Страдные дни Порт-Артура

20 октября 1696 г. при Петре I на Азовском море
начато строительство Военно-Морского Флота
1700-1721гг. во время Северной войны создан Балтийский флот.
1731 г. - создана военно-морская флотилия на Дальнем Востоке
1783 г. – создан Черноморский флот.
1918 г. – ВМФ России расформирован, создан Рабоче-Крестьянский Красный Флот (РККФ)
1937 г. – создана Северная военная флотилия
1946 г. - РККФ официально переименован в Советский ВМФ.
1991 г. - создан ВМФ Российской Федерации

Re: Страдные дни Порт-Артура

Сообщение Ivan65 12 дек 2019, 17:34

284 день войны
5 декабря 1904 года (18 ноября по новому стилю)
ПОМНИ ВОЙНУ

В 7 часов утра +6,5° по Реомюру, пасмурно.
Слух: будто 3 солдата из Северной армии прибыли ночью на лодке в Голубиную бухту и тотчас сообщили по телефону генералу Стесселю о своем прибытии.

Сообщения с позиции: колонны японской пехоты двигаются к Артуру; вчера было замечено передвижение японцев против Высокой горы. Вчера и сегодня наши батареи стреляли по замеченным войскам неприятеля. Прошлой ночью будто очень удачно взорвали у форта II минную галерею, направленную против работ японцев. Японцы, видимо, заложили тоже заряд — у них получилась детонация, и все обвалилось в их сторону; это застало их врасплох. Занятый ими капонир вновь в наших руках.

Навестил М. Л. в морском госпитале; ему предстоит еще одна операция. Он передал мне, что недавно ушел на миноносце в Чифу доктор Штернберг, вызвавшийся доставить сведения извне. Главная его задача, наверное, состоит в том, чтобы приобрести для Артура перевязочный материал. Он еще не вернулся.

Миноносцу приказано в случае чего взорваться{222}.

И он слышал о гибели будто четырех наших миноносцев. [387]

Удивительно трудно добыть сведения хотя бы только об убитых в бою и умерших от ран офицерах. Редакция «Нового края» печатает начиная с 11 августа чуть ли не ежедневно большое объявление, посредством которого она просит товарищей погибших сообщать редакции необходимые для некрологов материалы, чтобы ими почтить память павших за Отечество печатным словом.

Но, как ни странно, сведений этих не поступает. Казалось бы, в такое время, где каждый из нас может стать в любую минуту жертвой войны, можно бы удосужиться на сообщение этих кратких данных об уже умерших товарищах.

Явление это объясняют двояко: во-первых, будто много офицеров озлоблено на «Новый край» за то, что в статьях военных корреспондентов Купчинского и Ножина, а также и в других случайных статьях и сообщениях будто давались не вполне правдивые сведения о ходе событий и о подвигах — сообщая об одних, умалчивают о других, как будто в этом возможно найти умысел{223}; во-вторых, говорят, будто начальство воспрещает давать какие-либо сведения для газеты.

Сегодня японцы бомбардировали город и гавань недолго. Говорят, что японцы начали на днях бомбардировать Новый город потому, что туда перевозят наши интендантские запасы.

Вернулся из Нового города к 6 часам вечера при чудной погоде. Солнце закатилось уже давно, но на западе багровая вечерняя заря; высоко в зените луна в половинном фазисе. Поэтому сумерки не сгустились, а царил какой-то полусвет. На западе, на фоне яркой вечерней зари резко выделялись Ляоте-шань, Высокая гора и укрепления; севернее контуры гор сливались с небосклоном, на котором редкие облачка. К луне сперва стягивались облака в виде длинных прядей волос, постепенно покрывших ее прозрачной пеленой, в это время вокруг луны образовалось желтовато-красное кольцо, на наружных краях его были слабо заметны и остальные цвета радуги. Заря угасала больше и больше, и получился какой-то фантастически прекрасный полумрак. Вокруг все тихо. Вдруг с батареи Золотой [388] горы вылетает огромный сноп огня, посыпались большие искры, словно от ракеты. Вздымается колоссальный столб дыма, верхушка которого отделяется в виде широкого кольца; раздается выстрел, повторяющийся многократным эхом в окружающих горах. Другой выстрел — та же картина и тот же красивый грохот — и все смолкло. Снаряды поднялись ввысь бесшумно и улетали куда-то вдаль. На позициях засверкали огоньки — затеялась редкая орудийная перестрелка; защелкали и ружья, и пулеметы.

Тотчас забыл про поэзию вечерней тиши и чудных атмосферических явлениях.
Аватара пользователя
Ivan65
 
Сообщения: 575
Зарегистрирован: 13 окт 2008, 15:43

Re: Страдные дни Порт-Артура

Сообщение Ivan65 12 дек 2019, 17:35

285 день войны
6 декабря 1904 года (19 ноября по новому стилю)
ПОМНИ ВОЙНУ

Известие об уходе наместника
В 7 часов утра +1,5° по Реомюру, северный ветер, небо покрыто облаками, но просвечивает и солнце.
Первое известие, полученное мной сегодня: на днях появилась под Артуром японская эскадра в значительных силах, разделилась на две части и ушла, одна часть по направлению к Инкоу, а другая по направлению к Дальнему. Это ставят в связь с движением на Квантуй нашей Северной армии.

Кроме того сообщают, будто купленные в Америке крейсера прибыли во Владивосток и Владивостокский отряд крейсеров вышел с ними в море на новые предприятия. Будто видели наши крейсера вблизи Курильских островов. Не понимаю, чего бы они туда пошли? Разве только для пресечения окончательного расхищения наших котиковых промыслов? Это едва ли уже не поздно. Казалось бы, нам сейчас не до котиков и камчатского бобра.

Второе известие: наместник, адмирал Алексеев отозван в Петербург, а вместо него назначен главнокомандующим сухопутными и морскими силами генерал Куропаткин.

Эта весть встречена двояко — одни радуются перемене главнокомандующего, а другие говорят, что пока радоваться нечему, что одинаково ненормально то, что главнокомандующим сухопутными силами был адмирал, так и то, что сейчас главнокомандующим над морскими силами является сухопутный генерал. [389]

В доме одного знакомого собралось большое общество, заинтересованное этим известием. Тут я встретил людей разного рода оружия, разного положения и возраста. Зашедший случайно весьма почтенный штаб-офицер узнал здесь впервые это известие. Он опешил — сперва было не поверил этому. А когда убедился, что речь идет о совершившемся уже факте, сел и, махнув рукой, сказал со вздохом:

— Ну, теперь Артуру — крышка{224}!..

Он посидел недолго, угрюмо молчал и вскоре ушел, не вступая в наши споры.

Начались оживленные дебаты. Явные сторонники наместника сваливали всю вину во всех неудачах на Куропаткина как на бывшего военного министра, не позаботившегося об укреплении Артура и о подготовлениях к войне, когда она была, очевидно, на носу.

— Проезжал же он через Артур, осматривал все, ему докладывали обо всем своевременно! — говорят они. — Разве его путешествие на Дальний Восток, стоившее России сотни тысяч рублей, имело целью лишь удовольствие генерала, смакование оваций, устраиваемых ему всюду?

— Почему же адмирал Алексеев уверял всех, что дело обойдется без войны? — спрашивают поклонники Куропаткина, которых в данное время у нас больше, чем первых. — Почему же наместник не настаивал энергично на необходимости усиления войск в Маньчжурии и на тому подобном? — Почему же у него не хватило гражданского мужества поставить вопрос ребром: или пусть дадут все то, что необходимо, или же он уходит?

Им отвечают, что наместником проявлено много этого мужества именно тем, что он, назначенный сюда самим государем помимо партий и течений, не покинул своего поста тогда, когда в Петербурге многие желали этого ухода, и потому только тормозили все его ходатайства, и что он не уходил потому, что знал, что все, что он сделал для Дальнего Востока вообще, а особенно для Артура, что все это пойдет сейчас насмарку, всему будет поставлен крест, и не потому, что этого [390] требуют интересы государства — нет! — только потому, что это сделал Алексеев...

Кто-то высказал уверенность в том, что будто сам Куропаткин метил в наместники Дальнего Востока, что, будучи здесь, в Артуре, он вполне сознал всю опасность положения и необходимость усиления наших военных сил, но когда узнал о назначении наместником адмирала Алексеева, то, раздосадованный этим, по прибытии своем в Петербург высказал в своем докладе совершенно противоположное.

Мы — так называемые «куропаткинисты» — возражаем на это, что и Куропаткин мог быть хорошим наместником, что командовал же он Закаспийской областью и доказал там свои дипломатические таланты... Но, говорим, чтобы адмирал, не участвовавший даже ни в одном морском бою, мог командовать армией и вмешиваться в дела этой армии, тем более, что во главе ее стоит сам Куропаткин — это явный абсурд, который никак не может принести пользы делу...

Наконец, и приверженцы адмирала сознают, что он был неправ, оставляя командовать эскадрой совершенно неспособных к тому начальников. Но они все-таки уверяют, что главные недоразумения между наместником как главнокомандующим и Куропаткиным как командующим сухопутными силами произошли потому, что адмирал требовал с самого начала активных действий против японцев, упорной обороны правого берега Ялу, недопущения беспрепятственной высадки японских войск, требовал не допускать, чтобы отрезали Квантуй, требовал усиления гарнизона Артура и войсками, и боевыми запасами; наконец, настаивал на скорейшей подаче помощи крепости с севера, заявлял, что он коренным образом не согласен с системой вечных отступлений. Они уверяют, что из-за одного того, что адмирал любит Артур, им устроенный, устроенный на широких началах — вплоть до открытия в нем женской гимназии и реального училища, — он считал невозможным подвергнуть крепость опасности быть взятой неприятелем — не считая еще того, что после падения крепости все меньше и меньше шансов на удачный исход всей кампании.

