. Балтийской лёгкой голубизной там и не пахнет, синь сплошная. Какой тут якорь. Самое большое счастье в дрейфе полежать. Летом удаётся. Но если оказаться там глубокой осенью или зимой, то всё время на ходу, голова-ноги и наоборот. А уж если покруче задует, то не переваренные макароны по всей палубе и рулевой в рубке с зажатым между ног обрезом, не отойти ему, делает под себя, в обрез, конечно. И не укрыться, почему-то к берегам Кореи не пускали. Корпуса трещали и расползались. Ворочали на обратный курс, находясь на прямой связи с Командующим флотилией, тот говорил по радио: « Спокойно, сынок, давай лови момент, потихоньку, всё будет хорошо». Так что служба где-нибудь в Индийском океане, Южно-Китайском море точно полегче будет, не смотря на то, что по сроку там дольше она. И всё это просто так, за спасибо, можно сказать. Бонов то нет. Была тогда боновая линия, может быть и сейчас сохранилась ещё. Линия Мопхо-Нагасаки. Пересёк её, закапала валюта. Ну, крайне редкая птица, наряженная на службу в пролив, могла долететь до неё. Нет, долететь то могла, и перелететь то же. Не давали просто. Кабельтовов за десять до неё давали команду ворочать назад, лететь в обратную сторону. Нечего там делать, не интересно там. Хотя иногда цель полёта была. Обнаружили, к примеру, идущий из Йокосуки линкор или авианосец. Опознали, пристроились к нему, начали пасти, о чём и доложили. От Владивостока до Москвы праздник. Молодцы! Команда следить, не дать оторваться. Ну и следили. Линия вожделенная совсем рядом, народ начинает считать доходы, кто на калькуляторе, кто просто так, на бумажке, столбиком. Ну, вот она, совсем рядом. И тут интерес на верху к слежению за супостатом пропадает напрочь. Команда - отпустить его родимого с миром, а самим ворочать назад. И не орденов, не медалей. Вот так получается, что и зависимость от расстояния существенно влияет на награды. На Балтике при сходных обстоятельствах заслуги есть, на Тихом океане их нет.
А может быть, чем выше сидишь, тем больше заслуг, хоть и не приходится задницу в морской воде мочить. Логично. Как-то начальник оргмобуправления флотилии орден получил. За освоение новой техники. Штатно-должностная книга, похоже, новая осваивалась. А может быть высоко сидеть и не надо, а вот ближе к кадрам быть. Как то случилось знакомого обидеть, точно не со зла, просто пошутить хотел… Давно не виделись, встретились вот. На груди у него колодки орденов «Красной звезды» и «За службу Родине». Откуда? Гордый ответ: «Я же воевал». Понятно, так как знал, что в штабе Индийской эскадры сидел. Флагманским химиком эскадры он был. Возьми тут и спроси: «А ты там ни кадрами заведовал?» Попал в самую точку, как потом выяснилось. Как не самого занятого флагманского специалиста на него повесили обязанности нештатного начальника отдела кадров. А всё-таки что-то во всём этом есть. Как-то от знакомых ребят пришлось услышать стихотворное изречение флагмеха эскадры подводных лодок Северного флота. Примерно так: Ивану, за атаку, хрен в …раку, Машке за …зду, Красную Звезду.
Ну что там всё об орденах и медалях, и другие награды бывают. Разные там значки нагрудные. Отличник, классный специалист, воин-спортсмен. Есть почитаемый знак на флоте, всеми, от матроса до адмирала, «За дальний поход». Он всегда вызывал зависть у людей его не имеющих. Им гордились. Грамота почётная то же награда. А ещё ценный подарок. Чем ты выше, тем он ценнее. Если ты младший офицер так от силы получишь электробритву или будильник, ну а уж если адмирал, так и ружьё охотничье глядишь получишь или магнитофон. Оружие именное то же награда. Ну, на флоте этим балуют в основном адмиралов только, да и то не всех, остальному люду не положено оно как то, Можно получить именной кортик даже если ты и на флоте не служишь. Надо быть депутатом каким-нибудь чего-нибудь, прокурором или адвокатом, тогда, пожалуйста, таковым обзавестись как не хрен делать. Превеликое множество моих приятелей флоту отдали многие годы со здоровьем в придачу, а вот кортиков именных не имеют. А вот Якубовский господин, ну тот который какие-то всё документы возил чемоданами туда-сюда, бывший военный кстати, армейское училище правда закончить не смог, выгнали то ли за патологическую неуспеваемость, то ли за исключительное раздолбайство, ну потом в тюрьму ещё его посадили, он по простому между важными государственными делами библиотеку в Питере обнёс, именной кортик имеет. На стенке, наверное, висит для примера потомкам. Так что и тут атака с …ракой, и тут и …зда, и Красная звезда.
Награды вечными могут и не быть. Их могут лишить. Закон суров. Так что за всякие прегрешения и прочие недоразумения по суду или ещё как-то там можно враз лишиться и орденов и медалей, и званий, и всего другого прочего.
Иногда бывают награды, которые в официальном своём, энциклопедическом, определении, значатся в других (смотри выше). Об одной такой…
Сначала, как положено, по канцелярским законам в представлении к награждению пишется описание подвига или заслуг. За тем, в конце представления, указывается, что такой-то такой достоин награждения тем-то тем, подпись начальника, ходатайствующего о награждении. Потом если вышестоящие начальники с представлением согласятся, то подпишут и они, при этом могут повысить или увеличить размер той награды или же наоборот понизить или уменьшить, и если бумага с представлением всё-таки дойдёт до самого верха, то глядишь и самый главный подпишет соответствующий указ. Со временем пройдёт в торжественной обстановке и непосредственно награждение. Ну, вот и начнём писать такое представление, только изложим его несколько вольно, а не по канцелярски сухо. Будет там и подпись непосредственного начальника, и вышестоящего тоже, и награждение в торжественной обстановке, и лишение награды.
На швартовке базовой «Машки» заклинило ВРШ (винт регулируемого шага) одного из бортов. Положим левого. Ни вперёд, ни назад. Застыли лопасти в положении 1,5 «назад» по выносному указателю шага. Благо ветер не буйствовал, кораблей у пирса было не так много, промежутки между ними оставляли место на маневр во избежание навала. Левый главный сразу остановили. Командир ошвартовал корабль под одной правой машиной. Леера, свои и соседские, слава богу, не снесли, щепки из корпуса не летели, краску с бортов не ободрали. В общем, всё благополучно, всё как обычно, можно сказать, штатно. На швартовке и не то бывает. Вот когда корма в гармошку превращается, когда у механиков реверс не проходит или командир с командой на тот реверс безнадёжно опаздывает, вот это интересно и весело. Не обычно всё было это для механика тральщика, Миши Закатилова, всего неделю назад прибывшего на корабль из училища. Первый его выход в море был в самостоятельной должности, а не курсантом-практикантом или стажёром. Не обычно и то, что он, так сказать, не совсем штатный боец ОВРы. Миша закончил электротехнический факультет Дзержинки. Штатные ОВРовские механики готовятся в основном в Пушкинской пароходной школе, их дополняют выходцы из Голландии. Мишин диплом предусматривает должность командира электротехнической группы. А таковые только на кораблях, начиная со 2 ранга. Таких кораблей на флоте как грязи. Но почему-то судьба и начальство распределили по выпуску его в Приморье не на эскадру, а на военно-мроскую базу «Стрелок». Чисто электротехнических корабельных должностей в базе только одна, на эсминце «Самарканд», вообще то «Неудержимый» он, но как то к этому кораблю такое наименование прилипло, то ли от того, что командир его считал, что лучшие моряки это узбеки, то ли просто от того, что их на корабле было подавляющее большинство, во всяком случае в БЧ-2, -5 чуть ли не поголовно. Ещё эсминцы стояли в консервации на Русском острове, но там штаты командиров групп были сокращены и держали только командира БЧ-5. Так что в этом плане лейтенанту Мише Закатилову фортуна продемонстрировала свой голый, синюшный зад. А может быть и наоборот: теперь не какой то там группман занюханый, а цельный бычок, не в томате, конечно, командир электромеханической боевой части, боевого же корабля. Ну и пусть что он деревянный, маленький, зато оклад на пятёрку больше чем у какого-то командира группы. Во власти теперь не только электроприводы механизмов, чему учили целых пять лет, а всё в куче, включая унитазы с фановой системой. Абсолютный, полноценный король дерьма и пара. И вот с ходу задача, которую надо решать, хотя тебя этому и не учили. После швартовки командир учинил разбор полёта на одном крыле. Стоит механик перед очами своего отца-командира. Командир, не смотря на свою короткую фамилию, состоящую всего из трёх букв, Куц, наверное от усечённого прилагательного куцый, краток в своей речи не был. Была упомянута японская мама, механическое стадо баранов и козлов. Молодой механик понял, что он стоит во главе этого стада, значит он главный и козёл, и баран одновременно. Сказано было ещё, что стадо это своими действиями и бездействием гробит технику и корабли. Проведён экскурс в суть корабельного устава, требующего немедленного устранения возникшей неисправности, тем более такой, влияющей на ход, не считаясь со временем и положением солнца и луны на небосклоне. Невозможность устранения исключалась напрочь, так как это грозило отрывом конечностей и других висящих частей тела, вдуванием, напяливанием, натягиванием через канифас-блок, выворачиванием наружу и во внутрь несуществующего совсем в мужском организме. Всё сводилось к одному: «Механик, что бы к утру всё было на мази». Оказывается и сроки устранения устанавливает командир, а не сама поломанная железяка. Командир после напутствия механику сошёл с корабля. И всем плевать, что механик первую неделю на корабле, толком ничего не знает и не умеет. Даже ещё не сподобились дать на руки зачётный лист на допуск к самостоятельном управлению боевой частью. Назначен, значит, за всё ответственен, всё должен знать и уметь.
Миша бросился к своему стаду. Что делать будем? Стадо развело руками, не знает, раньше с подобными вещами не сталкивались. Он тем более. На пирсе однотипных кораблей нет, один в море, другой на балде стоит, третий в заводе на ремонте. Стоят только пароходы 50-го проекта, там этого ВРШ просто не знают. Спросить не у кого, посоветоваться не с кем. Бросился в каюту свою искать документацию по ВРШ. Нашёл затёртую коричневую книжонку. «Система ВРШ. Техническое описание и инструкция по эксплуатации». Большая часть листов вырвана. В оставшихся, к тому же заляпаных маслом, захватанных грязными руками: предназначение, состоит из…, и всё, конец. Схема системы сохранилась наполовину. В РБИТСе (Руководство по боевому использованию технических средств) наверное, должна быть схема системы ВРШ. А он секретный. Секреты в каюте командира, а он уже упылил. Загрустил Миша. Вышел на ют, закурил. Стоял и ломал голову в поисках решения по выходу из сложившейся ситуации. Увидел бредущего своего начальника по специальности, дивизионного механика. Обрадовался, побежал к нему.
- Товарищ капитан 3 ранга, у меня ВРШ заклинило! Я его не знаю. И описания на корабле нет. Что делать? – протараторил лейтенант своему начальнику.
- Что делать? Снимать штаны и бегать! Шило у тебя есть? – порекомендовал и задал вопрос дивизионный механик.
При этом дивмех даже не удосужился остановиться.
- Мне ещё не давали, - протянул механик, понимая, что начальник помочь ему совсем не имеет желания.
- Устал я. Разбирайся сам. Тебя чему учили? Ты же механик или хрен в стакане. И шила у тебя нет, - бросил начальник и добавил, - К утру, что бы всё устранил, - не дожидаясь ответа, пошёл на один из стоящих у пирса сторожевых кораблей.
Вот так, она такая ОВРа, с первых дней ты первое лицо, и нет тебе советчиков, учителей. Ломай голову, решай, выкручивайся сам, да ладно у пирса, а если в море.
- Ну и хрен с вами, сам разберусь, - обиделся лейтенант и устремился к себе на корабль, уже с зреющим в голове планом своих действий.
Так происходит становление офицера на флоте. Бросили в воду и ушли, выплывай сам, сможешь – хорошо, нет, так что делать, значит, не годен ты к службе на флоте. Собрал свой народ. Начали все дружно выяснять, что и кто видел. Никто ничего не видел. Ясно, надо запускать машину, но теперь уже смотреть во все глаза, щупать, мерить. Миша зашёл к помощнику командира, он же по совместительству ещё командир БЧ-2-3, начальник всех корабельных служб и команд, прибывшему на корабль на три дня раньше механика. Помощник долго не думал, в помощи не отказал. Завели на всякий случай дополнительные швартовые концы, прижимные на соседние корабли, вывели на правый борт и ют бойцов с кранцами. Приготовили и запустили левую машину с заклиненным ВРШ. Стоит, 1,5 «назад». Начались поиски причин с одновременным изучением, с помощью «тыка», устройства. Так, исполнительный механизм ходит нормально, золотник перемещается, а перекладки один чёрт нет. Ременная передача на насосный агрегат в норме, ремни не порваны, целые. Шкив привода насоса ВРШ крутится нормально. Ну вот, наконец самый зоркий обратил внимание на манометр насоса ВРШ, примостившегося в самом низу приборной доски. По нулям. Масло в циркуляционной цистерне? Уровень в норме, даже больше половины. Стоп машина. Полезли… Насос, наверное… Ощупали приводные ремни. Сухие, скользить не должны, натянуты нормально. Полезли по системе. Разобрались. К остаткам схемы в описании сами дорисовали недостающее. Система набрана правильно, клапана, которые должны быть в открытом положении – открыты, в закрытом – закрыты. Ну. точно насос… Давай снимать насос. Сняли, обступили. Опять же описания нет, хоть прочитать бы как его разбирать. Начали разбирать. Упёрлись, болты на крышке с потайными головками, нужен специальный ключ. Спецключ сделали, ободрав на наждаке тут же найденный напильник. Отдали крышку, стали изучать внутренности, соображая по ходу и определяя принцип его действия. Так вал насоса с ротором. Ротор имеет прорези, в прорезях лопатки. Лопатки перемещаются в прорезях ротора. Внутренняя полость насоса асимметрична. Покрутили, уяснили, как насос работает. Вот оно, место зарытой собаки. При выходе ротора на эксцентриситет лопатки должны выходить из своих прорезей и переносить масло в полость нагнетания, а они не выходят. И это ясно от чего. На самом роторе, на лопатках ржавчина. Вместо родной веретёнки, явно, поили систему ВРШ водой. Уже вскрыта горловина цистерны. Точно. Благородного цвета веретённого масла нет, эмульсия с цветом яичного порошка или ещё чего другого, дурно пахнущего. В отстое пробы воды больше половины. На совсем недавно мрачном лице механика радость. Дошёл! Допёр! Сам!!! Ясность полная и как делать, и что делать. За радостью он не слышит, как повизгивают под командиром отделения мотористов трюмный и моторист, один недавно затопивший трюма по самые паёла, другой оставивший незакрытой трубу замерника уровня масла в цистерне ВРШ. Ротор, лопатки очистили от грязи, слегка шлифанули пастой, промыли в топливе, потом для верности в уайт-спирите. Был бы спирт, видит бог механик и его бы не пожалел. Как же, о боевой готовности нужно думать в первую очередь. Подумали и о статическом электричестве, возможном возникновении его при шлифовке. Сняли и его, закоротив ротор. Вот насос собран. Сначала Миша сам, потом все остальные, по очереди, крутят вал, вдохновенно слушают клацанье выходящих на эксцентриситете из прорезей ротора лопаток. Музыка! Симфония!!! На лицах истинное наслаждение, ну как известное сравнение чукчей кое-чего с апельсинами, полученными из рук белого миссионера. Так могут радоваться только механики. Немного человеку для счастья надо. Дальше дело пошло весело и быстро: помыли цистерну, залили свежее масло, поставили на место насос, подсоединили трубы, заменив все прокладки, приводные ремни вытерли насухо, прошлись по ним канифолью. Всё готово. Можно опробовать.