Мы разбиваем стремительно все их доводы тем, что «Куропаткин знает, что он лелает», что если он допустит падение крепости, [391] то лишь с верным расчетом разбить наверняка главные силы японцев, выиграть войну и, если не отобрать Артур силой, то заставить при заключении мира уступить его нам обратно добром...

После этого споры утратили свою остроту, перешли в пикировку.

Мы упрекаем адмирала Алексеева в том, что он назначил генерала Стесселя начальником укрепленного района; его сторонники уверяют, что Куропаткин — друг Стесселя, и поэтому он назначил его, изобрел для него должность, не предусмотренную никакими законами.

Главным козырем у нас осталась фраза:

— Куропаткин знает, что он делает{225}!

Сторонники же наместника остались при том убеждении, что Куропаткин может допустить падение Артура, хотя бы только ради того, чтобы доказать, что все то, что сделано адмиралом Алексеевым, плохо. Но они сомневаются в том, чтобы после того, как сделано столько оплошностей, еще удалось поправить дело и выиграть войну. Мы же мечтаем вслух о том, что после войны наместником будет здесь Куропаткин. Наши оппоненты сознают, что в случае, если Куропаткин выиграет теперь дело, все бывшие до сей поры неудачи падут на голову адмирала Алексеева.

Мы же допускаем, что Куропаткиным, быть может, до сей поры и руководило отчасти нежелание делить лавры победы с наместником; но мы уверены в том, что теперь, когда он стал господином положения, когда он имеет полную свободу действий, он не преминет осуществить по всем пунктам свой грандиозный план кампании, о котором даже все иностранцы отзываются с благоговением...{226}

Сегодня, куда не повернись, все обсуждают уход наместника. Можем констатировать факт, что на нашей стороне, т. е. поклонников Куропаткина, подавляющее большинство. [392]

Все говорят с видимым облегчением:

— Наконец-то, додумались!

Но удивительно то, что явные приверженцы генерала Стес-селя, близкие ему люди, воздерживаются от всяких суждений по этому поводу, они ни за, ни против кого-либо.

Это, должно быть, требуют тонкие дипломатически расчеты — выждем-де, что из этого выйдет, а тогда будет видно, чью сторону принять больше расчета. В этом секрет карьеры...

С обеда батареи северного участка нашего левого фланга постреливали довольно усердно. С 1 часа дня японцы бомбардировали город и порт, особенно много снарядов падало у подножья Золотой горы, где склады угля; должно быть, хотели вновь вызвать там пожар.

Сейчас, вечером, идет перестрелка вдоль всего правого фланга до батареи литера Б, видно много шрапнели, рвущейся над нашими позициями. Орудийный рокот иногда довольно сильный.

Вчера удалось вымыться в ванне. И это по нынешним обстоятельствам — роскошь. Это наш «водоноса» постарался.
Аватара пользователя
Ivan65
 
Сообщения: 575
Зарегистрирован: 13 окт 2008, 15:43

Re: Страдные дни Порт-Артура

Сообщение Ivan65 12 дек 2019, 17:36

286 день войны
7 декабря 1904 года (20 ноября по новому стилю)
ПОМНИ ВОЙНУ

Ноябрьские штурмы
В 7 часов утра +4,5°; в 8 часов +6°, утро великолепное, ветерок с юга.
На рассвете рокотали где-то орудия.

Около 8 часов стреляли где-то на левом фланге.

9 часов утра. Японцы начали обстреливать отдельные наши укрепления на правом фланге залпами из нескольких орудий — одновременно рвется на них по нескольку снарядов почти рядом и вздымают букеты пыли и дыму.

Нельзя не отметить, что в последнее время японцы стреляют преимущественно с левого фланга, когда раньше стреляли более всего с правого и с фронта. Быть может, они перенесли туда большинство своих орудий.

Не таится ли в этом обстоятельстве причина уверений, будто японцы увозят свои орудия?

Сейчас нельзя вспоминать без возмущения о том, чего-чего только не писали «знатоки» в начале войны о японских войсках, [393] по их описаниям, японские войска имели слишком много недостатков и очень мало положительных качеств. Между прочим, уверяли, что японцы лезут на штурм без предварительной артиллерийской подготовки местности. На деле же получилось совершенно обратное.

Будто эти «знатоки» нарочито усыпляли уверениями, что японцев нечего опасаться!

Теперь уже ясно, что или наши военные агенты в Японии совершенно не знали, что представляет из себя японская армия, или же им не верили, когда они сообщали об истинном положении вещей.

Как люди менее сильные физически, японцы, естественно, должны были рассчитывать более на технически успехи — и к этому они подготовились основательно. Артиллерия у них всегда превосходит нашу числом орудий, их скорострельностью и умением стрелять. Командующий артиллерией играет у них будто на клавишах точно настроенного инструмента. Пристреливаются они лишь из нескольких орудий, а затем направляют всю силу огня на какое-либо место будто из одного орудия, в другой момент весь огонь перенесен на другое место или же распределен равномерно по разным пунктам и т. д. Видать, что люди знают свое дело в совершенстве.

Как маленький пример, приведу такой случай.

Еще во время августовских бомбардировок японцы заметили, что откуда-то сзади линии фортов стреляют по ним очень удачно{227}. Они заподозрили местом этой батареи угол кряжа над Китайским городом (на котором лишь много позднее были установлены морские орудия). В один момент угол кряжа скрылся с глаз за облаком пыли и дыма от массы попадающих в него снарядов и, покрытый до этого ровной зеленью, был основательно вспахан, обсыпался весь, побурел, таким он остался посейчас, хотя я не видал, чтобы японцы обстреливали его еще [394] раз. Через несколько минут японцы перенесли огонь опять на позиции, а впоследствии их снаряды ложились и поблизости действительного расположения разыскиваемой батареи{228}. Мне казалось, что точность стрельбы объясняется лишь массой наблюдателей-шпионов. Но нельзя отрицать того, что в такой стрельбе виден огромный опыт, что люди обучались действительной стрельбе, когда у нас этого не делалось, — не знаю, в видах ли экономии снарядов, или же в видах сбережения орудий.

Инженерное дело поставлено у них прекрасно, если японский солдат или рабочий не в силах выработать такой урок (например, целый куб земли), как наш, зато у них частые смены — и работа подвигается безостановочно вперед и вперед. Их окопы куда лучше наших, они много глубже и с отвесными стенами, наши же безобразно мелки, и нередко помимо земли, выбрасываемой из окопа на край, обращенный к противнику, вначале накладывали камни. Результаты оказались самыми пагубными: во-первых, окопы эти были издали заметны японцам, следовательно, выдавали им место нахождения наших цепей, и во-вторых, при обстреле этих окопов артиллерийским огнем гибло больше людей от своих же камней, чем от самих снарядов. Разобрались мы в этом лишь по опыту; японцы же знали с самого начала, какие нужны окопы для того, чтобы люди в них терпели возможно меньше поражения{229}.

Телефоны функционируют у японцев великолепно. Это видно уже по одному тому, как у них — о чем я говорил выше — начальник артиллерии играет огнем своих батарей словно на клавишах, схватывая на них в любую минуту любой аккорд. [395]

У нас телефонная сеть, несмотря на то, что мы в крепости, которой владеем уже седьмой год, далеко не так поставлена. Провода преимущественно воздушные (редко где подземный кабель), и их постоянно перебивают артиллерийским огнем.

Эх, даже больно перечислять все наши дефекты!

Сигнализация у японцев действует исправно, наша же... Виноват, тут я должен сказать, что на суше видел лишь матросов-сигнальщиков, передающих посредством своих красных флажков сведения о падении судовых снарядов. Сигналы эти можно разобрать лишь при помощи хорошего бинокля. Думается, что если уже нельзя при этом пользоваться телефонным проводом, чтобы скоро и без ошибок сообщать наблюдения, то целесообразнее было бы пользоваться гелиографом, который оказал англичанам в трансваальскую войну несомненную услугу. У нас в Артуре я его не видал вовсе{230}.

Досадно то, что сколько писалось и говорилось обо всем до войны — чего-чего только у нас не было тогда! Мы ничем не отстали от прогресса в военном искусстве... Но теперь оказалось, что все это не шло дальше отдельных опытов и маневров и что у нас на деле ничего нет. Мы отстали своими познаниями и обстановкой от японцев по крайней мере на столько же, насколько наши войска и снаряжение оказались отставшими от европейцев во время Крымской войны.

За все недостатки нашей техники и опыта отдувается тот же солдатский лоб, тот же солдатский горб — и вместо победы мы терпим поражение за поражением. У нас говорят одно: Бог да Николай Чудотворец!..

Получены будто бы официальные известия, что в Маньчжурии образованы три отдельные армии, что наш Балтийский флот прошел южные берега Испании и что приняты самые энергичные меры, чтобы доставить Артуру снаряды и провиант.

Вчера опубликован приказ генерала Стесселя: [396]

«№ 837. Ввиду того, что за все время войны наши зауряд-прапорщики в огромном большинстве показали себя истинными героями, вполне достойными с честью носить всегда Офицерский мундир, я предполагаю ходатайствовать о даровании права оставаться защитникам Артура Зауряд-Прапорщикам в рядах полков Офицерами. Ныне же для того, чтобы более резко оттенить их службу, при пожаловании знаками Отличия Военного Ордена предлагаю входить о них с представлением по форме, для господ Офицеров установленной. Также и для производства их в Подпоручики».
Этот приказ признается всеми данью справедливости. Мне говорили многие офицеры, что каждый зауряд-прапорщик — несомненный герой. За убылью офицеров они всюду замещают первых; мало того — почти всеми рискованными предприятиями руководят зауряд-прапорщики.

Солдаты, несомненно, ценят выше храбрых зауряд-прапорщиков, чем менее храбрых офицеров, и идут с ними, так сказать, в огонь и в воду{231}. Говорят, что у каждого ротного командира имеются всегда на примете кандидаты в зауряд-прапорщики, чтобы за убылью одного, — а гибнет их сравнительно больше, чем офицеров, — можно было бы заменить его другим.

Но если они несут теперь всю тяжесть службы, то было бы грешно выталкивать их из армии после окончания войны. Справедливость требует дать им недостающее образование, чтобы они могли занимать хотя бы низшие офицерские должности и в мирное время.

Мы не должны забывать, что в прежние времена во всех почти армиях имелись даже генералы, начавшие службу простыми солдатами. Таких генералов было немало и в победоносной армии Наполеона I.

Но, как ни странно, именно среди офицерства находим противоположные этому мнения, тогда как из общих наблюдений [397] вовсе не вытекает, что для поддержания престижа в армии непременно необходима «белая кость».

Кстати, нельзя не отметить и то, что нижние чины прекрасно оценивают личную храбрость офицера, а противоположные качества называют своим именем в глаза виновному и за глаза. В этом нельзя не усмотреть самый опасный вид подрыва дисциплины.

Мне известен такой случай.

Еще во время первых боев на левом фланге один из батальонных командиров Квантунского флотского экипажа получает приказание генерала Кондратенко послать одну роту на Мертвую сопку{232}. Рота вызвана. За неимением офицеров командир велит фельдфебелю вести роту в атаку. Рота двинулась, но шагов через десять она остановилась и оглянулась на батальонного командира, остающегося при генерале Кондратенко. Этого взгляда было достаточно для того, чтобы командир, нисколько не задумавшись, сказал: «Ну, хорошо, ребята, я поведу вас!..» И повел. В бою матросы старались загородить командира, пошедшего с ними, своей грудью, заботились больше о нем, чем о себе.

Еще одно-другое рискованное предприятие под его личным руководством — и команды забыли всякое свое прежнее недовольство им за его вспыльчивость. Когда этого офицера сменили по каким-то не совсем понятным соображениям от командования батальоном на позициях и он прощался со своими боевыми товарищами-матросами, те не удержались от слез, прослезился и командир...{233}

А это не чересчур обыденное явление в отношениях подчиненных к начальнику. [398] И, наоборот, бывали случаи, что команды отступали только потому, что командовавший ими офицер поспешил отступить первым... чего с зауряд-прапорщиками не слыхать чтобы случалось.

Если зауряд-прапорщики оказались в бою нередко выше многих офицеров, то почему же не дать им возможности быть в мирное время хотя бы среди последних?

5 часов 10 минут дня. Японцы бомбардировали сегодня город и гавань с 9 часов утра до 12 часов дня довольно свирепо. Наши суда и батареи усиленно стреляли все время. Перепелоч-ная батарея работает лихо; ее бомбардируют японцы с разных сторон — все перелеты да недолеты; она продолжает свое дело как ни в чем не бывало.

8 4 часа 20 минут начался штурмовой огонь по направлению форта III, но он продолжался не особенно долго; атака, нужно полагать, отбита. Артиллерийский огонь и перестрелка продолжается по всему фронту, японская шрапнель рвется над батареями и окопами целыми букетами, японских фугасных бомб сегодня сравнительно меньше. Должно быть, мало подвезли или же экономят.

5 часов 25 минут. На позициях стало совсем тихо; там идет лишь обычная, очень редкая перестрелка.

9 часов 40 минут вечера. Был в госпиталях. Узнал, что японцы пытались штурмовать форт III и укрепление № 3 всего двумя ротами, но лезли отчаянно и натащили в ров фашины. Эти две роты японцев истреблены, а фашины собираются полить керосином и сжечь. Наши потери ранеными и убитыми всего человек 30; ранены два офицера.

Штурм этот не особенно понятен; он скорее похож на демонстрации. Это или хитрость какая-нибудь, или же кто-нибудь из японских начальников надеялся воспользоваться нашей оплошностью, полагал, что изнуренные ночными перестрелками войска ослабят днем свою бдительность и готовность к бою.

В госпиталях оживленно комментируются официальные известия и сведения из письма одного моряка из армии генерала Линевича. По этим сведениям, часть армии генерала Оку проскользнула в Корею; Линевичу не удалось преградить ей путь. [399]

Кто-то вспомнил едва ли бывавший где-либо и когда-либо случай, тем не менее происшедший у нас.

Генерал Стессель, недовольный будто бы тем, что прибывшая лишь после начала войны крепостная жандармская команда занималась больше наблюдениями над нашими же офицерами и розысками в крепости за политически неблагонадежными, чем за шпионами, борьба с которыми требовала многого лучшего, предписал этой команде во главе с ротмистром князем Микеладзе выселиться за Ляотешань, в китайские деревни, для надзора за китайцами-сигнальщиками и будто воспретил им приезд в город без особого на то разрешения...

Ныне жандармы руководят уборкой трупов на боевых позициях и участвуют даже в вылазках и других отважных предприятиях, т. е. несут все тягости осады наравне с гарнизоном, и не слыхать, чтобы сейчас кто-либо чуждался их как жандармов.

Очевидцы передают, что сегодня под Золотой горой рвалась японская шрапнель.

Сообщают, что будто кто-то предлагает провести всю воду из водопровода на форт III, чтобы там этой водой «вымывать» японцев из занятых ими окопов.

Проект теперь едва ли осуществимый. Но, может быть, в известных условиях возможно применить и такой способ борьбы с неприятелем.

Еще одна сказка про «геройство» генерала Фока. Один из капитанов дивизии Фока (4-й) рассказал мне, будто при отступлении от Кинчжоу генерал Фок ловко надул японцев. Он приказал двум батальонам (шести ротам — в каждой около 300 чел.) многократно переваливать через один и тот же хребет. Роты возвращались назад долиной и вновь переваливали видный японцам кряж, выходило, что отступают целые полчища. Этим он будто задержал наседание японцев на наши небольшие силы и заставил их дать нашим войскам оправиться.

Другие же офицеры уверяют, что ничего подобного не было и что японцы даже не думали наседать. Опыт войны доказал, что японцы очень осторожны; завладев чем-нибудь, они сперва укрепляются там, производят дальнейшие разведки и лишь потом наступают дальше. [400]

Следовательно, если что-нибудь подобное было, то этим Фок нисколько не надул японцев, а лишь замучил понапрасну своих солдат.

Приходится сомневаться, чтобы даже что-либо подобное имело место на самом деле. При отступлении от Кинчжоу вечером, в потемках, японцы не могли видеть этот маневр; генерал Фок уехал первым в Артур, а на следующий день войска были так далеко от японцев, что те не могли наблюдать, как наши отряды переваливают через хребты! Отмечаю этот рассказ для того, чтобы кому-нибудь не вздумалось преподнести его читателю под видом факта.
Аватара пользователя
Ivan65
 
Сообщения: 575
Зарегистрирован: 13 окт 2008, 15:43

Re: Страдные дни Порт-Артура

Сообщение Ivan65 12 дек 2019, 17:36

287 день войны
8 декабря 1904 года (21 ноября по новому стилю)
ПОМНИ ВОЙНУ

В 7 часов утра +3°, северный ветерок, утро солнечное.
Ночь прошла спокойно; на рассвете, по обыкновению, грохотали где-то орудия.

Вчера на укреплении № 3 убит поручик Эсаулов.

После обеда встретил в аптеке подполковника Вершинина. Затеялся разговор по вопросам административного устройства наших окраин.

Он говорит, что с нашей стороны большая ошибка — не считаться с обычным правом инородцев, что администрация должна ясно сознавать все свои задачи, а не бродить в потемках, как это нередко видим на деле. Для того чтобы, например, китайцы мирились с русским владычеством над ними, необходимо широко согласовать наши законы с их обычным правом.

Далее наш гражданский комиссар сетовал на то, что сейчас ему приходится работать при невозможных условиях.

Когда он приказал Дальнинской пожарной команде снабжать бесплатные солдатские чайные водой, то начальство приказало пожарным этим возить воду только на позиции, как будто чайные могут обойтись без воды. Главное затруднение в том, что ни лошадей, ни мулов неоткуда взять. Сейчас он занят устройством приютов для солдаток, бесприютных женщин и детей и для бедняков вообще — для некоторых хотя бы ночлежные помещения. Но все это нужно делать скрытно, чтобы об этом не узнал генерал Стессель, чтобы он не нашел нужным [401] приказать освободить эти помещения под другие надобности, как он уже приказал очистить дом гражданского управления под госпиталь, несмотря на все его неудобства для этой цели. В данное время переводят в Новый город большинство госпиталей, забота об ассенизации их лежит на гражданском правлении, 7 лошадей и мулов из без того уж недостаточного ассенизационного обоза убито снарядами, взамен их не дают из войсковых лошадей, ненужных в данную минуту, например артиллерийских, так как артиллерия почти не передвигается с занятых ею мест{234}. А требования ставят ему всевозможные, и диктуются разные выговоры.

Пока я был в Новом городе, там все думали, что японцы бомбардируют Старый город; оказывается, что здесь думали, что сегодня японцы бомбардируют Новый город, а на самом деле они сегодня вовсе не обстреливали ни город, ни гавань. На батареях целый день грохочут пушки, и ветер наносит эти звуки; слышен вой и свист снарядов, будто они летают над головой.