В четыре утра Миша, грязный и радостный, растолкал помощника. Отказа не услышал. Поднят экипаж. Люди расставлены по местам. Запустили машину. ВРШ работает без укоризненно. Погоняли до 1,5 вперёд - назад. Больше не давали, опасаясь обортовать швартовные чалки. Класс! Удовлетворённые рухнули по койкам до подъёма флага.
Подняли флаг. Командира почему то нет. Миша Закатилов к помощнику: « А где командир»
- Где, где… В каюте, - ответил помощник, - притащился около шести утра с дивмехом, - сказал, что его нет, он на бербазе. Сидят, похоже, пьют. Ты что, не слышал что ли?
Миша ринулся к каюте командира. Надо же доложить об исполнении приказания. Постучал в дверь каюты, не дождавшись ответа, открыл дверь и окунулся в атмосферу табачного дыма, обильно сдобренного спиртовыми парами. В каюте полумрак, горит настольная лампа, иллюминатор наглухо задраен. На столе два графина, стаканы, раскрытая банка тушёнки, хлеб, пара вилок.
- Прошу добро, - переступая комингс и поднимая руку к козырьку фуражки, сказал механик.
- Товарищ капитан 3 ранга, лейтенант Закатилов, разрешите обратиться к командиру корабля, - попросил механик разрешения у своего дивизионного начальника.
Тот тяжело кивнул головой.
- Товарищ командир, неисправность левого ВРШ устранена, ВРШ опробован в работе, замечаний нет, - доложил Миша, с трудом сдерживая собственный восторг, и застыл в ожидании слов, его восторг разделяющих.
- Хорошо, - пробурчал командир, с трудом сдерживая икоту, - иди, не мешай. Видишь, мы тут, ик-ик-ик, планированием боевой подготовки занимаемся.
- Подожди, лейтенант, - остановил его дивмех, посмотрел на командира, поднял и развёл руки, - Командир, надо поощрить. Парень заслужил.
Сразу сказался богатый флотский опыт. Командир взял в руки два графина, понюхал содержимое в них. Один графин поставил на стол. Взял со стола пустой гранённый стакан и «щедро плеснул» в него спирт. Ёмкость командирской щедрости чуть больше полстакана. Не хватило её на полный. Застыл командир в секундном раздумье, держа в одной руке графин, в другой стакан. Плеснул ещё.
- На, держи, - протянул командир механику заполненный на три четверти стакан.
Графин командир поставил обратно на стол.
- Не понял, - процедил сквозь зубы дивмех.
На его лице, в интонации слов обозначилась корпоративная обида. Вчера её не было, а вот теперь после влитого внутрь поллитра спирта, она появилась и выразилась в виде механической солидарности, единства цеховых интересов. Он вырвал из рук Миши стакан, поставил его на стол. Взял за горлышко наполовину заполненный графин и протянул его лейтенанту.
- На, держи. Заслужил. Но только не сразу, вечером. Благодарю за службу, лейтенант!
- Служу Советскому Союзу! – почти прокричал Миша, прикладывая правую руку к козырьку фуражки, левой – прижимая к груди графин.
Вот она награда Родины, первая в его жизни. Да, именно награда Родины, так как вручена начальником, а каждый начальник её, Родину, собой олицетворяет, и награждает, безусловно, от её имени.
Награда на столе в каюте механика. Награждённый Миша удовлетворён. Любуется наградой, ласкает её рукой, предвкушает её сладостный вкус. Но наслаждение длилось не долго. Каких-то 10-15 минут. Сказалось отсутствие опыта, флотского чутья. Не хватило их, не отлил даже себе и не припрятал. Как только дивмех покинул корабль, тут же в каюту влетел командир и, не говоря ни слова, лишил его заслуженной награды. В общем, графин со спиртом командир забрал, забыв даже ранее предложенные полстакана отлить.
Лет через 7, Миша Закатилов, уже в звании капитана-лейтенанта, будучи командиром БЧ-5 большого десантного корабля, «ломал» боевую службу в Индийском океане. Служба шла без сучка и задоринки, корабль успешно решал все задачи, которые ставил штаб эскадры. Отсутствие их, сучков и задоринок, в большей степени заслуга механика. Назначенный ход обеспечивался, нормальным образом функционировала система кондиционирования, делая существование экипажа при ужасной жаре более чем комфортным. Флагмех эскадры, недавний флагмех бечевинской бригады подводных лодок, громогласно, со своим специфическим одесским акцентом, награждал механика орденом, писалось представление. Но, как всегда орден не нашёл своего героя. Может быть, из-за его тяжелого овровского прошлого, может быть, из-за удалённости Владивостока от Москвы, а может быть лимиты на подвиги и заслуги в том году уже иссякли.. Помнит ли капитан 2 ранга запаса Закатилов Михаил Николаевич первую свою на флоте награду Родины? Наверное, да. Разве такое можно забыть!

 

НАУКА.

После проворачивания и проведённого развода на работы на юте тральщика осталась одна электромеханическая боевая часть. Перед строем стоит её командир, целый лейтенант, и уже как минут пять воспитывает своих подопечных. Воспитательный процесс сопровождается криком, порой доходящим до истеричных нот, разбрызгиванием слюней. Уроды, козлы, вашу мать, бараны. Крику своему лейтенант помогает усиленной жестикуляцией рук и топотом ног по палубе. Из стоящих в строю матросов некоторые угрюмо, исподлобья смотрят на беснующегося начальника, некоторые совсем не смотрят, стоят, опустив голову и рассматривая палубу и собственные сапоги. Ну что там вдаваться в конкретные причины лейтенантского гнева и суть его пламенных речей. Они до остервенения банальны, слышатся на кораблях постоянно и многократно. Причин масса, они появляются ежеминутно. Жизнь такая. Везде бардак. И если его не фильтровать как-то, порой не обращать внимание на мелочи, то ровнять, строить и драть народ можно все 24 часа в сутки совсем не вынимая. Нет в мире совершенства вообще, в корабельной жизни в частности. Поэтому флот находится постоянно в состоянии организационного периода, явного, то есть объявленного вышестоящим начальником, и неявного, которые подразумевают: вечное устранение замечаний, повышение уровня организации и боевой готовности.
Со стенки наблюдал за происходящим один из начальников лейтенанта. Дивизионный механик, капитан 3 ранга, по флотским меркам совсем уже не молодой, за сорок перевалило ему. Наконец затих лейтенант, распустил народ. Дивмех, не спеша, покряхтывая, радикулитно согнувшись в пояснице, поднялся по трапу.
- Здорово, лейтенант, - протянул руку дивмех, потом хлопнул его по плечу и подтолкнул к входной двери надстройки, - пойдём, поговорим.
Прошли в каюту лейтенанта. Дивмех сел на диван, достал из пачки сигарету и стал её разминать.
- Да ты не стой, садись вон в своё кресло, - улыбаясь, сказал он, - Ну, и чего ты с утра разорался? Всех чаек и рыбу распугал.
- Да. Тут. Опять. Эти козлы… - поперхнулся лейтенант начавшими снова выползать наружу недавно прекратившимися его же воплями, забыв опуститься в своё кресло.
- Да успокойся ты. Корабль стоит, привязан к пирсу, не горит, не тонет. Значит всё ещё не так и страшно, - проговорил дивмех с не сходящей с лица улыбкой, - да сядь ты. Давай по порядку. Что там у тебя?
- Сволочи! Суки! На проворачивании опять перекачали 4-ю цистерну расходную. Все ростры в соляре. Помощник уже на дерьмо изошёл, - несколько спокойнее стал рассказывать суть дела начальнику механик, - 11-ю то же. Только там пробка на трубе фуштока отдана была, топлива в трюме чуть ли не по самый электродвигатель правого насоса ВРШ. А там ещё, суки, …
- Всё ясно, лейтенант. Не кипятись. Жизнь это, дорогой мой, жизнь. И
никуда от этого не деться, - перебил лейтенанта дивизионный механик, - Только не прав ты.
- Как это не прав? – возмутился механик, - Такую херню сморозили. Что я смотреть спокойно должен. Поубиваю всех на хрен!
- Ты меня не понял, лейтенант. Конечно, ты, по сути, прав. Но вот только не вовремя ты всё это затеял, не по уму всё, - вздохнул начальник, не переставая улыбаться.
- Ладно, - сказал дивмех, снимая фуражку и почёсывая свою лысую голову, - Карьера у меня на флоте не состоялась. Сорок три, всё ещё или уже майор. Надеялся флагмехом стать, вторую звезду получить, да вот прислали из Стрелка молодого и перспективного. Через пару месяцев слиняю в стольный город Рамбов, Ораниенбаум то есть, дослуживать. А ещё через пару лет на покой уйду, кур буду разводить, в земле шевыряться. А эти два месяца я тебя жизни поучу. Я двадцать лет на действующем флоте уже, битый и топтаный. Всё видел, надеюсь, что всё знаю и понимаю. Опыт, как говорят, не пропьёшь. Смотрю вот на вас, лейтенантов, глупых, зелёных, как три рубля, серых, как штаны пожарника, и удивляюсь, чему вас, дураков, в системах пять лет учат. Тут, на флоте наука другая совсем нужна. Да и чему там могут научить. В основном там народ, который с флота слинял ещё при каплейских, если не старлейских звёздах. Науку, они, конечно, знают, а флот понять до конца не успели, мало там пробыли, а то, что знали уже забыли, да и меняется флот. Есть там, конечно и зубры, но их мало. Так что слушай и на ус мотай. Потом сам убедишься, что не сказки я тебе тут рассказывал.
Вот примерно так начал учить своей науке старый флотский зубр лейтенанта.
- Вот с утра ты завёлся и, по сути, весь день рабочий сорвал. Ну, поорал ты, слюной своей палубу окропил. И что ты думаешь, все бросились впереди собственного визга исполнять тобой сказанное. ХВЖ! В общем, хрен в ж…, в задницу значит. Ни хрена не угадал. После всего тобой сказанного нет у них настроения на работу, разошлись они, держа сложенные фиги во всех карманах, с мыслями работать им или же послать всё куда подальше. Они сейчас вот сидят где-нибудь в шхерах и массируют свои задницы, разодранные тобой, обиду свою пережёвывают, сопли вытирают, а то и спят просто. Ну, найдёшь ты их сейчас, выдерешь, как коз сидоровых. Но, уверяю тебя, лейтенант эффекта не будет. Что-то и сделают, но без души, через силу, точно, не так как надо. Ту же прокладку раком поставят, пакет фильтров толком не обтянут, потом все вы хором встанете на уши в поисках пропавшего давления. Нельзя матросов драть… С утра! А вот вечером!!! Как задраят переборки водонепроницаемые, на вечерней поверке! Вот тут да! Отдраивай и ты свой стопорный клапан, выпускай наружу всё, что за день накопил. Самоё время, твоё время, лейтенант. Тут всех за день отличившихся нужно отодрать по полной схеме, вставить по самое некуда, да ещё провернуть с треском, чтобы там, внутри, разодрать всё к чёртовой бабушке. За всё, что было. За то, что потом будет не надо. И не хором всех отличников, херню за день напоровших. Сам должен понимать, что драть надо индивидуально, но публично, больше удовольствия. Что бы они, сволочи, сполна осознали все прелести флотской службы, что бы заснуть не могли, мучаясь от мук душевных, проклиная себя за собственную тупость и неспособность. Да, среди двоечников сплошных, нужно и отличника найти, того по попке погладить, или по голове, ну тут самому решать надо как оно лучше и сподручнее. А утром всё должно быть спокойно, по деловому. До вечерней поверки! Понял, лейтенант?
- А как же… - продолжить механик не успел, был перебит начальником.
- А как же? А так же, - продолжал свою науку дивизионный механик, - Понятно, херню твои охломоны сморозили, тут и разговоров нет. Они же, собаки, это понимают, они перед тобой стояли и мучались от своего раздолбайства, бестолковости и тупости. Стыдно им было. А как только рот свой раскрыл и орать начал, так у них тут же все створки закрылись, за ними и стыд их скрылся. Чем больше ты орал, тем меньше того стыда оставалось. Ты сегодня одно только умное сделал. Это то, что команду дал топливо из кормовой машины обрезами, через фильтр обратно в цистерну слить, а не качнуть, дождавшись ночи за борт. Пусть помучаются. Ты по тупому устав не читай, кто там чего должен и чего обязан. Жизнь она, хоть и военная, за него уходит. Ты, лейтенант, слушай, что я говорю. Я жизнь на флоте прожил. До сих пор не в конторе какой-нибудь сижу, а вот всё ещё с кораблями и вами рядом. Всё, что говорю, на себе испытал, прошёл через это, выводы для себя сделал. А ты слушай старших, что бы их ошибок ни повторять. Умнее будь.