8 часов вечера. Все еще артиллерийский огонь на батареях не затихает, он оживленнее обыкновенного. Все еще слышны характерные разрывы шрапнели — «тиунинь».

Неужели японцы пристреливаются с заново установленных батарей?

Кто-то высказал предположение, что японцы, быть может, завтра попытаются взять Артур штурмом, так как завтра годовщина взятия ими крепости в японско-китайскую войну.
Аватара пользователя
Ivan65
 
Сообщения: 575
Зарегистрирован: 13 окт 2008, 15:43

Re: Страдные дни Порт-Артура

Сообщение Ivan65 12 дек 2019, 17:37

288 день войны
9 декабря 1904 года (22 ноября по новому стилю)
ПОМНИ ВОЙНУ

В 7 часов утра +0,7°, ясно, северный ветер.
Вечером канонада и ружейная перестрелка была чаще обыкновенного и простиралась по всему боевому фронту правого фланга, до литеры Б; и на левом фланге была перестрелка, хотя, казалось, редкая.

Утром, с половины седьмого, началась орудийная стрельба на укреплениях; ветер мешает расслышать кто и куда стреляет. [402]

С 12 часов японцы открыли огонь по подошве Золотой горы; с первых снарядов там возник пожар в складе смазочных средств, оттуда подымается огромный черный дым; японцы усиленно обстреливают пожарище и город.

Сообщают, что против Ляотешаня подошел торговый пароход и просит сигналами встретить его; об этом дали знать на Золотую гору. Выслали ли миноносец и что это за пароход — пока неизвестно.

Чиновник гражданского управления Бадмажапов, отправившийся на катере в Чифу, будто попал в плен и сейчас находится в Дальнем, так сообщают китайцы.

Меня спрашивали, правда ли, что на днях наши охотники взяли у японцев на левом фланге орудие? Ничего подобного не слыхал, и что-то не верится. Японцы очень бдительны.

Знакомый штаб-офицер рассказал мне, что начиная с тесной обороны, пока еще Дагушань и Сяогушань были в наших руках, в передовых отрядах происходили неприятные недоразумения. Если на одном участке оказались отряды разных частей войск, то начинались споры, кто кому подчинен и кто ответствен за участок. Начальник обороны генерал Кондратенко принимал в этих случаях энергичные нравственные меры. Чтобы устранять и теперь недоразумения и возложить на определенные части ответственность за оплошность, недосмотр или отступление, известный участок обороны поручается отряду одной части. А при спутанных отрядах всегда одни валили вину на других.

8 часов вечера. Японцы все еще изредка стреляют по пожарищу. Когда мы возвращались вечером из Нового города, то остановились на дамбе за железной дорогой наблюдать. Вспышки появлялись все в стороне Панлуншаня, и вслед за ними снаряды свистели через нас к пожарищу.

Будь у нас довольно снарядов, можно было бы сбить японские батареи, а у нас нечем их сбивать.

Японцы давно не стреляли по городу и гавани из 11-дюймовых мортир; говорят, что увезли их на Тафашинские высоты, навстречу Северной нашей армии.

Ветер стих, стало холоднее.

На позициях обыкновенная редкая перестрелка.
Аватара пользователя
Ivan65
 
Сообщения: 575
Зарегистрирован: 13 окт 2008, 15:43

Re: Страдные дни Порт-Артура

Сообщение Ivan65 12 дек 2019, 17:38

289 день войны
10 декабря 1904 года (23 ноября по новому стилю)
ПОМНИ ВОЙНУ

В 7 часов утра +4°, ветер более западный, стало теплее.
Говорят, что японцы стреляли по пожарищу до полуночи. Там, говорят, еще многое будет гореть и есть чему гореть. Хотя бы дали уголь жителям на топливо, а то и так сгорит!

Узнаю новость дня: два японских миноносца взяли вчера подошедший против Ляотешаня пароход «под жабры» и увели к себе.

Передают невероятные вещи, которым не знаешь, верить или не верить. Дело будто было так: когда получили сообщение с Ляотешаня, что прибыл какой-то пароход и просит его встретить, адмирал Григорович будто предлагал адмиралу Вирену выслать навстречу пароходу броненосец «Ретвизан», адмирал Вирен будто ответил, что невозможно посылать броненосец, а нужно послать миноносцы, будто Григорович этого не захотел{235}...

Но как бы там ни было, факт тот, что японцы подошли к беспомощному пароходу и забрали его, а мы опять — при пиковом интересе! Никто не может сказать, чей, откуда и с чем этот пароход. Но с чем бы он ни был — разве мы не нуждаемся во всем? Разве можно пренебрегать приходом такого парохода{236}? Говорят, что это уже не первый случай.

Обо всем, что нам посылалось, узнаем разве только после войны{237}.

Сообщают, что из-за отъезда корреспондента Ножина на миноносце «Расторопный» в Чифу, между генералом Стесселем, обвиняющим Ножина в шпионстве, и между морским начальством возникли крупные неприятности.

Японцы стреляли сегодня с 12 до 4 часов дня по городу и гавани, в овраг за Новым городом упали два крупных снаряда. То ли пристрелка, то ли перелеты через батареи. [404]

Около 5 часов вечера начался штурмовой огонь по направлению форта II и батареи литера Б; Золотая гора, Электрический утес и прочие береговые батареи стреляли усердно. Штурмовой огонь продолжался около часу. Порой казалось, что ружейная стрельба идет на самой литере Б или даже на Залитерной горе.

9 часов 15 минут вечера. Перестрелка по направлению литеры Б все еще продолжается, хотя довольно редкая, но выстрелы кажутся более близкими, чем когда-либо. Неужели японцам удалось что-нибудь там занять и засесть?

11 часов вечера. Сообщают, будто японцев отбросили с большим уроном, ничего не осталось за ними.
Аватара пользователя
Ivan65
 
Сообщения: 575
Зарегистрирован: 13 окт 2008, 15:43

Re: Страдные дни Порт-Артура

Сообщение Ivan65 12 дек 2019, 17:46

290 день войны
11 декабря 1904 года (24 ноября по новому стилю)
ПОМНИ ВОЙНУ

В 7 часов утра — 0,5°, туман, тихо.
Сведения о вчерашнем штурме: штурмовали Куропаткинский люнет{238} и батарею литера Б, где-то японцы забрались на бруствер — 2 офицера и 9 солдат, из них одного офицера взяли в плен, а прочих уложили на месте. Ночью повторили штурм, но также отброшены. Японцы будто потеряли до полутора тысяч человек, наши потери — убиты 2 зауряд-прапорщика и 16 нижних чинов, ранен (очень тяжело) прапорщик Сакен и около 100 нижних чинов. По другим сведениям, ночью не было штурма, а лишь бой из-за окопов. Японцы заняли часть окопа среди двух наших рот и притащили с собой бревна, щиты и козлы, чтобы тотчас устроить траверсы. Посланные на помощь матросы и, кажется, 10-я рота 27-го полка перебежали молча, без всякого «ура» (которое ныне нередко оказывалось неуместным) впереди лежащую местность и моментально выбили их штыками — вернее, перекололи. Все попытки японцев завладеть еще раз окопом оказались тщетными.

П. передает, будто адмирал Григорович воспрещал «Севастополю», стоящему в восточном бассейне, стрелять потому, что при его стрельбе вылетают в порту все стекла из окон. Командир «Севастополя» Эссен будто ответил, что он не салютует [405] для удовольствия, а занят боевой стрельбой, не может смотреть на такие пустяки — и подал об этом рапорт адмиралу Вирену.

Жандармы будто еще на днях разыскивали корреспондента Ножина по всем закоулкам, особенно тщательно искали его на Тигровом полуострове.

Сегодня японцы стреляли по городу и гавани с 11 часов 45 минут до 4 часов дня, гавань обстреливали опять И-дюймовыми. Один из таких снарядов будто попал в «Ретвизан», под 12-дюймовую башню.

Вечером был в Красном Кресте, там узнал, что утром умер от брюшного тифа поручик Новоселов. Говорят, что капонир и боковая галерея форта II в руках японцев, японцы «присосались» и к форту III.

Зашел к Б. Он по обыкновению смотрит на дело очень пессимистически. Уверяет, что первые неудачи и нерешительность японцев можно объяснить лишь тем, что нам удалось обмануть японцев, как говорится, удалось «втереть им очки» нашей беспечной самоуверенностью. Они, как люди более серьезные, не могли поверить, что такое преступное легкомыслие возможно вообще, и поэтому подозревали, что у нас что-то не так, как им кажется, что у нас, наверное, имеются в руках какие-нибудь хитро спрятанные козыри.

С ним нельзя не согласиться в этом. Другой раненый офицер, его сосед, говорит, что теперь, когда он побыл во многих боях, видел массу смертей и прочих ужасов, он все-таки не может забыть паники среди отступающих от Кинчжоу в ночь на 14 мая войск. Это, говорит, был сплошной ужас, что-то неописуемое — стихийное. Японцы и не думали преследовать отступающих, но наши отряды стреляли один по другому, принимая друг друга за японцев. И все это только потому, что «герой» Фок поспешил уехать со своим штабом в Артур, приказав немедленно отступить.

Уже который день слышна орудийная перестрелка и на левом фланге.
Аватара пользователя
Ivan65
 
Сообщения: 575
Зарегистрирован: 13 окт 2008, 15:43

Re: Страдные дни Порт-Артура

Сообщение Ivan65 12 дек 2019, 18:30

291 день войны
12 декабря 1904 года (25 ноября по новому стилю)
ПОМНИ ВОЙНУ

В 7 часов утра +6°, ветер с юга, тепло. Около 6 часов утра обычный орудийный рокот. С 8 часов японцы начали [406] стрелять со стороны Панлуншаня 11-дюймовыми бомбами по Курганной батарее и укреплению № 3.
По дороге в Новый город встретил Б. С. Он говорит, будто вчера ожидали какой-то пароход. Про захваченный на днях японцами пароход говорит, будто Ляотешанская батарея стреляла по нему, три наших миноносца вышли к нему, но слишком поздно, японцы увели его в бухту Луизы.

Вот уже который день едим конину вплотную, начали с ослятины и мулятины, теперь и конина — ничего. Будь у нас лук, чеснок и прочая зелень, было бы совсем недурно. Пока все еще не решались взяться за конину, а голод брал свое, купил у китайца колбасу, он уверял, что из конины. Поели — на здоровье. Потом нас уверяли, что китайцы делают эту колбасу из собачины. Больше не покупал.

Наконец-то городское управление получило от морского ведомства уголь для нужд жителей. Не дешево. Но хорошо, что можно достать. А то было не на чем кушанье готовить.

Наша жизнь все чем-нибудь да осложняется. В блиндаже, в котором ночуем, в котором жена проводит большую часть дня (там же у нас все необходимое по хозяйству и припасы; там у ней швейная машина, на которой работает белье для солдат), завелись крысы. Должно быть, холод загнал их туда. Ночью бегают они по полкам, даже по спящим людям, сыплют песок с потолка, поедают нашу провизию. Словом, мало удовольствия от этих противных животных. Поэтому теперь изобретаем всевозможные способы, чтобы избавиться от них.

Ночевки в блиндаже вообще не доставляли и до сей поры много удовольствия. Сперва было в нем страшно сыро и донимал комар. Пришлось разводить костры — сушить таким способом стены. Потом стало холодно. Сперва завесили вход циновкой, затем пришлось добавить к ней шерстяное одеяло. Моя лампа «молния» служит там и светочем, и печкой — дает много тепла. Но керосин очень дорог, и скоро неоткуда будет взять.

Наш блиндаж имеет три вентиляционных трубы, а у других нет ни одной. Удивляемся людям, которые проводят целые дни в блиндажах — боятся высунуться из них. Положим, они исхудали, очень бледны, похожи на больных. [407]

До бомбардировки 11-дюймовыми бомбами можно было чувствовать себя в блиндаже вне опасности, теперь же ничуть — если попадет, то погребет всех под землей. Одна надежда — авось не попадет!

7 часов вечера. Сегодня пришлось возвращаться из Нового города при полной темноте. Сильный ветер со снегом и песком не давал раскрывать глаза. Неприятно было брести в потемках по знакомой дороге. На левом фланге началась орудийная и ружейная перестрелка. Кругом видны вспышки; думаешь — вот прилетит снаряд! Но нет — по городу не стреляют. По городу и гавани стреляли с половины двенадцатого дня до сумерек.

Когда добрался до стены под Соборной горой, мог полюбоваться прожекторами с Электрического утеса и Белого Волка, то скрещивающимися на рейде, то раздвигающимися в разные стороны. С дамбы видны наши прожектора на левом фланге сухопутного фронта, кажется на форту IV и Зубчатой батарее.

Сегодня навстречу мне везли и несли много раненых; насчитал 8 человек.

Перестрелка идет и на правом фланге.

9 часов вечера. Перестрелка прекратилась после восхода луны. Узнал, что 10-го числа убиты: на Сигнальной горе поручик Лызлов, а на литере Б — зауряд-прапорщик Палазов.
Аватара пользователя
Ivan65
 
Сообщения: 575
Зарегистрирован: 13 окт 2008, 15:43

Re: Страдные дни Порт-Артура

Сообщение Ivan65 12 дек 2019, 18:30

292 день войны
13 декабря 1904 года (26 ноября по новому стилю)
ПОМНИ ВОЙНУ

Новые штурмы правого фланга
В 7 часов утра +3°, облачно, но солнце светит, небольшой ветерок с севера.
Всю ночь гремели пушки. Оказывается, что ночью японцы штурмовали Панлуншанские окопы, Высокую гору и горку между Малой и Большой Голубиными бухтами. На Панлун-шане и Высокой отбиты, у Голубиной бухты завладели передним окопом; во время контратаки убить штабс-капитан Соловьев, начальник охотничьей команды. Был очень дельный и храбрый офицер{239}. Потом японцы повели атаку большими силами на самую горку, но отбиты с большими потерями. Японский офицер взят в плен и собрано больше 100 японских ружей. [408]

С 8 часов утра японцы начали обстреливать участок правого фланга от литеры А до литеры Б.

С 9 часов начали бомбардировать гавань залпом из трех орудий. Ляотешанские батареи стреляют усиленно. Началась бомбардировка всего фронта.

В 10 часов 5 минут загорелся шведский пароход «Sentis» в Западном бассейне, его обстреливают еще сильнее.

10 часов 35 минут. Японцы все еще обстреливают горящий пароход. Из Минного городка пошел катер прямо к пожарищу, так и казалось — погибнет. Но нет — прошел линию обстрела и ушел себе к импани под Маячной горой.

Сплошной орудийный рокот на позициях; слышен вой снарядов и как бы жужжание осколков.

Как притупились нервы! Этот ужасный рев и вид пожара не производит никакого впечатления — занимаемся спокойно, как будто ничего нет.

6 часов вечера. К обеду еще усилился артиллерийский огонь по батареям; сильно обстреливали Перепелочную батарею, но она не переставала лихо отвечать им. На правом фланге был слышен штурмовой ружейный и пулеметный огонь. Над укреплениями стояли облака дыму от рвущихся бомб и шрапнели.

К 2 часам огонь начал затихать, а к 3 часам настало почти полное затишье. Какой-то солдат сказал, что форт III взят японцами. Не верим.

Около 4 часов японцы еще раз обстреляли батареи левого фланга.

Когда возвращался из Нового города, встретил много раненых: кто на рикшах, а кого и несут. Особенно жалкий вид имел молодой безусый солдат в рваном полушубке — у него вся голова укутана бинтами, сквозь которые просочилась кровь; кроме него очень много раненых в голову.

— Шрапнелька проклятая!..

Спросил более бодрых раненых, что сегодня было и чем дело кончилось.

Оказывается, что японцы штурмовали весь фронт от укрепления № 2 до Курганной батареи включительно, главным образом они наседали на батарею литера Б, на форт II, капонир [409] № 2, форт III и Курганную батарею, местами атаковали по 4 и 5 раз, но отовсюду блестяще отбиты.

Говорят, что уложили множество японцев — человек по 50 на брата, ни пяди земли не осталось за японцами.

Перепелочная батарея стреляла сегодня преимущественно по обозам и колоннам.

У нас выбыло сегодня из строя около 400 человек убитыми и ранеными.

Со стороны Волчьих гор потянулись к Артуру значительные силы неприятеля, поэтому ожидают новых штурмов ночью, завтра или послезавтра.

12 часов 18 минут ночи. В половине восьмого часа японцы начали снова обстреливать Перепелку, по направлению к центру началась усиленная ружейная стрельба; все это затихло к 8 часам.

С 8 часов 40 минут началась бомбардировка Старого города 120-миллиметровыми, 6– и 11-дюймовыми снарядами.

В 9 часов 25 минут ружейный огонь вновь усилился вдоль всего фронта, но вскоре опять затих.

Все это время японцы усиленно бомбардировали город. Это обычное явление после каждого отбитого штурма; японцы вымещают свою военную неудачу на мирных жителях.

Огонь по городу был ужасный; ежеминутно рвались кругом снаряды, при падении которых земля вздрагивала. Осколки — эти противные куски рваного железа, чугуна и стали, уничтожающие по своему пути все живое, разрывающие тело, перебивающие кости, обращающие человеческое тело в какую-то кровавую массу, пробивающие даже каменные стены — жужжали, пели беспрерывно в воздухе то целыми аккордами, то густым басом, то отдельными высокими нотами.

Всякий из нас сознает, что опасность велика — если 11-дюймовый снаряд попадет в каземат, он похоронит всех; надежда на то, что не попадет прямо, а немножко дальше или в сторону... [410]
Аватара пользователя
Ivan65
 
Сообщения: 575
Зарегистрирован: 13 окт 2008, 15:43

Re: Страдные дни Порт-Артура

Сообщение Ivan65 14 янв 2020, 16:37

Дальше
VII. Последний период борьбы крепости
1. Штурмы Высокой горы
14/27 ноября
В 7 часов утра +6°, облачно, ветерок. Сегодня воскресенье, можно отдохнуть дома — нет надобности путешествовать в Новый город на занятия — с лишком три версты по дороге вдоль Мертвого угла. Дорога эта обстреливается и в других местах, по всему ее протяжению. Счастье уцелеть при этом заключается в том, если человек не на том месте, где падает и взрывается снаряд в самый момент падения и взрыва, то он, вернее всего, уцелеет, через момент то же самое место, где грозило ему смертью, становится вновь столь же безопасным, как остальное пространство. А так как пространства много и в осажденной крепости, а моменты бывают роковыми лишь в каком-нибудь месте, на сравнительно маленькой площади — этим легко объясняется то, что из среды мирных жителей пока убитых не много.
И в прошлую ночь японцы лезли на горку между Большой и Малой Голубиными бухтами на крайнем левом фланге, но также отбиты.