И вот ещё что… Я понимаю, что сдерживать себя, особенно когда вот такой бардак сотворили, трудно. Но всё равно старайся держать себя спокойно, до крика не опускаться. Будь большим и великим, брось так спокойно, что бы вон тому, козлу, к примеру, отрубили голову или вздёрнули его на рее. Орущий начальник, визжащий начальник, уже не начальник, а так шавка какая-то, Моська крыловская, или какая-нибудь другая, из-за забора лающая. Спокойный голос ставит человека в тупик, особенно тогда, когда он ждёт крика и воплей, а если он ещё к тому же в чём-то виноват, то вину свою осознает ещё больше. Сегодня если бы ты оттрахал их спокойно и без крика, даже в неурочное время, то эффект был бы другой. Вот сказал бы им сегодня спокойно без крика, ну что вы, козлы, сегодня устроили, специалисты хреновы. Так они, опережая собственный визг, все сопли бы подобрали, в следующий раз нормально бы топливо перекачивали. Правда, тут смотреть надо, когда, с кем и как говорить. Если с начальниками говорить спокойно, когда он орёт, то это себе дороже. Он, точно, подумает, что ты над ним издеваешься, ещё больше заведётся и орать начнёт ещё сильнее. Лучше то же орать. И если это сделать сильнее и мощнее чем это делает он, то шансов, что он успокоится, потеряет к тебе всякий интерес и от тебя отстанет, гораздо больше. И ещё одно. Сегодня ты на дерьмо исходил и отплясывал на юте семь минут с лишним. Я специально по часам засёк. Запомни лейтенант, матрос способен слушать и вникать от силы минуты две, если даже не меньше, дальше всё бесполезно. Он теряет всякий интерес, перестаёт слушать просто. Поэтому драть его надо коротко и быстро. Этому надо учиться. Учись! Понял ты меня, лейтенант? На сегодня хватит. Надоел, наверное, я тебе уже. Как-нибудь потом ещё поговорим.
- Понял, тащ капитан 3 ранга, - ответил лейтенант, пытаясь отвязаться от оказавшегося по-стариковски многословным начальника.
После ухода дивмеха задумался. Да, всё-таки есть что-то во всём том, что он ему поведал. Вспомнил его появление после отпуска на корабле месяца полтора назад и первое знакомство. Корабль стоял в доке в соседней деревне. Командир дивизиона прислал его обеспечивать корабль, оторванной от всей основной кучи, в один из воскресных дней. Да, праздник ещё был, день победы над Японией. На корабле всего на всего два лейтенанта, недавно прибывших из училища, механик и минёр, он же помощник, командир в отпуске. В деревне той соблазнов для матросов масса, ну и вот, что бы не разбежались они по местным девицам, да не перепились, и прислали дивмеха в помощь лейтенантам, а то те по неопытности своей народ в узде удержать не смогут. Появился он поздно вечером в субботу, слегка поддатый. Объяснил лейтенантам задачу. Она проста как три рубля: не растерять народ, удержать его, что бы он не разбежался и не пришлось его потом бегать искать, да ещё что бы не нажрались, а поэтому предстоит завтра народ задолбать. Утром торжественный подъём флага и флагов расцвечивания. Лейтенант, помощник который, пытался полемизировать с дивмехом, по случаю торжественного подъёма флага. В корабельном уставе день победы над Японией днём торжественного подъёма флага не обозначен. Помощнику было указано, чтобы не учил отца делать детей, если по случаю бабского праздника есть торжественный подъём флага, то по случаю столь знаменательной даты сам бог велел. И ещё, корабль в отдельном плавании, он старший, поэтому в его воле устанавливать порядки на корабле. Утром под звуки гимна торжественно подняли флаги. Точно единственные во всём Военно-морском флоте столь торжественно начали отмечать день победы над империалистической Японией. Дивмех лично поздравил всех с праздником. Получил восторженный ответ экипажа в форме троекратного «Ура». Всем дал пять минут на переоблачение в спортивную форму, то есть тёмно-синие флотские трусы, тельняшки и сапоги. Будут спортивные состязания. Главный судья - он сам, в руке свисток, выдернутый из спасательного жилета. Приз – несколько банок сгущённого молока. Вместе с лейтенантами выгнал всех на пирс. Объявил, что будем перетягивать канат, потом играть в футбол. Участвуют все, кроме кока, ютового, дозорного по живучести и дежурного по кораблю. Освобождения для больных, хромых, косых нет. Неподалёку от дока на поляне кинули камни, обозначившие ворота. Начали. Канат тягали где-то час. Потом в футболе калечили друг друга аж до самого обеда. Дивмех умело заводил народ своими криками, шутками, подковырками. Все попытки, ссылаясь на усталость, закончить игру, тут же пресекались грозным арбитром. И так до обеда. После обеда дивмех народу отдыхать не дал. На построении громко объявил, что в этом году в тайге видимо не видимо кедрового ореха, вон на той сопке как раз хороший кедровник. Корабль оставлять нельзя, поэтому за орехами пойдут не все, оставшиеся играют в волейбол, он главный судья. Приз – опять же сгущённое молоко. Часть экипажа с одним из лейтенантов начала восхождение на не низкую совсем сопку. Часа два поднимались. Оказалось всё не так просто. Ноги скользили на старой листве, приходилось хвататься за ветки кустарников и деревьев. Порой приходилось становиться на четыре точки и штурмовать высоту в ракообразном состоянии. Мокрые от пота всё-таки поднялись на вершину сопки. Кедровник нашли. Орехов там не было. Пришлось плеваться. Но зато полюбовались красотами ландшафта и моря с высоты. Вот так и прошёл весь день. После ужина закрутили фильм, после него очередной. Спустившись в кубрик ближе к 22-м часам, лейтенанты обнаружили стрекочущий там киноаппарат, двух-трёх полусонных зрителей, остальные, умаявшись за день футболом, восхождением на сопку, спали мёртвым сном. Даже поверку проводить не стали, так по койкам пересчитали, на том и успокоились. Никого не потеряли, никто не слинял к местным девицам, не напился. Поняли тогда лейтенанты фразу начальника о необходимости задолбать народ. Итог наглядный, уставшему за день бойцу мысли дурные, устав нарушающие, в голову уже не лезут. Начальникам хорошо и спокойно. Вывод простой, чтобы матрос не отвлекался на всякие там соблазны обычной жизни, он должен быть постоянно занят делом. Если по паче чаяния вдруг дела не окажется, то его надо просто придумать. Похоже, это был первый урок для лейтенантов от человека службу познавшего и её понимавшего.
На корабле дивмех стал появляться чаще. Долгими осенними вечерами сидел с лейтенантом, философствовал, говорил, перескакивая с одного на другое, щедро делясь своим жизненным опытом и передавая свою нехитрую науку.
- Матрос ведь то же человек. Вроде бы ещё Нахимов говорил, что матрос на корабле главный движитель всего и всея. От него, лейтенант, зависит твоё относительное благополучие. И если ты его нормально обучил, нормально к делу его подвигаешь, справедлив по отношению к нему, а не устраиваешь войну по поводу и без повода, тогда будет всё в лучшем виде. Матрос то же человек, это я тебе говорю. Надо к нему относиться по-человечески. Конечно, они на корабли уже приходят в общем-то готовые, созревшие, воспитанные мамами и папами, двором и школой, ремеслухой или техникумом каким-нибудь, а то и институтом, заводом, колхозом. Приходят со своим дерьмом и понятием жизни. Иного и мёртвого бы в петлю сунул самолично или бы в тюрьме сгноил. Выбора то нет совсем. Поэтому надо работать с тем, что есть. Других не будет. Ты вот сам по возрасту ровесник годкам корабельным, ну на год старше. Старше остальных на два-три года. Тебе ведь и тётки хочется, отравы на грудь принять, а потом петь, плясать и куражиться. И им тоже хочется, они так же, как и ты, устроены. У тебя некоторая свобода в этом есть, хоть и сидишь на корабле почти безвылазно, погоны твои позволяют это. А у них этого нет. И ещё неизвестно каким бы ты сам матросом был, окажись в их шкуре. Велика вероятность, что не лучше. У молодёжи в крови делать всё вопреки правилам, пререкаться, считать себя умнее других. Вот ты знаешь, что в системе ещё в переводной аттестации мой командир роты перед уходом написал. Паталогически не способен подчиняться. Может быть, так и было. Видишь, каким бойцом я в то время был. Да, как раз с 3-го курса на 4-й переходили, бескозырки на фуражки меняли. А в выводах аттестации - не достоин перевода на очередной курс. Вся рота в фуражках, а я и ещё несколько таких же отличников в бесках, с тремя галками вместо четырёх на рукаве. Так что окажись я на срочной службе, видит бог, я был бы такой оторвой, сколько бы крови начальникам попортил. К матросам нужно относиться по-людски. Я тебе не говорю, что бы ты их по заднице и головке гладил, пойла наливал. На голову сядут в момент. Дружбы, единения душ матросских и офицерских быть не может, хоть и говорят политработники о единстве классовых интересов. Хоть офицеры в основном не из графьёв, один хрен для матросов они кадеты. Так уж повелось. Драть без сомнения надо, регулярно, что бы они не забывались, но по-людски. Смотреть надо, что бы матрос накормлен и напоен был, помыт, обут и одет. И за здоровьем его присматривать надо. Не давай ему мучаться от боли. Помоги, организуй. Отправь к врачу, сам его своди. Жевать ему нечем, не улыбается, сквозь зубы разговаривает, потому как рот стесняется раскрывать оттого, что зубов нет. И этим займись, пробей, поставь всех на уши, раком, задолбай всех рапортами, чтобы ему зубы вставили. Вон у тебя электрик, маленький такой, щупленький вечно хмурый ходит. Ведь точно без зубов передних он. Займись. Жалованье матросское отслеживай, что бы получал он всё сполна, что ему положено. Особенно за классностью смотри. Пришёл к тебе боец, веди его класс, отслеживай. Хоть какой-то навар к его трояку плюс с рублём морским. Всё это много времени не требует, да и трудов особых. Нормальный человек добро помнит. Он добром и заплатит. И работу сделает в лучшем виде, не подведёт тебя и не продаст, за тебя порвёт кого угодно. Гарантий, конечно, никаких. Иному по балде твоя доброта. Был уродом, уродом и останется. Но хоть один это поймёт и отплатит, это уже хорошо. И всё-таки, относись к ним по-людски. Все они разные матросы твои. Ты, видно, уже для себя определил нормальных и ненормальных. Нормальный, понятно, это боец управляемый, исполнительный, тебе не перечащий. А знаешь, что самое интересное в жизни? Не приведи господь, конечно, тебе это пережить, но при пожаре или при какой другой заварухе на корабле первыми в огонь пойдут именно распоследние раздолбаи твои, которым всё вроде бы на корабле по хрену. Это железно. Всякие там секретари комсомольской организации, кандидаты и члены партии могут ещё и подумать, прежде чем в огонь пойти, а эти нет. И если авария случится с тем же самым железом, так опять раздолбаи будут меньше других спать и больше вкалывать. Всю жизнь на флоте с этой странностью сталкиваюсь. Вот имей в виду и эти превратности жизни, лейтенант.
Устаёт лейтенант от этих долгих разговоров. Но вынужден терпеть, уважая и возраст начальника, и погоны его, лысину и седину тоже. Потом, гораздо позже, когда сам постукается лбом, расшибая его в кровь, сделает массу неумных вещей, он поймёт правильность, закономерность науки своего начальника. Электрик его, хмурый, своенравный, не управляемый, на самом деле без зубов ходил. Вставил он ему зубы. Всех поставил на уши, сам к начальнику госпиталя ходил. В итоге тот матрос, вдруг где-то и как-то пролетавший говорил, что делайте со мной что хотите, только лейтенанту не говорите.
- Вот они же все пацаны, по большому счёту. Ты, лейтенант, тоже не далеко ушёл. Так вот с ними играть надо. Надо дать им почувствовать, что они не последние люди на корабле, с ними считаются, к ним прислушиваются. Вот, к примеру, что-нибудь в машине произойдёт. Ну, мало ли что там, давление потеряете, закипит что-нибудь, не пускается машина, наконец. И вот тебе самому всё уже ясно, от чего, почему, что и как делать надо. Не спеши команды раздавать, если, конечно, время есть. Поиграй с пацанами. Да, начинай с карасей, хоть и не знают они ничего ещё толком. Потом с низу до годков доходи. Кто, что и как думает, где собака закопана, что делать надо, вылезая из этого дерьма. Всех послушай, поспорь с ними, если надо будет. Если правильно говорят, то молодцами назови. Если не в ту сторону идут, опять играй. Говори - а может быть вот это, да что вы думаете по этому поводу. Короче подведи их к тому, что они сами до всего допёрли, они - орлы, своё дело знают и понимают туго. Я тебе, лейтенант, точно говорю, зауважают они тебя за то, что ты их числишь не только людьми совсем не бессловесными, но ещё и специалистами. В машине, святое дело, иметь каждому своё мнение и право его высказать.
Да, вот ещё что. Старайся народ не оскорблять, сдерживайся. Тяжело, конечно, но можно. Можно матроса назвать как угодно, если это делать тоном шутливым и улыбкой на физиономии. Это будет нормально воспринято и не обидит его. И сам удовлетворение получишь, потому как скажешь всё, что внутри сидит. Но если это делать с суровой и серьёзной мордой, то это лишнее, точно обидятся. Тогда работы не будет. И азиатам своим никогда не говори, что они чурки, хотя зачастую чурки и есть, не говори. Со временем из них получаются совсем даже неплохие матросы. Лучше не бить, но всё-таки можно, особенно зарвавшихся, но это должен быть последний аргумент, и только по делу, а не так, что захотел и врезал, только лучше не по физиономии, а по заднице. Делать этого постоянно не надо, так иногда только, для приведения в чувство. Карасей никогда, они и без этого бесправны и потеряны, годков нечего жалеть. Иные только это и понимают.
Главная награда для матроса это отпуск, конечно. Ты не жмись с отпусками. К каждому празднику кого-нибудь да назначай в отпуск. Умей мелочи прощать, постарайся забывать зло. Ну и хрен с ним, что он с тобой когда-нибудь в пререкания вступал. Пусть едет. Он, если нормальный мужик, отработает это. Но самого злостного гада, сам бог велит, придержать, не хрен ему в отпуске делать.
С матросами надо говорить не только по делу, а и так о жизни. Знать ты, лейтенант, должен каждого. Где родился, где крестился, кто отец, мать, братья, сёстры. Между делом надо интересоваться как они там, что они там. Матрос при этом душой отдыхает. Да ещё скажи, что бывал в его родных краях, хотя и ни разу там не был, понравилось. Да порой назвать его по имени или по имени отчеству то же не мешает, особенно когда его дерёшь. Любит человек это дело, тает он, тогда из него можно и слепить почти всё, что тебе нужно. Вот сейчас на местное комсомольское топливо переходим. Полетела топливная аппаратура. В раз распылители форсунок дефицитом стали. Вот зашёл как-то в Диомиде я на один малый ракетный корабль. Просить у механика распылители бесполезно, даст, конечно, но только за полведра шила. Пошёл он на хрен, лучше то шило мы сами выпьем. Подошёл я к мотористу, годку, о жизни поговорил по-простому. То да сё, между делом на свою жизнь пожаловался, да и распылители те же самые попросил. Что ты думаешь, много не дал, но с полтора десятка, заметь, по-корешовски уже, притащил. Понятно, что своему механику ничего об этом не сказал. Мотай на ус, лейтенант, слово доброе, оно дела делает. Так что не выпендривайся погонами своими, будь проще, тогда к тебе, точно, потянутся люди. Ну ладно, на сегодня хватит, дорогой. Пойду козла забью в кают-компании.
Дивмех вышел из каюты и направился в кают-компанию сыграть вечернюю партию в домино. Оставшись один, лейтенант обдумывал услышанное от своего начальника. Позже попробовал добывать запчасти способом своего дивмеха. Самое интересное действовало это практически безотказно. Совершенно незнакомые матросы, которым точно не хватало нормального отношения к ним со стороны начальников, таяли и сдавались, честно говорили есть или нет того или иного, при наличии не скупились.
Начальник в своей науке решил дойти до конца. В один из очередных вечеров снова появился в лейтенантской каюте.
- Слушай, лейтенант, а у тебя есть свой человек в боевой части. Да ты не фыркай. Курсантские времена прошли. Я сам во дворе воспитывался, понимаю что стучать, мягко говоря, нехорошо. Ты теперь в другом положении. Свой человек должен быть. Ты должен знать обстановку внизу. Тогда и жизнь свою облегчишь. Постарайся завести, хотя и понимаю, что это трудно, они, матросы то же это дело не жалуют, это и понятно. Не получится, ладно. Пусть не стучит, но тебя прикрывать он должен. Так что свой человек, доверенный твой быть должен. Вот хотя бы приборщик твоей каюты. Отбери надёжного. Не скупись, за то, что он тебе бельё постельное стирает, положи ему червонец где-нибудь в месяц, не убудет с твоего жалованья. У меня постоянно такие были. Надёжные. Как-то лежу по утру в койке, как раз большая приборка уже началась. Слышу звон бьющегося стекла. Отодвинул штору, смотрю. А там, мой приборщик, трюмный, расстелил на палубе газету и гаечным ключом бутылки бьёт. Спрашиваю его, что он делает. А он, так по простому и говорит, что бутылок скопилось в тумбе под раковиной слишком много и надо их выбросить, а бьёт он их затем, чтобы не видели, что он из каюты выносит. Бутылки, сам понимаешь сплошь из-под водки, коньяка, вина. Понимаешь, матрос и чтоб не видели. Печётся о нравственности своего начальника. Вот боец! Опять скопится, под покровом ночи он их заполнит водой и в иллюминатор за борт. Опять блюдет, зараза, моральный облик своего начальника. Да и ловчить помогает. Вот тот же боец регулярно по моей команде спектакли устраивал. У нас как на флоте, если корабль на ходу, значит он исправен, боеготов. И всем глубоко плевать на то, что он ничего не слышит, не видит, да и стрелять не может. Поэтому строевые всегда нас, механиков, опасаются, боятся, что бы мы какую-нибудь пакость не сотворили. Оно по большому счёту верно. Вот любой командир вместо того, что бы борта мыть, нами механиками загаженные, всегда лучше на работы в машину отправят.
Один из командиров моих любил нас воспитывать. Соберёт в кают-компании и часа по два мозги полощет и дерёт. И делал это регулярно. Надоедало это мне. Так боец мой выжидал минут так десять, и если я из кают-компании не выходил, влетал со стуком туда, делал перепуганное лицо, округлял глаза, заикаясь просил разрешения у командира обратиться ко мне и тут же говорил примерно так: «Там! Ой! Оё-ёй! А!». Разводил при этом руками, хлопал себя по бока, захлёбывался, вроде бы как от расстройства и дар речи терял. Командир тут же напрягался, давал мне команду бежать пулей и быстро разбираться с этими ой, оё-ёй, а. Я пулей вылетал, а потом на цыпочках мимо дверей в кают-компанию шёл в свою каюту. Там покуривая, занимаясь делами более важными, ждал окончания командирского совещания. Займись воспитанием подобного орла. Для жизни это полезно.
Вот ещё что. У нас вот на малых кораблях как-то принято чуть что тащить матроса на разборку сразу к командиру или к заму. Получается, что вроде бы у него и начальника пониже нет, командира боевой части то есть. Вон твой моторист на прошлой неделе нажрался, так его сразу к заму поволокли, сам видел. А тебя там и не видно было, вроде как и боец не твой совсем. Не дело это. Ты это прекрати на корабле. Со своим бойцом в первую очередь ты должен разбираться, а остальные уж потом. Показывай им, что в первую очередь ты их начальник, а все остальные уж потом, они должны это знать и понимать.
Что-то во всём это было. Плохо управляемая орда подчинённых матросов приносила больше беспокойств и неудобств лейтенанту, чем его механическое железо. А за матроса спрашивали. Спрашивали, почему он грязен и не стрижен, почему в кубрике не заправлены толком койки, почему на нём рваная роба и нет тельняшки, почему опоздали на очередное построение, да и за многое другое. И так каждый божий день. И надо что-то было делать, чтобы жить на корабле хоть как-то спокойнее. При очередной беседе дивмех начал говорить уже о том, как нужно вести себя в жизни, как и сколько водки пить, взаимоотношениях с начальниками и прочих вещах.
- Лейтенант, вот ещё какое дело. Ты сам видишь, все пьют. Одни мало совсем, другие умеренно, третьи наоборот меры не знают, всякий раз до точки, до зелёных соплей и пикированием мордой в салат. Непьющий офицер на флоте подозрение вызывает. Знаешь, мне почему то всё время кажется, что это дело у нас на флоте как-то поощряется. Не публично, конечно, а как-то тихо. Вот пока ты в это дело не втянулся ещё, слава богу. И не втягивался бы. Хотя как без этого прожить я сам не знаю и не представляю. Кто говорит, что нервные клетки не восстанавливаются? Врут они. Полстакана спирта всё на место ставят и приводят к полному восстановлению. Но только полстакана. Следующие, точно гробят. Вот вы сейчас чаще пьёте не от того что хочется, а так, самостоятельность, взрослость свою демонстрируете. Тут какую-то меру знать надо. Затягивает она, зараза, опускает человека ниже паёл, бросает в унитаз и смывает через фановую систему за борт. Тогда конец. Всё рухнет, и семья, и карьера, и служба вся. Был человек, увлёкся, ну и вот тебе пьянь подзаборная, мозги пропитые, и смерть, опять же под забором. Пьющий он всегда виноват, всегда с опущенной головой, человеком уже и не числится. Это уже не жизнь. Примеров миллион. Знавал таких. Думай над этим делом, не увлекайся. Некоторые орлы говорят, что лучше уж пить, чем курить. Не верь им, табак ясное дело наркота, курить себя гробить. По мне же лучше курить без удержу, чем водку так жрать. Табак человека в скотину не превращает, водка же да. Больше шансов, хоть и раньше срока, человеком сдохнуть. Если вообще пить не будешь то, точно, ничего в жизни не потеряешь. Да вот вряд ли это возможно на флоте, но вдруг. Знаешь, лейтенант порода разная у людей бывает. Но вот больше всего мне не нравилось никогда и не нравится, когда нажрётся какой-нибудь начальник и у него в момент служебное рвение проявляется. Начинает он народ ровнять и строить, воспитывать, учения всякие устраивать. Самое хреновое ещё здесь, если он, будучи трезвым, сидит спокойно и не трогает никого. Так что советовал бы тебе, если принял на грудь, хоть каплю буквально, но факелок то всё равно есть, то всякое отношения с матросами прекращай. Не трогай их в таком состоянии, тем более не воспитывай. Не нормально это. Займись лучше в этом случае чем-нибудь другим, если, конечно, сможешь. И в рабочее время не пей. На корабле самое время водку жрать после отбоя, когда все на корабле угомонятся. Тогда всё будет нормально. Но всё так, что бы утром нормально на подъёме флага стоять и до обеда, хоть умри что-то делать или уж, на худой конец изображать. Только так. Да и шило неразбавленное не пей. Не жги свой ливер.
А ведь прав начальник. Самому же бывает крайне не приятно, когда командир или помощник на грудь примут и рулить начинают, воспитывать тебя. Так бы и въехал в рог. Дивмех с новой сигаретой переменил тему.
- Слушай, вчера наблюдал, как на СКР по трапу новый СПНШ по ПЛО бригады поднимался. Вроде бы он БДК командовал, но кому-то то ли не ко двору пришёлся, то ли кого-то из начальников на хрен послал, в общем, сняли его, ну и сослали к нам. Ведь по сути нет никто на бригаде. Флагманский, понятное дело, директор по специальности. Тут и люди, тут и железо всяко разное. А этот так, какой-то офицер штаба. А вахтенный на юте ему команду «Смирно» подаёт, да тремя звонками о его появлении известил. Мне, майору, начальнику дивизионного механического стада, завсегда как и тебе, лейтенанту, только два дают. И смирно не орут. Начальника матрос чует. Тот только посмотрел на вахтенного, а то сразу задёргался, полные штаны наложил и растерялся. А почему? А потому что у него вид и взгляд начальствующий. Вот этому, лейтенант научится надо. В жизни не помешает это. Вот только вчера об этом в первый раз в жизни подумал. Так что, лейтенант, держись посолидней, не забывай иногда щёки надувать, превращаться из гандона в стратостат, строй из себя большого начальника. Случай подвернётся, в выигрыше будешь от этого когда-нибудь. Такая она военная служба. И голос начальственный тренируй. Вот, как-то попал я в Стрелке на второй пирс, надо было во Владивосток до Техупра дозвониться. Прошу дать Владивостокский коммутатор, всё у них занято и занято. В очередной раз сначала представляюсь именно начальствующим голосом, обязательно усталым и негромким, мол, капитан 1 ранга Баранов я. Дальше примерно так: «Сынок, дай-ка мне нужный коммутатор». И что ты думаешь? Сразу соединил. Наука, лейтенант.
И это было проверено на практике лейтенантом. Только он представлялся не Барановым капитаном 1 ранга, а Жеребцовым. Связь добывал в кратчайшие сроки, используя не только флотские коммутаторы, но и армейские, и пограничные, и всякие другие разные.
Наука на этом не закончилась. Она продолжалась. Дивмех, похоже, вошёл во вкус. Много мыслей накопилось у него за долгие годы службы относительно организации, всяких там тонкостей жизни на флоте, а вот поделиться с ними по сути не с кем. А тут вот подвернулся слушатель. И опять вечер, разминаемая в руках дивмеха сигарета, и опять долгий разговор…
- Ты знаешь как на флоте говорят… На флоте лучше иметь твёрдый шанкр, чем мягкий характер. Я к тому, что чаще мы, механики, в жизни более покладистые, уступчивые что ли в отличие от строевых офицеров к примеру. С одной стороны понятно, когда в машине запарка тут все в робе, все одним делом заняты и больно командовать то не надо, когда всем предельно понятно что и как нужно делать. И всё же. Если ты хочешь достичь чего-то в жизни надо быть жёстким. Не жестоким, а жёстким. Умей сказать нет, когда проще сказать да. Любому, хоть матросу, хоть офицеру. Сказать нет вроде бы просто, но порой сказать это нет сил не оказывается. В общем, на флоте, если хочешь чего-то добиться в большинстве случаев нечего загружать себя проблемами других и входить в их положение, не хрена строить из себя джентльмена. Нужно через себя переступать. Знаешь, вот у меня такое мнение сложилось: хороший начальник, понятно с точки зрения более верхних начальников, это такие, которые дают команду, иногда команду в категоричной форме, сделай, принеси и подобное тому, а на то, как это будет делать подчинённый ему глубоко плевать. И если вдруг приказание выполнено не будет, выдерет его самым изощрённым способом, объяснения каких-либо не примет. У таких вот карьера почему-то складывается. А может быть и не почему, а так и быть должно. Плохой же начальник, это тот, который дав команду тут же начинает подчинённому разъяснять как ту команду нормально выполнить, да ещё позвонит куда-то, что бы его подопечного не послали куда подальше, растолкует с чего начинать и чем заканчивать. Не сделает подчинённый дело, так вникнет в то, что ему мешало, поймёт да и простит. Вот по моим наблюдениям высоко взлетают именно «хорошие» начальники. Знавал я таких, бывал под ними, ох и не радостна служба тогда была. «Плохие» же так и копошатся внизу, в дерьме в общем. Их бесконечно вроде бы уважают, при этом и подставляют. В механической корабельной жизни и вот такое дело наблюдается. Вот один механик умный и грамотный, схватывающий всё на лету, врубающийся в проблемы с ходу, способный на грамотное и часто нестандартное решение, а вот начальник из него хреновый. Не может он своё стадо подровнять и выровнять, поставить раком и отодрать от души. Вон на дивизионе у нас есть же такой. Даже отмазку себе придумал, на всех углах твердит уподобившись медику, мол курица не птица, механик не офицер. Другой тупой как пробка, серый как штаны, на железо по большому счёту просто лает, вынь для него и положь, делай как хочешь, но делай, но начальник он ещё тот. Всех способен на уши поставить и душу вытрясти, не останавливающийся ни перед чем. И вот вопрос в конечном итоге от кого же больше толку на корабле. Ты знаешь, лейтенант, тут трудно разобраться. Всё от ситуации конкретной зависит. И всё-таки по большому счёту выигрывает тот, который туп и в деле ничего не соображает, но рулить способен. Конечно, оптимальный вариант все эти качества воедино свести, да не получается. Жизнь на флоте у тебя ещё долгая предстоит, так что для себя сам решай, каким быть в конечном итоге. А вот логика в моих словах железная. Так что на флоте весь этот джентльменский набор добродетелей, как-то: благородство, порядочность, доброта, уступчивость, что там ещё, - не нужен совсем. Нужна твёрдость, настойчивость, жёсткость, чёткость. А в прочем, лейтенант, я в этом ещё сам до конца не разобрался, видно ещё послужить надо или ещё просто прожить с несколько десятков лет, чтобы понять всё до конца и правильный вывод сделать.