Сообщают, что вчера, во время бомбардировки города японцы еще пытались завладеть Курганной [411] батареей; по другой версии будто они пытались занять Казачий плац. Четыре колонны, по батальону каждая, истреблены стрелками, пограничниками и матросами.

Вчера пали в бою капитан 2 ранга Бахметев, капитаны 16-го полка Кантиник и Берзе и прикомандированный к 16-му полку поручик Валуев. Говорят, что погиб и комендант укрепления № 3 штабс-капитан Шеметилло, очень хороший офицер. Ранен поручик артиллерист Федоров.

На Лаперовской горе (в тылу форта III и укрепления № 3) тяжело ранен командир батареи капитан Али-Ага Аликазак-оглы Шихлинский. Храбрый, как кавказцы вообще, он участвовал в боях на Кинчжоу, на Зеленых и Волчьих горах, в начале августа был со своей батареей на Высокой горе, а с 10 августа бессменно находился на Лаперовской, откуда обстреливал подступы к укреплениям, помогал отражать штурмовые колонны и боролся с неприятельской полевой артиллерией{240}.

Сообщают, что госпитали переполнены ранеными и что поэтому некоторым раненым пришлось пропутешествовать всю ночь из одного госпиталя в другой — нигде не принимают.

С 6 часов 40 минут утра японцы начали обстреливать Перепелку; до этого орудия грохотали только по позициям. И на левом фланге слышен гул орудий, среди которого особо выделяется рокотание ляотешанских батарей, устроенных высоко над уровнем моря.

Встретил двух знакомых, с которыми давно не видался; это теперь не редкость, весь город живет в данное время особой жизнью — каждый занят своим делом, пока возможно, отдыхает во время бомбардировок и когда спит; в парках давно уже не играет музыка и никто там не гуляет, музыканты частью перебиты, ни клубов, ни вечеров в частных домах теперь нету. Встречаемся редко и только случайно.

Один из них, вспоминая адскую бомбардировку города прошлой ночью, говорит, что японцы, наверное, исполнят свое обещание — разрушат перед своим уходом город совершенно... [412]

— Ведь все еще не было одновременной бомбардировки города с суши и с моря{241}!..

Другой говорит, что при нынешних способах ведения войны «зловещей тишины» уже не полагается «по штату»; ныне ее заменяет «зловещий рокот, рев орудий».

Рассказывают разные эпизоды вчерашнего боя. Все восторгаются храбростью японских офицеров; они всегда впереди своих отрядов, которые не всегда охотно идут за ними — остаются в лощинах, в вымоинах, за офицером идет иногда лишь горсть людей. Они вчера многократно взбирались на брустверы, но их тотчас же сбрасывали назад. Один офицер вскочил на бруствер, лихо взмахнул шашкой, крикнул что-то вроде «за мной» и тотчас полетел обратно мертвым.

Никто пока не видел, чтобы японцы убирали с поля битвы своих раненых{242}.

Положим, и смотреть некому, во время штурма не до того. Кроме того, среди штурмующих всегда больше убитых, чем раненых.

3 часа 53 минут дня. Уже с полчаса японцы более усиленно обстреливают позиции от форта III до литеры Б.

Гул артиллерийского огня слышен и на левом фланге. [413]

4 часа 30 минут. Признаки готовящегося штурма: слышны ружейные залпы и татакание пулеметов, орудийный огонь иногда учащается, шрапнель рвется пучками. Сейчас центр огня между укреплением № 3 и Орлиным Гнездом — будто японцы собираются штурмовать форт III, Скалистый кряж, Заредутную батарею.

5 часов 40 минут. Огонь на позициях правого фланга то затихает, то вновь оживляется, но штурма как будто нет.

Получено известие, что японцы штурмуют с 4 часов дня Высокую гору на левом фланге. В том направлении все еще слышен сильный орудийный рокот. В направлении Китайского города и интендантских складов просвистело несколько снарядов. Город и гавань бомбардировали сегодня с 11 часов утра, часа полтора подряд, не особенно сильно.

5 часов 50 минут вечера. Ружейный огонь усилился и распространяется до батареи литера А; самый частый около литеры Б. По направлению Куропаткинского люнета и форта II взвиваются боевые ракеты; японский прожектор направлен на форт III.

6 часов 12 минут. Ружейный и орудийный огонь на позициях правого фланга затих, ведется лишь оживленная перестрелка.

По направлению Высокой горы слышен рокот орудий и виднеются боевые ракеты.

15/28 ноября
В 7 часов утра — 2°, холодно, но солнечно, тихо.
И. говорит, что вчера японцы вовсе не наступали на наш правый фланг, а развили лишь демонстративный огонь, чтобы стянуть сюда наши резервы, тем временем они направили свои атаки на Высокую гору с особенной силой. Сегодня атаки там возобновились с самого утра.

С 7 часов начали стрелять наши крупные орудия.

Когда я шел в Новый город, то далеко впереди меня на дороге, сзади госпиталя № 10 (бывшей городской гостиницы) разорвался японский снаряд, должно быть перелетный. Больше не видал сегодня попаданий в город. Зато все наши позиции левого фланга сильно бомбардируются японцами. С Высокой горы так и не сходит дым от рвущихся на ней фугасных [414] снарядов, в том числе 11-дюймовых, и от рвущейся над ней шрапнели. Гул орудийных выстрелов сливается в бесконечный рокот. Наши батареи отвечают усиленно, стреляет и Ляотешань, и Суворовская батарея на Тигровке.

Сообщают, что японцы ведут наступление двумя дивизиями, а третья у них подтянута в резерв. 4 часа после обеда. По направлению Высокой и Плоской горы сильный ружейный огонь, и артиллерия не перестает громить эти вершины.

Ходил в магазин «Чурин и К°» за покупками, из этого магазина прекрасно видна вся Высокая гора как на ладони, но невооруженным глазом не видать там никакого движения. Говорят, что она более двух верст от Нового города.

Когда шел обратно на занятия, через голову пропел густым басом осколок — видно, с 11-дюймового снаряда, попавшего в так называемую Барбетную, или Саперную гору. Упал он где-то ниже, в городе.

Когда я шел домой, в Старый город, вдруг вой снаряда вблизи заставил меня инстинктивно оглянуться в ту сторону, откуда приближался этот противный вой. Выше меня, шагах в тридцати по параллельной тропинке 4 солдата несут тяжелораненого, пятый идет рядом с ними, как бы взятый на смену. В этот момент снаряд ударяется тут же за ними. Солдаты присели, казалось, что в следующий момент все эти 6 человек будут корчиться в предсмертных судорогах. Но нет — за ними поднялось огромное облако пыли и дыму, они встали и понесли раненого дальше. В это время посыпались на меня мелкие камешки — щебень. Пошел посмотреть, как это случилось, что и солдаты уцелели, и я остался невредим, когда по направлению полета снаряда, казалось, не было для нас спасения.

Оказалось, что снаряд попал тут же, за солдатами, за сложенный для постройки кубической полусаженью камень, в земле около камня воронка, а осколки, видно, все ушли в землю и в сложенный камень.

В Старом городе зашел ко мне врач Г.

Он ходил во время последнего штурма на правый наш фланг, по позициям, с И.П. Балашовым, который в это время [415] навещает перевязочные пункты{243}. Г. говорит, что если японцы также будут штурмовать и впредь, то не взять им Артура — уж больно много их убивают. Так, говорит, можно надеяться, что недели через 3–4 будем освобождены от осады.

Ходил в Красный Крест, там узнал, что убит поручик 5-го полка Глеб-Кошанский. Ранены капитан 13-го полка Высоцкий (шрапнельной пулей, засевшей в легких) и 14-го полка поручик Трофимов. Встретил там врача Свирелина, заведующего перевязочным пунктом № 2 (где-то около Залитерной горы). От него узнал, что 13-го числа через его пункт прошло 603 человека раненых. И перевязочный пункт не гарантирован от артиллерийского огня. Там убиты 6 лошадей, переранены 15 человек раненых, в том числе подполковник Даль в руку, ранены два санитара, снарядом сворочена труба.

Он говорит, что к японцам подошли лишь свежие войска и что слухи о том, что японцы собираются уходить — вздор.

Потери японцев за 13-е число он считает, минимум, в 5000 человек. Он очень хвалит усердную деятельность наших велосипедистов-санитаров.

При нем же получилось известие, что сегодня под Высокой горой ранен пулей велосипедист Любимцев.

13-го числа при первых атаках на Высокую гору будто бы пропал без вести инженер-механик флота Ознобишин. На литере Б убит мичман Соколов. В госпитале умер от ран лейтенант Дворжецкий-Богданович.

16/29 ноября
В 7 часов утра — 2,5° по Реомюру, небольшой северный ветерок, кажется, очень холодно.
Вчера не бомбардировали ни город, ни гавань.

Узнал, что 13-го числа вечером мичман Унковский с десантной полуротой с «Полтавы» прибыл на батарею литера Б в то время, когда японцам удалось оттеснить стрелков, засесть в наш окоп и соорудить траверсы, он тотчас бросился в атаку, забросал сперва японцев ручными бомбочками, потом выбил остатки их штыками и будто захватил два неприятельских [416] пулемета, за что представлен к ордену Св. Георгия IV степени.

Замечательно то, что мало того, что у японцев много пулеметов, но каждый раз, лишь только им удается занять какой-нибудь окоп, они устанавливают в нем свои пулеметы, и тогда уже очень трудно с ними бороться. Пулемет ужаснее целого отряда стрелков — сметает людей словно метлой. Если бы мичман Унковский не кинулся тотчас в атаку или же прибыл на полчаса позже на батарею, японцы успели бы устроиться с пулеметами, и тогда едва ли удалось бы выбить их из занятого окопа.