Со временем понял лейтенант и эту истину. Тогда лишний раз убедился в том, что в словах его дивмеха совсем не было старческого маразма, была голая правда и суть жизни. Выбрал он в будущем для себя роль плохого начальника. Уважение, иногда даже любовь со стороны подчинённых обрёл, но хоть карьера и сложилась не так уж плохо у него, но всё-таки не та, которая могла бы быть.
- Вот тут мы с тобой о карьере заговорили. К этому же… Долго сидеть в должности не рекомендуется. Сам посуди. Положим, принял ты новый корабль или корабль после ремонта. Всё вертится и крутится, хорошо, проблем никаких. И ты в почёте, и уважение к тебе полное. Как же, задачи в море выполняются, к выходу всегда готов. Но вечного же ничего нет, железо оно тоже устаёт. И наступает момент, когда корабль начинает ссыпаться то там, то тут, то одно, то другое. И вот долбят тебя, склоняют на каждом углу все кому не лень. И корабль дерьмо, и ты дерьмо. Ничего не можешь, ни на что не способен. Так и до крайности доходит, раз и сняли. Всё карьера под откос. Весь в дерьме. И бог знает, как всё повернётся, возможно ли будет как-то выправиться и выпрямиться после этого. Как правило, нет. Так что не надо задерживаться. Раз, сливки снял и слинял куда повыше.
И это понял и осознал со временем лейтенант. Пример флотилии, на которой он долго служил. На ней так примерно и было. Вот комбриги. Их дальнейшая служба после командования бригадами предполагала дальнейшее назначение на адмиральские или более к ним расположенные должности. И вот адмиралами из них становились те, кто в должности находился относительно не долго, ну от силы пару лет. Им везло с самого начала. Принимали они бригады тогда, когда корабли начинали выходить из ремонта, приходить новые. Силы есть, гарцуй, воюй, всё хорошо, отличник и передовик, на коне, в общем. И на этой волне, именно в это момент они и уходили на вышестоящие должности, а там глядишь уже он и адмирал. Те же, кто тянул эту лямку лет по 5-7, адмиралами не становились. Ушедшие после гарцевания своего по морям и океанам оставляли как правило убитые корабли. В итоге плана боевой подготовки нет, сил постоянной готовности нет, корабли в заводах, а значит всё плохо и виноват во всём этом, конечно, командир бригады. Ну вот корабли вышли из заводов, всё завертелось, закрутилось, но через пару лет они снова начинают сыпаться, история повторяется. И вот уже комбриг то ли громко снят, то ли переведён куда-нибудь преподавателем, в какое-нибудь управление начальником отдела, оперативным флота, наконец. И всем плевать, что опыта бесценного у этого комбрига за долгое время пребывания в должности накопилось столько, что девать его некуда просто, и он в конечном итоге в большей степени способен исполнять адмиральские обязанности, чем тот, кто бригадой то и не успел толком порулить. Бывали, конечно, исключения, но уж очень они редки были в те времена. Вот такая она, правда жизни.
- Вот вспомнил ещё одно, лейтенант… В молодости ещё столкнулся в ресторане с одним капитаном 2 ранга, командиром эсминца. Понятное дело познакомились. Сидели, пили, само собой о службе говорили. Вот слова его как-то в душу запали. Так вот он так сказал, что вот если вдруг он, командир, когда-нибудь выйдет на мостик и при швартовке, или при плавании при хреновской видимости, не почувствует напряжения и лёгкого мандража, то это означает одно – пора сходить с мостика. Это всё. И только потому, что появляется самоуверенность. Уверенность в себе и самоуверенность вещи разные. Мнение, что ты всё знаешь и умеешь, уже взял бога за бороду, за яйца и ещё там не знаю за что, в конечном итоге приводит к угроблению пароходов, а что ещё чего хуже так и с экипажем вместе. Замечено уже давно, что корабли гробят либо зелёная молодёжь, которая ни хрена ещё ничего не знает и толком не понимает, либо зубры, хочешь асы, которые всё знают и умеют. С обычными середняками, которые осторожны, совсем не числят себя суперспециалистами, прежде чем что-либо сделать подумают, надо и в букварь заглянут, это происходит гораздо реже. Ну нам, механикам, понятно, что никогда не дотянутся до рукояток машинного телеграфа. Потому как руки слишком грязные, да и соляркой за версту воняет. Мойся, не мойся, хоть мылом, хоть шампунью, прыскай на себя литрами одеколон, один хрен всё будет грязно и будет пахнуть. Тем не менее, переверни историю эту на нашу жизнь механическую. Знавал я и таких механиков. А, херня, подумаешь, а что тут смотреть, и так пойдёт… Кончалось это плачевно. Ты это, лейтенант, учти, если чего-то хочешь добиться. К любой машине надо подходить осторожно, с уважением, какое-то напряжение надо ощущать с ней рядом. Специалиста из себя больно не строй, старайся вникнуть во всё, до мелочей вникнуть, постарайся видеть дальше носа своего, думай, что дальше будет, не знаешь, спроси, не хрена кого-либо стесняться. Надо в букварь загляни. В общем, не отмахивайся, не думай, что пронесёт, поверь, никогда не проносит. Тогда всё будет хорошо и удача будет. Вот что ещё. Запомни, лейтенант, работать может только система. Даже никудышная система может работать, правда, уже с перебоями и остановками. Я к тому, что в твоей работе система должна быть. Она проста, много времени и сил не требует. Подчинённый тебе народ должен тебя чувствовать. Начинается система с того, что каждый день перед тобой после развода должны стоять твои дежурные с кучей журналов и докладывать о смене. Обходи корабль, заведование своё, тыкай своих носом в грязь и дерьмо. Дал команду, так обязательно проверь исполнение. Эффект будет, точно тебе говорю.
И всё это стало очевидным для лейтенанта. Полутора-двумя годами позже вот так отмахнулся, людей пожалел, посчитал, что и так сойдёт. Не сошло. Угробил машину. Знающие люди, похлопывали по плечу и говорили, что ещё повезло. Могла она и развалиться, разлететься во все стороны по машинному отделению тысячами больших и маленьких осколков, убивающих людей и приводящих к большим пожарам, гробящим корабли. Понял и речи своего начальника о системе, даже плохой, убедился, что она и плохая работает.
Так и учил старый капитан 3 ранга подчинённого ему зелёного лейтенанта долгими осенними вечерами. Много ещё чего другого было в этой вроде бы простой науке. Всего и не перескажешь. Тот, молодой, повзрослел, уже и перевалили возраст своего начальника, многое понял в жизни. Но науку ту не может до сих пор забыть.


НЕДОРАЗУМЕНИЯ С ВИНТОМ.

Серёга Ярцев, овровский моряк, плечи которого были отягощены погонами с двумя лейтенантскими звёздочками, за каких-то полгода дважды наматывал на винт. И это не было результатом неудачного маневрирования корабля в море: не нарывался он на рыбацкие сети, не было и раздолбайства команды при подаче или выборке швартовных и буксирных концов, опять же постановке или выборки тралов. И вообще не его дело управлять кораблём. И не только по возрасту и званию. На его погонах кроме лейтенантских звёзд ещё серебрились полным запретом на управление кораблём скрещенные молотки, они же определяли и меру его удалённости от ручек машинных телеграфов в настоящем и будущем. Вообще-то он рядом с телеграфом, но только его руки не задают ход, а только репетуют понимание команды и потом её исполняют. Механик он, командир электромеханической боевой части морского тральщика. Лейтенант минус инженер, как говорят на флоте, имея в виду написание механического звания, лейтенант – инженер. До командирского мостика ему как до Луны. Уже потому, что руки грязные и не приведи господь те рукоятки телеграфов запачкать, да и соляркой за версту от него воняет. И никогда уже руки те не отмыть ему, и запаха соляра никаким там одеколоном не вытравить. Так что на другой винт он наматывал. На свой. Думаю всем всё здесь понятно. Если не очень, то можно добавить – наматывал на своё мужское начало или конец. Ну, как кому удобнее для восприятия. Да, наматывал это самое. Ну, для некоторых это обычный насморк гусарский, для других травма бытовая, а может быть и трудовая, для медиков точно обычная гонорея. В общем, по-простому говоря, триппер, мать его. Первый раз сам себе намотал, во второй раз ему намотали. И оба раза не снимая штанов, виртуально так сказать. Наяву же ни разу не капало, резей там разных не было.
Жизнь так устроена, что к каждому событию надо прийти, что-то сотворить по дороге, чего-то возжелать, оказаться в определённом месте и в определённое время, и все обстоятельства должны сложиться соответствующим образом. В общем, всему предшествует дорога. Дорога к первому виртуальному недоразумению с Серёгиным винтом была тяжёлой, потребовавшей больших физических усилий и нервного напряжения. О ней, о дороге сначала. Что там венерическое недоразумение. Процесс то короткий: вставил и всё готов, получи своё.
Январь… 13-е… Да к тому же ещё и пятница. Ну, разве при таком сочетании в календаре нормальные моряки в море выходят? Но атеистам и материалистам флотским из числа разных там планировщиков боевой и прочих подготовок, оперативной службы флотилии всё это по барабану. По утру, почти сразу после подъёма флага дали команду сниматься из Абрека и следовать во Владивосток, становиться к 33-му причалу в Роге. Там их ждут… Сыграли приготовление, приготовились, запустились и снялись. Дело то совсем обычное. Пошли более длинной дорогой. Западный проход был забит льдом. В Восточном же было по большому счёту чисто. В Уссурийском заливе то же лёд. Тем не менее, в общем и целом, он, разреженный, движение корабля не затруднял. Часа за четыре дошли до входа в Босфор Восточный. Как положено, легли на входные Шкотовские створы, повысили свою боевую готовность за 30 кабельтов от линии Скрыплёв – Басаргина, сыграв учебную тревогу, и вроде бы как приготовили корабль к плаванию в узкости. Именно вроде бы, во всяком случае, так показали все последующие события. Где-то на траверзе Патрокла упёрлись в сплочённый лёд, хоть и шли по проторенному ранее другими кораблями пути, своеобразному каналу. И началось… Началось всё у штурмана. Обнулился лаг. Всё до остервенения просто: забыли поднять трубку лага. Льды Уссурийского забывчивость простили, льды же Босфора нет. И смотреть не надо, и к маме ходить тоже: трубка погнута как турецкая сабля и точно в сторону кормы. Так что на корабельном «спидометре» дырка в обрамлении бублика. Нуль… Штурман прикрывал своим телом от командирских глаз обнулившейся указатель лага. Хотя ему больше хотелось спуститься в яму гиропоста, нацедить кружку крови штурманского электрика и грохнуть её, не иначе как залпом, для снятия вдруг возникшего стресса. Достаточно крупное тело штурмана указатель лага всё-таки прикрыть не смогло. Его электрик сам вылез на связь по «Каштану» с ходовой рубкой и громко, с детской непосредственностью пожаловался на работу лага. И это было только начало. Командир всё понял в момент, но не успел он высказать всё, что он думает о штурмане и его охломанах, как начали гаснуть лампы освещения, сопровождаемые характерным затухающим звуком останавливающегося дизельгенератора. Корабль обесточился. Без команды, без предупреждения. Ну что может быть более неприятного на ходу… Погасли лампы индикации различных приборов и устройств. На указателях положения пера руля, лопастей винтов выпали бленкеры отсутствия питания, стрелки застыли в своём прежнем положении, уже не соответствующем истинным. Встал насос рулевой машины: перья рулей, уже не удерживаемые гидравликой, уехали от диаметрали в удобную для себя сторону. Встали насосы ВРШ: с падением давления в системе лопасти винтов на инерции переднего хода через своё нулевое положение ушли в положение полного заднего хода. Главные двигатели этот реверанс лопастей винтов сопровождали сначала облегчённым вздохом уменьшаемой нагрузки, потом, с приходом лопастей на упор заднего хода, натужным рёвом и чёрным дымом из фальштрубы от перегрузки. И главное: обесточена связь. Всё. Командир оцепенел, вспотел, лицо налилось кровью. В руке микрофон замолкшего «Каштана». Управление потеряно. Без руля и без ветрил. Дерьмо в проруби, в прямом смысле слова. Слава богу, лёд держит, а то нарезали бы циркуляционные круги по Босфору с заклиненным рулём на заднем ходу на глазах оперативной и рейдовой службы конкурирующей островной бригады ОВРа. Беспомощность других им в удовольствие. Замолкли и остановленные главные двигатели. Штурман же вышел из оцепенения, в которое совсем недавно ввёл его командир своими тирадами по угробленной трубке лага. Произошедшее заставило его о трубке забыть напрочь: вылетел из меридиана гирокомпас, вылетели локация и средства связи. Надо заметить все эти хитроумные порождения научно-технического прогресса не любят такого резкого снятия питания. Вот с одной стороны человечество делает всё, чтобы облегчить свою жизнь и труд. А в итоге порождает только новые проблемы для себя и причины всяких нервных стрессов. Не было бы всего этого: двигателей, автоматики, средств связи, локации и всего прочего, - глядишь и на корабле всё было бы спокойно. Но вот уже запущен другой дизельгенератор, уже поднимают его обороты, вот уже принята на генератор нагрузка. Засветились лампы освещения, индикации колонок управления рулём, ВРШ, стрелки указателей перьев рулей, лопастей винтов показали истинное их положение. И главное – засветились лампы «Каштана». Управление в руках командира. Микрофон у командирского рта. И рычащее по всему кораблю: «Механику наверх».
И это было всё ещё началом… Серёга не успел добежать до ходовой рубки, как корабль снова обесточился. И всё опять очень просто и понятно, в том числе и лейтенанту-механику, уже не карасю абсолютному, всё-таки второй год на флоте, уже кое-что знающему и понимающему. Во льдах приёмные кингстоны и фильтры забортной воды забивались ледяной шугой, оставляя дизеля без охлаждения. Температура охлаждающей воды лезла вверх к своему кипящему пределу, вахтенным приходилось останавливать машины, чтобы их просто не угробить. Понял механик и разобрался с этим в один момент, да что толку. Котёл запустили. Давление подняли достаточно быстро, не успел он ещё после утреннего ввода на прогревание машин остыть. Попытались дать пар на продувку кингстонов. Куда там: клапана на системе закисли на смерть, похоже открывались они только при приёмке корабля от судостроительного завода, при рождении то есть. Упирались, пытаясь открыть, до тех пор, пока не свернули подводящие пар трубы, благо они совсем не большого диаметра. Подали воду на промывку кингстонов от пожарной магистрали. В итоге в машинных отделениях устроили большой фонтан. На дюритах системы не оказалось обжимок. Их давно, вроде бы как совсем не нужные, растащили трюмные и мотористы на свои нужды, поставив на системы, используемые постоянно. Не плавали толком во льдах, системами продувки и промывки кингстонов не пользовались, не предусмотрели, запустили. Всё дальнейшее превратилось в один бесконечный ужас. Без добра с верху, не прося даже и разрешения на это, беспрестанно прыгали с одного дизельгенератора на другой, стараясь не допустить полного обестачивания корабля, да не всегда получалось. То упирались двумя главными машинами, то одной, то останавливались без хода. Не останавливаясь стучали компрессора, пополняя запасы пускового воздуха, работали пожарные насосы, подавая воду на эжекторы, которые в свою очередь выбрасывали из трюмов машинных отделений буроватую воду с примесями топлива и масла, загрязняя относительно чистый лёд и тем самым чётко обозначая курс корабля.
В ходовой рубке рвал и метал командир, между делом управляя кораблём. Лёд в пробитом ранее канале смёрзся. Корабль упирался, тужился, пытаясь преодолеть заторы, потом давал задний ход, разгонялся и снова бросался на лёд. И всё это при том, что периодически останавливались главные машины. Командир обливался потом, ревел как загнанный бизон в микрофон «Каштана». Топал ногами. Матерился и плевался. Народ, населяющий по расписанию ходовую рубку, еле успевал уворачиваться от брызг фонтана командирских слюней. Командир стал проницательным и внимательным, замечая грязь в рубке, на приборах и устройствах, робах вахтенных, их неаккуратные причёски и щетину на лицах. В основном страдали бойцы, стоящие вахту на руле и ВРШ. Не отойти им и не скрыться. Остальные попрятались в щелях ходовой рубки, морозили сопли на пронизывающем ветру на мостике. Штурман то же на крыле мостика. Он при деле. Постоянно берёт пеленга на створы, мысы, определяя место, хотя кораблю из колеи, в которую он попал, не выйти, лёд не даст. Помощник командира ушёл вниз вроде бы как разбираться с не выходящим на связь механиком. По «Каштану» вниз в адрес электромеханической банды с Серёгой Ярцевым во главе летели проклятия, поминались родственники до пятого колена включительно. Особенно часто упоминалась их мать. Командир громко жалел Родину, которой нужны герои, тогда как она, нет оно, женское место, рожает исключительно дураков. Да и не женское место даже, задница рожает. В бога, мать, Христа, чёрта и всех святых. И опять упоминание о матери. Обещались кары небесные, реальные же круче времён инквизиции. Отрывались существующие мужские гениталии, они же рубились на пятаки, несуществующие женские выворачивались исключительно наружу и наизнанку. Обещалось мужеложество в особо жестокой форме, по самое некуда, через канифас-блок. Вместо сходов, отпусков, увольнений обещалась французская любовь, тоже в очень жесткой форме. Все умоются слезьми, будут сгноены в трюмах. В потоке всех этих эпитетов, синонимов, антонимов самые мягкие, пожалуй, были только штопаные контрацептивные средства… Всё это воспринимал сидящий в Посту энергетики и живучести старшина команды электриков, месяца два назад пришедший на корабль из школы техников. Приобщался он вот таким образом к суровой флотской действительности. Те же, которым предназначались все эти проклятия, угрозы, ругань, не слышали этого. Вся механическая орава ублюдков, рождённых не женским местом, штопаных контрацептов со своим главным штопаным контрацептом, Серёгой Ярцевым, во главе сидели в трюмах машинных отделений. Они бешено крутили маховики кингстонов, барашки крышек фильтров, то открывая их, то закрывая, летали по машинному отделению, то запуская, то останавливая дизеля. Полезла температура воды на дизеле вверх, начала подходить к температуре кипения, сразу стоп. Кингстон закрывается, отдаётся крышка фильтра, поднимается фильтрующая корзина, набитая шугой, опрокидывается она в трюм. Открывается кингстон, напором воды поднимается оставшаяся в корпусе фильтра шуга, фильтр чист, кингстон закрывается. Корзину на место, крышку тоже, обтянули. Машину на запуск. Вода из трюмов тут же откачивается эжекторами. Паёлы подняты, народ балансирует по обрешетнику. Скользко, грязно. Все мокрые, замёрзшие. Трюмные судорожно ставят дюриты и обжимки на трубы промывки кингстонов от пожарной магистрали. То же мокрые и замёрзшие. Криков уже нет. Молча. Иногда только прозвучит негромкое совсем: «Давай, давай…» Где-то в глубине души осознанная благодарность конструкторам и кораблестроителям за то, что на крышки фильтров поставили именно барашки, а не обычные шпильки с гайками. Тогда бы попрыгали.
Наконец восстановили систему. Дали воду на промывку кингстонов, жить стало легче: кипели гораздо реже, но всё ещё кипели. Тяжёлый лёд, что и говорить. Так, с грехом пополам дошли до Голдобина. А там вошли в канал, пробитый рейсовыми паромами, курсирующими на Русский остров. Пошли дальше веселее. Ошвартовались уже в сумерках без каких-либо осложнений. Привязались за забором 201-й бригады, стоящей на 33-м причале в историческом центре Владивостока. На территории бригады всё культурно, поребрики побелены, стволы деревьев тоже, чистота идеальная. За забором же, где привязался тральщик, мусорные баки с грудами мусора вокруг них и кучи угля. Самое достойное место для овровского корабля, а то своим видом и размерами ещё испортит общую картину стоящих у причала красавцев: Азовских БПК и 1135-х СКРов. 10-12 миль, от Скрыплёва до 33-го шли порядка четырёх часов, когда обычно вместе со швартовкой хватало и часа за глаза. Завершили ледовый переход.
Флотский план был самым бессовестным образом нарушен и поломан. Корабль спешил к 33-му причалу, чтобы отдаться флотской комиссии на предмет проверки готовности к длительному вояжу в далёкие тёплые моря. Видит бог, повезло кораблю, что так долго шли. Не дождались его проверяющие. А то бы истомившись в долгом ожидании все эти представители самых вышестоящих, вышесидящих, вышележащих штабов и управлений поставили бы всех в позу бегущих египтян и вставили бы с особым остервенением по самое некуда, вывернули бы всё наизнанку. Ещё бы, срывались и их личные планы. Явно в их рабочих кабинетах уже был и спирт разведён по случаю окончания рабочей недели.
Подали сходню. Командир, матерясь, сошёл с борта корабля. Пошёл звонить оперативному дежурному флотилии, чтобы получить однозначно втык за срыв флотского плана, уточнить ближайшие задачи. Вернулся достаточно скоро, уже несколько успокоившись и повеселев. Проверку перенесли на понедельник. До обеда политзанятия, дело это святое, значит, точно появятся только после обеда. Есть время привести корабль в порядок. Командир снял пережитый стресс половиной стакана неразведённого спирта. Кто сказал, что нервные клетки не восстанавливаются? Не верьте. Полстакана спирта внутрь и всё нормально. Пожалуйста, командир подобрел. Убивать никого не стал. Дал народу добро отдыхать до утра. Всем, кроме этих механических штопанных контрацептов. Им, ублюдкам недоделанным и недоношенным, до утра привести всё в порядок и отработать использование технических средств при плавании в ледовых условиях. С утра большая приборка.
А у Серёги Ярцева то же стресс. За время «ледового» перехода столько адреналина выделилось и в организме скопилось, что захлебнуться можно. Да что захлебнуться, даже описаться можно, если хотите, чистейшим адреналином без всяких там побочных фракций и включений. А вот стресс снимать, адреналин накопленный разбодяжить Серёге не чем. Нет у него спирта. Норма, конечно, есть. Да и была она, пожалуй, больше чем в других боевых частях. И служил он на действующем флоте уже по второму году, и доверяли ему абсолютно всё. Если бы была жена, то и её бы доверяли ему, ну так раз в месяц, повезёт – два, не больше. Жизнь такая в ОВРе. Дом – это корабль. А вот спирт не доверяли. Запорет ещё по неопытности это расходное имущество. А стресс снимать, адреналин нейтрализовать надо, при чём срочно. Иначе всё, конец. Полная потеря душевного равновесия от пережитого и жесточайшая депрессия. А город вот он, рядом, только перейти рельсы железнодорожной ветки, идущей вдоль причальной линии Золотого Рога. Он расцвечен огнями фонарей, неоновых вывесок, заполнен звуками и сигналами едущих машин, звонками трамваев. Город предлагал себя, располагал всем необходимым для обретения покоя, избавления от пережитого. И бегать далеко не надо, всё рядом, в радиусе пяти, максимум пятнадцати минут ходьбы. Вон, по правому борту, морской вокзал, а там «Волна». Сегодня пятница, значит, там девочки из варьете ножками машут в полный рост. Вон и центральная площадь Владивостока. Отсюда видно мужика в будёновке, со знаменем в одной руке, горном или трубой в другой, устремившего свой взгляд в море. Вот сейчас трубу поднимет и просигналит что-нибудь призывное. Есть ему к чему призывать: от него в радиусе кабельтова, от силы полутора и «Золотой Рог», и «Челюскин», и «Арагви». Подальше «Приморье», «Владивосток», «Коралл», «Океан». До остальных, типа «Зеркалов» и «Горизонта» дальше, но всё относительно. Есть где развернуться. И времени то всего около 19 часов. Эх, в «Рога» бы сейчас! И нужно для этого всего-то немного: найти повод слинять с корабля. Просить добро бесполезно, кроме рёва с поминанием матери в ответ ничего другого не услышишь. Здесь всё ясно. Серёга не долго думал. «Повод», конечно, был найден…
Личный ординарец механика, по совместительству ещё приборщик каюты и личная прачка, машинист трюмный, старший матрос Сазонов Иван, которому доверялось многое, разве что не доверялась стирка механических носков и трусов, глажка брюк и рубашек, сошёл с борта корабля с двумя скатками рукавов для приёма воды. Подсоединил рукава. Между делом отловил пробегавшего здесь матроса. За полпачки «Примы» в качестве аванса, значка специалиста 3 класса под расчёт назначил его рассыльным дежурного по 201-й бригаде, натянув ему на рукав шинели взятую на корабле повязку «рцы». Проинструктировал назначенного им рассыльного, заставил его заучить наизусть нужное приказание вышестоящего начальника, отправил его на свой корабль для передачи команды. Приказание следовало довести не посредственно до командования корабля…
«Рассыльный» добросовестно отработал гонорар. Командир, правда, уже никого не принимал, его на борту уже «не было». Только за дверями его каюты было слышно, как он вместе с замом совершенствует корабельную организацию, творит новые тактические приёмы по использованию кораблей, оружия, внедряет, потакая собеседнику, новые формы партийно-политической работы. Всё ясно, на флоте все одинаковы, за столом что лейтенант, что адмирал первую стопку по поводу, вторую исключительно за дам, третью строго за тех кто в море, и всё, дальше только о ней родной, службе флотской. «Рассыльный» передал приказание помощнику командира корабля: «Командиру БЧ-5 МТ-737 немедленно прибыть на БПК «Октябрьский» на совещание под руководством заместителя Технического управления флота капитана 1 ранга Баклашёва». Расчёт был верен. Зама начальника Техупра на флоте знали и уважали все, включая и самого Командующего флотом, в полемике с которым он мог употреблять нецензурщину не прощаемую другим. Большая часть флота ещё и просто опасалась его. Серёга минут за пять-десять до доведения до командования корабля столь неожиданного, позднего и совсем несвоевременного приказания вышестоящего начальника был уже готов исполнить его беспрекословно, точно и в срок. Он чисто выбрит, сверкают его голове ещё не просохшие, чисто вымытые волосы, грязь из под ногтей после аврала в машинных отделениях выбрана щёткой. Одет: отутюженные брюки первого срока, разумеется, по тогдашней флотской моде, расклешённые, неуставные туфли. На нём уже ещё не затасканная повседневная тужурка с целой, нерасползшейся ещё от пота и времени, подкладкой. На тужурке вместо уставных, анодированных, медные пуговицы, надраенные Сазоновым так, что слепят своим ослепительным блеском. На рукавах тужурки плавсоставовскими нашивки, по своей длине чуть ли не в два раза больше уставных, на погонах гранённые латунные звёздочки, мельхиоровые, старого образца молотки, по «годковски» потускневшие за полтора года, проведённые Серёгой на флоте. Ослепительно белая рубашка с запонками, неуставная, с длинными косичками воротника по тогдашней моде, чёрный шёлковый галстук, завязанный широким узлом, чёрный, из того же материала, что и брюки с тужуркой, жилет. Купеческой цепочки от карманных часов на жилете нет. Часы у него не карманные, а наручные. Да ещё какие! «Океан». Хронограф, тут тебе и секундомер, и телеметрическая шкала, а главное ещё гравировка на крышке, представляющая собой штурвал со звездой на веретене якоря, вокруг надпись «командирские ВМФ». Такие часы положены только командирам соединений и кораблей 1 ранга, выдаются гидрографией только им. Корабельный штурман, причислил к таковым и механика-лейтенанта, после того как тот затрахал его своими просьбами и детским нытьём: хочу и всё, дай, - организовав их добычу. На всю бригаду таких часов только двое, у комбрига, капитана 1 ранга, и Серёги, лейтенанта. Комбригу флагманский штурман получил и выдал, Серёга корабельный штурман купил на его деньги и выдал. Не дешёвые часы по тем временам, 120 рублей, почти половина месячного лейтенантского жалованья. На металлическом браслете часов выгравлено - novigare necesse est, vivere non est necesse – плавать по морю необходимо, жить не так уж необходимо. Уже в шинели, застёгнутой на все пуговицы, и с наглухо замотанной шарфом шеей, дабы не просматривалась белая рубашка. Каракулевого воротника на шинель и каракулевой шапки механик ещё не приобрёл. Всё впереди, жизнь на флоте обещает быть долгой. Старшина команды, командиры отделений проинструктированы. Одно слово готов.