Утверждают, что у японцев с каждой наступающей ротой по крайней мере два пулемета. Этим они сильны.

Только сегодня узнал, что в ночь на воскресенье, во время небывалой бомбардировки города несколько снарядов попало в старую импань Красного Креста, в которой живут И.П. Балашов, его помощник мсье А.Л. Тардан и врачи; здание и имущество пострадало, но из людей никто.

Сообщают, что ночью японцы пытались овладеть фортом III, но отбиты. Все эти атаки на правый фланг имеют сейчас, вероятно, более демонстративный характер, пока серьезно штурмуют и бомбардируют Высокую гору.

Будто генерал Стессель приказал послать дружинников в окопы впереди форта IV, а генерал Смирнов воспротивился этому, так как он не видит от этого пользы — все же нельзя дружинников приравнять к солдатам, они могут в случае атаки растеряться и отступить; ведь это лишь любители-воины — и то по приказанию, а не по доброй воле. А так как генерал Стессель не слушает ни доводов, ни советов коменданта, то тот послал, как обыкновенно, генерала Кондратенко «уломать» упрямого в своих затеях начальника района — посоветовать ему послать лучше на позиции все госпитальные команды, а на место их распределить дружины по госпиталям, где они принесут несомненно много больше пользы, чем в строю.

Согласился. Уже написан приказ.

Когда я пошел в Новый город, то у бивуака 1-й дружины остановил меня дружинник, приказчик Х-н, отец большого семейства, которое осталось здесь же, в Артуре. Подошли еще и другие дружинники. [417]

— Благословите нас на смертный бой! — говорить Х-н, а сам бледен, еле сдерживает слезы. — Нам приказано отправиться.

Говорю, что приказ этот уже отменен и что их раскомандируют по госпиталям.

Не верят, говорят, что часть дружины уже ушла и, наверное, уже заняла окопы.

Уверяю их, что вернут и тех.

Рады, но все еще сомневаются.

Когда я пришел в Новый город, на Высокой горе не было видно рвущихся снарядов — будто все тихо. Где-то редкий орудийный грохот.

Там сообщили мне слух, будто генерал Линевич у Кинчжоу, и там уже второй день идет бой, а поэтому японцы полезли на нас здесь так отчаянно. Об этом рассказывают и на позициях; известие это будто принес китаец, который сказал, чтобы его арестовали, если не верят ему, а если окажется, что он лжет, то пусть отрубят ему голову...

По дороге встретил двух раненых с Высокой горы, которые говорят, что японцев отбросили ручными бомбочками и чем могли; гора за нами.

8 11 часов 15 минут зашел К-в и говорит, что японцы все еще обстреливают редким артиллерийским огнем Высокую гору, выводят этим много людей из строя, а при наступлении ничего не могут сделать.

9 часов 32 минут вечера. Японцы сегодня не стреляли ни по Новому, ни по Старому городу; в 3-м часу стреляли по гавани, но без успеха. Лишь под вечер они развили более сильный артиллерийский огонь по Высокой горе, но дым не окутывал ее так, как вчера.

Перепелочная батарея начала вечером стрелять; японцы послали по ее адресу лишь три шрапнели, которые рвались на большом недолете — над Казачьим плацем.

Вероятно, их орудия сосредоточены теперь против Высокой горы.

По дороге из Нового города встретил дружинника Гауса. Говорит, что дружины раскомандированы по госпиталям, он назначен в госпиталь № 10, где сравнительно лучшие порядки, [418] чем в прочих военных госпиталях{244}. Посланных на позиции вернули.

Ходил в Красный Крест. Там узнал, что прошлой ночью убит поручик 16-го полка Энкович. Умерли от ран зауряд-прапорщики Сакен и Попов.

В прошлую ночь японцы 8 раз атаковали Высокую гору, но отбиты.

За последние дни взорваны 18 фугасов; считают, что на каждом из них погибло 50–60 человек.

В глубокие воронки от 11-дюймовых снарядов наши саперы закладывают мины; японцы собираются во время наступления, при встрече их сильным огнем, в эти воронки-ямы, укрываются от пуль и противоштурмовых пушек и — гибнут там на фугасах.

Солдаты приносят с позиций своим раненым офицерам разные японские вещи — шашки, флажки из белой материи с красным кругом посредине, складные японские пилы, походные письменные приборы, печати и открытые письма. На этих письмах изображены преимущественно военные трофеи — пушки, взятые у Тюренчена и на Кинчжоу.

Ловкие рекламисты!

У нас, пожалуй, не сумели бы оценить такую рекламу в глазах мира и, чего доброго, не разрешили бы продавать и рассылать такие открытки, опасаясь чего-то непонятного, как это нередко бывает.

Мне передали рассказ, сообщенный с позиции, достоверность которого оставляю под некоторым сомнением. Во время последних боев один наш офицер догоняет убегающего японца и занес уже руку, что бы его зарубить, как тот бросает ружье, заплакал и что-то закричал по-японски, что называется благим матом, наверно просил о пощаде. Взяли в плен. Оказался мальчиком лет 14–15.

Бывший при этом стрелок, знающий пару слов по-японски, торжественно объяснял товарищам, что японец крикнул офицеру: «Дяденька, не убивай! Никогда больше не буду!». [419]

Раненый на Куропаткинском люнете поручик Ховрин рассказывал, со слов капитана В-нова с левого фланга, что до последних штурмов японские войска объезжал кто-то, увешенный орденами и сопровождаемый большой свитой. Подъезжал будто даже к окопам (удивляются, почему наши батареи не стреляли по нему шрапнелью). Полагают, что это тот принц, который, по словам китайцев, приехал удостовериться, почему нельзя взять Порт-Артур. Он будто наблюдает за ведением настоящих штурмов. Подпоручик Корсаков ранен вторично, на этот раз в лоб, над глазом, но легко.

Сегодня в Красном Кресте японская пуля пробила окно и отщепила у деревянной дощечки бювара край. Следовательно, тоже могла убить человека наповал.

На позициях правого фланга редкая перестрелка.

17/30 ноября
В 7 часов утра — 3°, ночью было 4° холода. Небо ясное.
С седьмого часа утра слышен сильный орудийный рокот по направлению Высокой горы.

Все эти ночи японцы атакуют и горку у Голубиной бухты, но пока без успеха, а лишь с большими потерями для них.

Вчера на Высокой горе убит прапорщик запаса флота Дейчман, имевший уже золотой Георгиевский крест (IV степени).

Наши суда и Перепелочная батарея стреляют.

2 часа дня. Когда я шел в Новый город, Высокая гора и форт V постоянно укутывались дымом от рвущихся на них снарядов, на прочих вершинах взрывались отдельные бомбы, потом орудийный огонь стал реже, и стал слышен штурмовой ружейный и пулеметный огонь.

До сей поры идет бой в направлении Высокой горы. Везут массу раненых. Сообщают, что левее горы, в лощине, куда японцы двинулись в обход, три раза сходились в штыки. Японцы не устояли, хотя налегали большими силами. Видно, что этим способом они не могут меряться с нашими войсками — на нашей стороне больше физической силы и роста.

Вспоминаются слова подпоручика Кальнина:

— Нас, артиллеристов, быть может, перебьют до единого. Но пока у нас будут штыки в окопах, японцам не взять Артура! [420]

Хотелось, чтобы последнее исполнилось на деле. Эта мысль ободряет в то время, когда там, почти на виду, идет беспрерывный отчаянный бой, когда сознаешь, что наших сил горсть в сравнении с японцами, получающими все новые и новые подкрепления. Сообщают, что передние окопы переходят из рук в руки, японцы лезут большими массами. Орудийный огонь стал реже, но ружейный не затихает.

8 часов 10 минут вечера. Под вечер бой постепенно затих. Сообщали, что японцы всюду отброшены. Когда я возвращался из Нового города, то уже не видал, чтобы несли раненых.

Стреляли наши суда и батареи левого фланга по направлению Высокой горы.

Около моста у Соборной горы встретил отряд матросов во главе с мичманом. Это резерв, подтягиваемый к Высокой горе.

По направлению форта III редкая перестрелка.

Дорогой встретил К., который только что был в штабе. Поделился новостями. Сегодня на Высокой горе сильно контужен в голову и в грудь командир 5-го полка полковник Третьяков, начальник боевого участка; остался в строю. Ему советовали уйти с горы.

— Там, где умирает мой полк, там должен умереть и я! — сказал он совершенно спокойно и остался. Из его полка уцелело очень мало людей.

На правом фланге сегодня контужен генерал-майор Горбатовский, начальник Северо-Восточного фронта. Тоже остался в строю.

К форту III будто двигаются отряды японской пехоты. Могут начаться и тут новые атаки.

Китаец будто сообщил, что сам генерал Линевич у Кинчжоу; гора Самсон уже в руках русских.

Вчера должна была уйти джонка с донесениями в Чифу.

Сегодня японцы не бомбардировали ни гавань, ни город; зато они из своих 11-дюймовых мортир, стоящих против нашего правого фланга, стреляют по направлению к Высокой горе, вернее, по другим укреплениям нашего левого фланга.

Весь вечер слышен на левом фланге сильный ружейный огонь. [421]

18 ноября
(1 декабря). В 7 часов утра +3°, южный ветер, солнечно.
На правом фланге ночь прошла спокойно. На левом фланге канонада и ружейный огонь. В восьмом часу начали раздаваться за Перепелкой характерные «крахи» — на ближайших батареях левого фланга рвутся неприятельские снаряды.

П. сообщил слухи, идущие из штаба района: Самсон на самом деле взят уже русскими войсками, к нам на выручку идут генерал Церпицкий с казаками и отряд Линевича, вчера японцы пускали в ход последние свои резервы (?!).