- Механик, - стукнул в переборку каюты помощник, - зайди.
Ждать помощнику не пришлось, как это бывало обычно. Механик уже стоял под дверью каюты помощника и тут же откликнулся на его стук своим стуком в дверь каюты.
- Слушаю, Владимир Александрович, - выпалил Серёга.
- Давай быстро дуй на «Октябрьский», - озадаченный срочностью приказания совсем не последнего человека на флоте, тоном, не терпящим возражений, проговорил помощник, - тебя Баклашёв вызывает на какое-то совещание.
- А кто такой Баклашёв, Владимир Александрович, - начал изображать непонимание механик.
- Кто, кто? Хрен в пальто. Ты что заместителя начальника своего Технического управления не знаешь? – назидательно бросил помощник.
- Владимир Александрович, какое на хрен совещание! Ему что, делать нечего? Время то уже сколько? Тут на корабле дел невпроворот, - начал возмущаться механик, разводя руками, рисуя на лице самое искреннее неудовольствие - командир завтра мне …, (в общем мошонку с содержимым), оторвёт, если сопли сегодняшние до утра не уберу.
- Чего ты тут развонялся. Получил приказание, исполняй! Я что ли это совещание придумал, - прекращал пререкания помощник, - Давай прыжками. Вернёшься, доложишь, что он там говорил.
- Понял! Есть!!! – возмущённо прокричал механик.
Выскочил из каюты, снял с лица печать озабоченности и возмущения, удовлетворённо улыбнулся и весело застучал каблуками своих парадных туфлей по палубе, направляясь на выход с корабля.
Серёга сбежал с трапа. На секунду остановился. Несколько раз глубоко, всей грудью вздохнул. Повёл плечами, расправил их. Свобода. Гуляй. И вот он уже за забором. К кпп 201-й бригады направо, но ему туда не надо. Перепрыгнул рельсы железнодорожной ветки. Взбежал по трапу на центральную городскую площадь. Вот он город во всём своём великолепии. За спиной прозвучали отбитые на кораблях склянки. Посчитал. Семь, значит половина восьмого, всё нормально. Быстрым шагом преодолел площадь. Проходя мимо одной из скульптурных композиций памятника Борцам за власть Советов, на секунду задержал внимание на фигуре молодого сучанского партизана в заломленном на затылок картузе, положившим левую руку на щиток пулемёта, правую – на гармонь. Сейчас вот он, бронзовый, возьмёт гармошку в руки, растянет её меха, резанёт залихвастское «Яблочко». От этой мысли настроение поднялось, но в пляс Серёга пускаться не стал, а только подпрыгнул, пару раз топнул, пару раз шаркнул подошвами своих туфель и ускорил шаг. Он перешёл на противоположную сторону Ленинской, дошёл до угла 25-го Октября. Преодолел последние сто шагов, и вот они, двери ресторана «Золотой Рог». Мест нет, дверь закрыта. Трояк швейцару. Он благодарен. Шинель в гардероб. Прыжками по лестнице вверх. И вот перед ним он, зал ресторана. Серёга замер на входе.
Полумрак зала ресторана ярче тысячи солнц. Мелодия песни «Эх, Одесса» приятнее мелодий лучших симфоний, рождённых великими композиторами. Звуки гитар, саксофонов, труб и грохот барабанов милее звучания классических инструментов, сотворённых руками лучших мастеров мира. Душа желала и вежливо просила шампанского и ананасов. Организм, крепко стоящего на земле Серёги, в отличии парящей где-то, нематериальной души, которую не пощупать, не понюхать, не просил, а настойчиво требовал гораздо меньшего: всего лишь водки и салата из кальмара со сметаной. В прочем сошла бы и корочка хлеба. Тужурка расстегнута, одна пола отброшена для демонстрации жилета. Орлиный взор по залу. Вроде бы мелочь, 170-ти без сантиметра нет, постоянный обитатель шкентеля училищной роты, но всё равно – орёл. Серёга набрал полную грудь воздуха, приподнял плечи, хлопнул негромко ладонями, сцепил их и потёр. При этом дрожь прошла по всему Серёгиному телу. Потирая руки, поводя плечами, всем своим видом показывая свой восторг и желание эх гульнуть, он прошёл в зал.
Место нашлось быстро. Серёга познакомился с соседями по столу. Все свои, флотские, с бригады десантных кораблей, базирующейся на Русский остров, нашлись и общие знакомые. Графинчик водки на столе, дежурный салат из кальмара со сметаной то же. Мясо по капитански, одно из лучших блюд «Рогов», заказано. Принято первая стопка, вторая. Потеплело, совсем недавние неприятности почти совсем улетучились. На душе захорошело, внутри всё начинало петь. Почти полная идиллия, душевный комфорт и равновесие. И вот уже Серёгины глаз забегали по залу в поисках соответствующего объекта для съёма, знака того, по негласно принятым флотским законам, что вечер удался в полной мере.
Грохотала музыка. На металлическом листе перед оркестровой сценой бурно отплясывал уже изрядно подогретый народ. Серёгино внимание привлекла одна из танцующих дам. Впрочем не только его. Неопределённого возраста дама, достаточно прилично одетая, с глубочайшим декольте выделывала невообразимые па. Руки, ноги, а вместе с ними бёдра, грудь, распущенные, длинные волосы рисовали в пространстве что-то невообразимое. Тут были окружности и эллипсы, параболы и синусоиды, всякие там лекальные линии. Бёдра раскачивались и крутились, таз прогибался во всех немыслимых направлениях, распущенные волосы то летали вокруг головы, даже иногда касались пола, подметая его. Экспрессия её танца была запредельна. Народ даже подвинулся как-то, давая простор её безудержному сольному танцу, признавая в ней приму сегодняшней танцевальной программы. Явно такому темпераменту сопутствовало изрядное количество влитой внутрь дамского организма водки. Ну вот музыка смолкла, оркестр ушёл на перерыв, танцующие устремились к своим столам. Та танцовщица тоже пропала из вида.
За столом разговаривали, рассказывали всякие истории и анекдоты, смеялись, пили, ели. Серёге приспичило пойти в туалет. Пошёл. Сделал своё дело, помыл руки. Собрался уже выходить, как двери туалета распахнулись, и туда ввалилась та самая танцовщица. Встала перед Серёгой, покачиваясь, с прищуром начала внимательно вглядываться в его лицо. Потом её лицо расплылось в пьяной улыбке, усиленно вихляя бёдрами и вытягивая руки, она сделала шаг и подошла вплотную к Серёге.
- Лий-ти-на-нт, - растягивая слово, прерываемая икотой проговорила она, опуская руки на Серёгины плечи.
- Надо же, в званиях разбирается, - вяло про себя подумал Серёга, озираясь по сторонам в поисках путей отхода.
- Ми-ха-ник, - всё также, растягивая и с икотой, похлопывая уже Серёгу по плечам, продолжала она.
- Японский городовой, какая осведомлённость, - отметил опять же про себя наш механик, всё ещё не придумав каким образом от неё отвязаться.
- Пад-вод-ник, - продолжала та, всё ещё похлопывая его по плечам.
- С чего взяла, - думал Серёга, но возражать не стал.
Пусть подводник, только отвязалась бы побыстрее. Краска уже заливало Серёгино лицо. Вот не отстанет, придётся из гальюна выползать с этой пьяной дурой на виду всего зала. На хрена она вообще нужна. Кондиции, когда все женщины, не взирая на рост, вес, ширину бедер, высоту груди, цвет и длину волос, выражение лица, наличие и качество зубов и подобное тому, красавицы, Серёга Ярцев ещё не достиг. Был ещё и в состоянии оценить её возраст как возраст, до которого нормальные женщины не доживают.
- Поехали ко мне, - проговорила дама, уже прижимаясь всей своей достаточно объёмной грудью, без икоты и прежней растянутости в словах, изображая в глазах истому.
Серёга, поражённый такой беспардонностью, снял со своих плеч её руки, слегка отодвинул.
- А зачем, - задал он совсем по-детски глупый вопрос.
- Как это зачем? Е… (ну вот только сейчас найден этому слово приличный синоним, произносимый даже с экранов ТВ – трахаться), - просто сказала она.
Серёга опешил от такого предложения. И от того, что его небольшой жизненный опыт говорил, что для достижения этого надо как-то девушку охмурить, завести и подобное тому, поя шампанским и рассыпаясь в комплиментах, а уж потом всё остальное, если хотите главное. А тут всё просто, раз и на матрац. И от того, что кондиции соответствующей он ещё не достиг, и ещё не все вокруг красавицы. Ну как же отделаться от неё? Стрельнуло…
- Извините, уважаемая, - начал Серёга, - А мы с Вами не встречались на Ленинской 131 недавно, - улыбаясь от удовлетворения найденным решением, закончил он.
Месяца четыре назад корабль заскакивал в один из Владивостокских судоремонтных заводов. Тогда Серёга со своими матросами шарахался по Ленинской в поисках тетрадей для занятий. Матросов же интересовали магнитофонные кассеты. Тогда и обратил внимание, что рядом с книжным магазином «Факел», что между Дальзаводской и Авангардом, есть венерический диспансер. И номер дома отложился в памяти.
- Да? – дама умолкла, у неё округлились глаза, показалось, что даже протрезвела. Но думала не долго.
- Брось ты. Всё нормально, - зачастила она, - да это триппер был. Всё курс лечения прошла, анализы сдала. Ещё неделю назад справку получила. Она дома, приедем туда, я тебе её покажу. Поехали, лейтенант! А ты сам то вылечился?
- Не верю тебе, уважаемая. Ищи другого дурака, - бросил Серёга и решительно обогнул стоящую на его пути жрицу любви.
Она, уличённая в заразной болезни, опасаясь рецидива, так как не знала, если у этого орла справка об излечении, уже не удерживала Серёгу. Своё венерическое недоразумение, так неожиданно намотанное самому себе, Серёга лечил водкой, закусывая мясом по капитански, а через некоторое время и вообще о нём забыл.
С «совещания, проведённого заместителем начальника Технического управления флота» он вернулся во втором часу ночи. Организовать проведение совещания до утра не удалось Серёге. Хотелось и очень, да вот не склеилось и не снялось. Да он особо и не растраивался. Всё сложилось и без этого: и душу отвёл, и посмеялся, и отдохнул по человечески. Помощник спал. Решил механик его не беспокоить и доклад по совещанию перенести на утро.
И опять была дорога. Долгая. И по расстоянию. И по времени, которое было затрачено на её преодоление. Дорога до определённого места, сложения соответствующим образом обстоятельств очерёдного наматывания на винт лейтенанта Серёги Ярцева изобиловала многим интересным, опять же потребовавшей немалых физических усилий и нервного напряжения.
Движение к очередному недоразумению с Серёгиным винтом было начато на рассвете второго февральского дня. Уходили далеко и надолго, с серьёзными задачами. Ни одни, а в составе целого отряда. В общем, на боевую службу. Без оркестра и митингов с напутственными речами. В те, уже достаточно далёкие времена, для флота подобные предприятия были обычным делом. Теперь всё изменилось: митинги, оркестры, высшее флотское командование, служители культа, освящающие окраплением святой водой пусковые ракетные и артиллерийские установки, торпедные аппараты, средства связи и управления, турбины и дизеля. Последнее не всегда помогает. На памяти как-то освящённые турбины на двух БПК всё-таки сдохли. На одном угробили в хлам турбину винта одного из маршевых двигателей, на другом турбину высокого давления форсажного двигателя. Обязательное освещение всего этого в средствах массовой информации. И всё с превосходящим пафосом: поход беспрецедентный, впервые, ну и прочая мура. А было всё очень просто, никакой там беспрецендентности, обычная флотская рутинная жизнь и ничего не переворачивалось в жизни. Угрюмое утро, небо затянутое свинцовыми тучами, пронизывающий ветер. Уже проснувшийся город жил своей обычной жизнью: люди спешили на работу, транспорт двигался по своим маршрутам. Ни кому по большому счёту не было дела, что целый отряд кораблей уходит далеко в море. На пирсах нет среди провожающих жён, детей, родителей, только начальники да и флагмана из штабов. Единственное, что корабли, стоящие и остающиеся здесь у пирса, поднимут на фалах сигнал «Счастливого плавания». Серёгин корабль к местным не относится. Родная база в 180 милях хода от Владивостока. Провожающих только двое: комдив да и минер с одного из кораблей дивизиона, кореш Серёги Ярцева. Корабль готов к даче хода. Сходня уже на борту. Команду командира: «Отдать швартовы», - исполнили комдив с минёром, сбросив огоны швартовных концов с палов причальной стенки. Один сбросил правый конец, другой левый.
- Пошёл шпиль! – разнеслась команда командира по верхней палубе.
Корабль начал медленно отходить от стенки, что бы вернуться к подобной на дальневосточной земле месяцев так через десять. На всё удаляющемся пирсе среди мусорных баков и угольных куч, вместо толпы провожающих жён, детей, друзей, начальников две одиноких, замёрзших на ветру фигуры.
Как только прошли Скрыплёв, командир объявил по трансляции о давно всем известных целях и задачах выхода в море. На мгновение возрадовались: прошли боновые ворота и они, боны, начали капать на счета экипажа. И тут же об этом забыли. Море встретило корабли совсем не радостно: сильным ветром и волной. Всё в такт, чтобы ни кто не забывал о серьёзности предприятия. Двое суток голова-ноги. На камбузе тральщика невозможно было что-либо приготовить. Питались всухомятку: сухари, консервы, таранька. Пережили. На подходе к Корейскому проливу море успокоилось. Потеплело. Сняли шапки, альпаки, телогрейки. Корабль, как в прочем и весь отряд, начал считать потери. С верхних палуб смыты за борт бочки с красками, растворителями, маслами, кислородные и ацетиленовые баллоны, баллоны с бесценным фреоном для холодильных машин, повреждёны шлюпки и барказы, в кают-компаниях и столовых горы битой посуды. И причина не в стихии, а в элементарном раздолбайстве в части доброй морской практики: не закрепили по штормовому. Народ начал вылезать из щелей на свет божий. Надо заметить, что первые два-три дня после выхода в подобные походы, экипажи кораблей, измотанные предпоходовой суетой, бесконечными погрузками, проверками, круглосуточными работами с механизмами, не заканчивающимся устранением замечаний, просто спят. И умные командиры, понимая, что народ просто устал, не дёргают свои экипажи. Так и идут эти первые дни: четыре часа вахты, после этого сон с перерывом на приём пищи. А уж после того как все отоспятся, начинается, как правило, разбор завалов загруженных перед выходом запасных частей, материалов, продовольствия и всякого другого имущества. Тут выясняется, что привезли совсем не то, что просили, сами просили то, что на корабле не нужно и не применимо. Лишнее летит за борт.
Там, дома, зима, холодно. А здесь, по мере движения на юг, солнце пригревает по полной схеме. И вот уже сброшена роба, Форма одежды трусы, голый торс. На построениях: тёмно-синие шорты, куртки с короткими рукавами, с новыми, ещё чистыми нашитыми боевыми номерами, пилотки с длинными бейсбольными козырьками, тропические тапочки с дырочками. Всё ещё новое, не застиранное, не рваное и не замызганное.
Идут первые заправки топливом и водой на ходу. Новые ощущения, новые дела. Реальное познание истории, географии, действительности: Корейский пролив, его Восточный проход, траверз острова Цусима, уменьшили ход, приспустили флаг и опустили на воду венок в память моряков русского флота и одной из величайших его, флота, трагедии, Восточно-Китайское море, краешек Филиппинского, Южно- Китайское, сопровождение боевыми кораблями Японии, Южной Кореи, Китая, непрерывно гудящий в небе американский «Орион». Море необычайной голубизны. И вот уже на карте 3-й градус южной широты, до экватора рукой подать, совсем рядом Сингапур, Маллакский пролив, за ним Индийский океан. Большой сбор… На юте выстроился весь экипаж, за исключением вахты. В середине командование корабля. Командование вооружено: на правом боку у командира и замполита на пассиках висят кобуры с пистолетами, у помощника и штурмана в дополнение к пистолетам на плечах висят автоматы, механик с дрючком для выковыривания хлама из загашников, не доверили ему боевого оружия, наверное, сочли, что у него и так его достаточно. Короткий и жёсткий инструктаж, сопровождаемый похлопыванием кобуры с пистолетом. Всем сидеть по тревоге на боевых постах, носа на верхнюю палубу не высовывать. Вахту нести бдительно. Ход 14 узлов. Не приведи господь, потерять ход и обесточиться. Патроны боевые. Прыгнувшему за борт – пуля или же резкая перекладка на борт руля и рубка винтами на фарш. Народ напряжён. Точно, не шутит командир. Три коротких звонка «Слушайте все», тут же за ним длинный звонок тревоги. На нок мачты взметнулись два флага «Иже». Корабль занял своё место в кильватере отряда и на 14-ти узлах корабль вошёл в Сингапурский пролив. В сущности впервые со времени выхода увидели землю. По левому борту белые небоскрёбы Сингапура. Необычайно сочная зелень растительности. Белоснежные надстройки и корпуса танкеров и сухогрузов. Там, в Сингапуре, много интересного, совсем другая жизнь, но нас туда просто не пускают. Шли бы как люди, ещё туда-сюда, а тут на «танках». Образовался эскорт из боевых катеров, белых моторных яхт, вертолётов в небе. На яхтах, вертолётах видны репортёры с снабжёнными «метровыми» объективами фотоаппаратами в руках. Параллельным курсом отряду шёл выскочивший откуда-то фрегат под английским флагом. Опознали по бортовому номеру. «Шеффилд», через два с небольшим года он уйдёт у Фолклендов на грунт, поражённый ракетами аргентинских штурмовиков. На верхней палубе весь свободный от вахты экипаж. Офицеры в белоснежных шортах и рубашках, матросы в чёрных шортах и серых футболках. У нас: на крыле мостика командир с помощником, сигнальщик, на юте – зам с минёром, и больше не души. Командир то же человек. И вот дана команда понемногу выпускать на верхнюю палубу матросов. Им то же надо посмотреть на экзотику. Требование только одно: никаких трусов и обнажённых торсов, строго по тропической форме и прикрытой головой.
За кормой Сингапур. Вошли в Маллакский пролив. Почему то не помянули там, как было в Корейском проливе, погибший в этих местах крейсер «Жемчуг». Проливы преодолели благополучно, хода не теряли, держали назначенные 14 узлов, не обестачивались. Вышли на просторы Индийского океана. Новая география, новые впечатления. И вот брошен якорь у острова Сокотра. На часах время московское, в прочем и московский же почтовый адрес: Москва-400, почтовый ящик. Кто-то говорил, что чьи то родители собрались посетить своего сына, радуясь тому, что не надо для этого ехать на Дальний Восток и тратить большие деньги на билеты, он вот совсем рядом оказался, перевели за хорошую службу, наверное. Не нашли они его. По большому счёту мирная, размеренная жизнь, сложившаяся на переходе кончилась. На борт прибыл штаб 8-й оперативной эскадры. Все построены, выравнены, отпущенные на переход офицерами и мичманами бороды сбриты, всем вставлено, всё и у всех вывернуто. Резюме одно: всё плохо, недоумевают, что за корабль флот прислал сюда им для службы. Но они, штаб эскадры приведут всё в надлежащее состояние. Всё банально до безобразия, ответственности то никакой: корабль всегда приходит плохой, потом из него силами штаба эскадры делается хороший, а если «остаётся» плохим, то опять же флот виноват, такой прислали, эскадра ни при чём. Всё, организационный период на пять дней, затем повторная проверка. Что ж, служба есть служба, корабль и его экипаж начали организовываться.
«Организовались»… Пошла работа. Остров Перим в Баб-эль-Мандебском проливе, точка якорной стоянки, ежедневный подсчёт проходящих мимо судов и кораблей. На карандаш государственная принадлежность, наименование, если удастся сигнальщикам прочитать, ориентировочный тоннаж, характер груза, направление движения. По истечению суток соответствующее донесение уходило нужным адресатам. Переход на север, в Аравийское море. Персидский залив. Встали на якорь на входе в него, в Ормузском проливе. Задача та же. Справочная тетрадь сигнальщиков с рисунками пароходных труб разбухла до солидных размеров, многократно перекрыв выданную по линии разведки справочную информацию. И глаз они набили, с ходу по трубам определяя национальную принадлежность пароходов. Остров Дахлак, сопровождение до него по Красному морю и, после межпоходового ремонта и отдыха, обратно подводных лодок до точки, где они погружались и уходили в районы, известные богу и вышестоящему командованию, или всплывали, отработав свою автономность. Новые впечатления и познания мира. Встречи в море с боевыми кораблями Америки, Англии, Франции, даже Германии. Тогда был период обострения отношений Америки с Ираном, скинувшим своего шаха и пошедшим в ином, не предписанном Штатами направлении, и кораблей в этих районах было как грязи. Цивилизованный, демократический мир грозил Ирану своими кулаками, пустить же их в ход тогда так и не решился. И всё это только потому, что в мире существовал элементарный противовес в лице несуществующего ныне государства. Встречи были корректны, с нормальными приветствиями в соответствии с морским церемониалом. Только как-то раз французы были очень уж бесцеремонны: пересекли курс перед самым носом подводной лодки, идущей в кильватер за кораблём охранения. Слышали бы они, что о них тогда говорил командир в дополнение к поднятым по международному своду сигналов флагов. Деловые заходы: Аден, Ходейда, Джибути, Массауа. Местная валюта на руки, колониальные подарки. В редкие минуты отдыха купание, когда вода совсем не освежает, так как её температура под +35, необычайный подводный мир с кораллами, рыбами всевозможных расцветок, одно слово аквариум. Все до черна загоревшие, за исключением разве что только бойцов БЧ-5. У них вахты исключительно внутри корабля, между вахтами – нескончаемая работа. Уже как-то приспособились к дикой жаре, постоянной экономии воды, пресная только в кружке почистить зубы, всё остальное моется забортной. Душа отводится только при заправках, да редких дождях, когда на верхней палубе устраивается глобальная помывка экипажа. Тропическая форма, когда-то совсем новая, тёмно-синяя, застирана до слабой голубизны, местами разорвана и грубо зашита, в пятнах топлива, масла, тавота. Вместо тропических тапочек, разлетевшихся вдрызг от пота, того же топлива, у большинства самодельные шлёпанцы из резины, с ремешками из всяких подручных средств. Всё складывалось достаточно успешно. Срывов в выполнении задач не было. Постоянное выполнение задач в море, сплотило экипаж, сложилась хорошая организация службы. Возникавшие поломки механизмов, оборудования спокойно, без всякого надрыва устранялись своими силами. И главное: с постоянно действующими механизмами, многосуточными переходами неуклонно рос уровень подготовленности как офицеров с мичманами, так и матросов в кораблевождении, эксплуатации, ремонтах. В этом, наряду со всеми остальными целями и задачами, ценность боевых служб. Обретаемый в этих районах опыт не сравним с опытом тех же плаваний в своих районах.
Выпала на долю тральщика и задача по слежению на севере Аравийского моря за американскими авианосцами. Из более чем 10 месяцев пребывания на службе на это дело ушло верных месяца полтора. Ситуация на эскадре сложилась таким образом, что, наверное, просто некого было больше из надводных кораблей посылать на слежение. БПК «Октябрьский» безнадёжно засолил главные котлы и, в основном, отстаивался на якоре в районе Сокотры. Серёгины мотористы переименовали его в БПК «Хилый». И когда на параллельных курсах обходили его, движущегося на пяти узлах, чадящего чёрным дымом, они вылезали на верхнюю палубу в своих рваных трусах, свистели в четыре пальца, орали – Хилый, Москва-Воронеж, показывали руками неприличные жесты, обозначающие невозможность обгона. СКР «Пылкий» переживал гибель командира трюмной группы, так нелепо погибшего от электротравмы при работе с вспомогательным котлом. Коснулся голой грудью клемм сигнальной лампы. СКР «Сторожевой» был занят более важным делом, уйдя в компании с БДК «Вилков» с официальным визитом на Маврикий. Крейсер «Фокин» стоял в ожидании команды возвращаться домой. «БДК «Рогов» то же собирался домой. На нём царило уныние и растерянность. Добрая часть начальников готовилась к снятию со своих должностей. Угробили одну из турбин, меняли тут же на Дахлаке. А тут ещё потеряли матроса. Опять же нелепо погибшего от той же электротравмы. Поленился сходить за ключом для приведения в движение выключателя контроллера одной из грузовых лебёдок. Попытался провернуть кулачковый вал обычной отвёрткой, которая естественно сорвалась, и он въехал всем телом в нутро контроллера, находившегося под питанием. Тело того матроса, зашитое в парусину, с привязанной балластиной к ногам, было предано морю недалеко от Сокотры. СКР «Горделивый» был ещё на переходе из Калининграда. Эсминцу «Скрытному» там делать нечего. К нему нужно привязывать танкер, так как через трое суток хода ему нужно подавать мазут и воду. «Виноградов», тот же тральщик, правда, теперь именуемый СКРом, что добавило офицерам по десятке к должностным окладом, ничем не лучше. Не идти же туда «Тамани» со штабом эскадры на борту. И корабль снабжения «Березину» посылать туда не с руки. Всё решено - тральщик 737-й. Не противостоять же авианосцу надо, а так присматривать. Задача простая, как три рубля: вякнуть в эфир, если случится массовый подъём авиации с авианосца. А дальше как бог даст. При таком раскладе, точно одно, в дальнейших флотских или там эскадренных планах тральщик этот значится не будет.
Пошёл корабль. Точного места не было. Но вышли всё-таки на него. Ночью, в пятибальный шторм, при слабой видимости. С рассветом окончательно опознали. Он, родной, бортовой № 69, Эйзенхауэр, Дуайт который, атомный, под своим звёздно-полосатым флагом. Поприветствовали друг друга, при этом «Эйзенхауэр» это сделал первым, пренебрегая своим рангом, и тем самым поставил командира тральщика в неудобное по