По дороге в Новый город встретил старика — газетного разносчика. Спрашивает, правда ли, что Самсон в руках наших? Говорю, что слышал об этом вчера и сегодня — должно быть это правда. Крестится: «Слава Богу, слава Богу!».

Спрашиваю, не слыхал ли, как дела наши на левом фланге? И там ничего не взяли — слава Богу!..

Далее встречаю поручика В.

— Ну как? Устоим?

— Кажется, — говорит, — что помаленьку начинаем уже терять Высокую гору...

Это покоробило меня. Нет, думаю, неправда! В. смотрит всегда на дело пессимистически.

Иду дальше. Около госпиталя № 10 догнал жандарма, конвоирующего китайцев-рабочих на уборку трупов. Спрашиваю, правда ли, что уже отдаем Высокую?

— И не думали еще отдавать что-либо!..

Дальше встречаю матроса, идущего со стороны Высокой горы, задаю тот же вопрос. Ничуть не бывало! Слава Богу, стало полегче, уже так не напирают, не лезут — дали оправиться. Сейчас там только перестрелка. Они, подлецы, иногда как заорут в своих окопах «ура», чтобы наши выскочили, а сами не идут. Ну, понятно, нас не надуешь! И ничего не выходит... Стреляют себе теперь по горе 11-дюймовыми.

Зашел Л. и сообщает, что его вчера штабс-капитан К-в напугал тем, что Высокая гора уже взята японцами.

Позднее сообщили мне другие, что вчера были на Высокой горе минуты в высокой степени критические. Японцы неоднократно занимали было уже левую вершину горы, но их вновь [422] отбрасывали отчаянными контратаками. При этом отличились поручик 5-го полка Васильев и инженер-механик флота Лосев, заменивший тяжелораненого командира десантной роты с «Севастополя»; Лосев затем, во время вылазки, тяжело ранен осколком 11-дюймовой бомбы.

Вчера умер в госпитале зауряд-прапорщик 15-го полка Савилов, раненый 16-го числа на Высокой горе тремя шрапнельными пулями, пронизавшими ему насквозь живот и грудь.

Б. говорит, что нижний окоп Высокой горы занят японцами; но там они довольно безопасны.

10 часов вечера. На обратном пути из Нового города меня догнали фельдшер 15-го полка и матрос, идущие с Высокой горы.

Рассказывают, как японцы идут на верную смерть — надвинут шапки на лоб и прут себе вперед, пока их не убьют. По их мнению, за эти дни уложили до 15 тысяч японцев под одной Высокой горой. Сейчас будто около 3 полков японцев продвигаются к нашему правому флангу — вероятно, на отдых. На Высокой горе идет сейчас редкая перестрелка.

Сегодня убит там поручик 15-го полка Антонов.

Фельдшер говорит, что у нас за эти дни одних раненых свыше 2 тысяч человек; сколько убитых — не знает.

Вчера генерал Смирнов был целый день у самой Высокой горы и собственноручно награждал более отличившихся Георгиевскими крестами.

Сегодня днем японцы не бомбардировали ни город, ни гавань; лишь вечером начали посылать нам свои 11-дюймовые подарки — прямо по Старому городу, по району Военной горы. Рвались они довольно близко; по крышам стучали иногда камни и, быть может, осколки. В каземат набралось много народу. Одна дама прибежала в слезах от испуга; вблизи ее дома ударился 11-дюймовый снаряд с такой силой, что у ней не только вылетели все окна, но даже обсыпались и потрескались стены.

Стреляли через большие промежутки и вскоре перестали.

19 ноября (2 декабря)
В 7 часов утра +4°, тихо, солнечно.
Вчера в 4 часа после обеда, в Минном городке на Тигровке, в лаборатории, где изготовляли ручные бомбочки, произошел взрыв, убиты 6 минеров. [423]

Прошлой ночью человек 80 из гарнизона форта III сделали вылазку на ближайший японский окоп; нашли там всего около 20 японцев, вышибли их и засыпали окоп. По уверениям солдат, в японских окопах — новобранцы, которые и стрелять-то не умеют, а все палят в белый свет как в копейку...

— Должно быть, так им приказано.

Сегодня опять сообщают, что японцы оттягиваются к правому флангу и надо ожидать там штурма; по другой версии они уходят за Дагушань, к Лунвантаню и Сяобиндао — на отдых.

По дороге в Новый город обогнал меня комендант крепости генерал Смирнов, проскакавший на левый фланг.

С тех пор, как на левом фланге идут штурмы и бомбардировка укреплений, не видал, чтобы туда проезжал генерал Стес-сель. Он ездил туда в то время, когда японцы штурмовали правый фланг.

На позициях всюду небывалая тишина. Встречаю велосипедистов. В Артур ли мы, спрашивают они с сияющими лицами. Такая тишина! Едут сдавать велосипедные рамы-носилки, так как раненых нет. Говорят, что ротмистр Познанский сказал кому-то, что Кинчжоу уже взят казаками-бурятами (забайкальцами), сюда будто проскочили 15 казаков-бурят, переодетых в японскую форму, японцы будто очистили Высокую и Плоскую горы...

Обрадовался и я.

Дальше встречаю матроса. Говорит, что японцы и не думали отступать от Высокой горы, укрепились в занятых ими окопах. Возможно, что излишние силы отошли на отдых или заменены свежими.

Преждевременная радость рассеяна.

Около магазина «Кунст и Альбере» встретил мичмана М.; он надел палаш, чтобы показать полученный недавно английский темляк — «клюкву», как его обыкновенно называют офицеры. Говорит, что отступившие полки неприятеля заменены уже свежими. Он сейчас из штаба 4-й дивизии — должно быть, знает.

10 часов 42 минуты утра. Начинается канонада. Н. Н. говорит, что это стреляют мортиры капитана Моллера.

12 часов дня. Японцы бомбардируют гавань и Перепелочную набережную. Около Мертвого угла убило снарядом лошадь, запряженную в двуколку, солдата ранило. [424]

Подполковник Шишко (комендант города) сообщил, будто на днях на Высокой горе, когда наши стрелки дрогнули и начали отступать, полковник Третьяков крикнул им:

— Братцы! Я не отступаю. Неужели вы бросите меня, старика, здесь?

Стрелки вернулись, отбросили неприятеля и остались в своем окопе.

6 часов вечера. С 5 часов японцы начали вновь обстреливать Высокую гору 11-дюймовыми снарядами.

Когда я возвращался из Нового города, по направлению к Высокой горе прошла рота стрелков.

После одного выстрела с Моллеровской мортирной (9-дюймовой) батареи (на Обелисковой горе) снаряд поднялся ввысь с таким своеобразным визгом, будто завизжала целая свора щенят, или будто вдали завыла стая волков, как это слышно в Сибири в ясную морозную ночь около Рождества. Если бы не характерный столб дыма над мортирой, не знал бы, что это за шум. Разное состояние атмосферы и направление ветра в ее слоях придают полету снарядов всевозможные звуковые оттенки.

По дороге догнал я усталого матроса с Высокой горы. Он был несколько дней подряд там и участвовал в штыковых боях. Я попросил его рассказать мне по душе первые его впечатления в штыковой схватке.

— Как вам сказать, чтобы не соврать... Сидим себе в окопе и наблюдаем; голова ни о чем не думает. Рвущиеся кругом снаряды и осколки не дают думать, да что и думать — разве мало было времени передумать все, что есть на душе. Тут перед тобой один конец. Полезли японцы — знай отстреливайся, пока тебя не убили. Но вот полезли они как ошалелые. Думаю, придется побороться, попробовать силу; но вышло совсем не так. Лезет он на меня и хочет ткнуть меня своим штыком-тесаком; я отшиб его штык в сторону и ткнул его сам. Он и упал. Сперва я не сообразил, отчего он упал, а когда со вторым и третьим то же самое случилось, тогда я понял, что штык проходит в тело, как в кашу — и не слышишь. Они (т. е. японцы) не могут дать нам на штыках никакого сопротивления... А так-то нашему брату-матросу там труднее, чем стрелку, приходится сидеть там [425] почти без пищи, потому, что самому сходить поесть некогда, а когда принесут нам туда пищу, она уже остывшая. Солдат же во время сражения лучше кормят — и пища у них горячая, и консервы раздают...

2. Мирные встречи
Зашел А.Д. Горловский; он досадует, что не был свидетелем интересной сцены, которая происходила на нашем правом фланге. Там сегодня японцы выкинули из окопа белый флаг, предлагая переговоры; наши согласились и подняли такой же флаг. Тогда выскочили из окопов с той и другой стороны парламентеры. Японцы просили дать им убрать свои трупы с известного пространства. Наше начальство согласилось на это. Тогда явились человек 50 японских солдат и стали убирать трупы и куски тела, разбросанные взрывами бомбочек. Наши солдаты оттаскивали им трупы от наших окопов и подносили даже до японских окопов.

Встреча не имела и тени враждебности — все здоровались как старые знакомые, давно не видавшиеся. Было условлено, что можно убирать только трупы; оружие и невзорвавшиеся бомбочки должны остаться на спорной территории. Некоторые наши солдаты, усердно помогая японцам, все-таки притащили к себе в окоп по нескольку невзорвавшихся бомбочек и даже великолепную японскую офицерскую шашку.

Японцы вели себя в высшей степени корректно и не расспрашивали ни о чем. Говорили, что и им надоело воевать{245}.

После него зашел С. и принес несколько приказов генерала Стесселя. Привожу характерные. [426]

«№ 863 [17 ноября). Смотритель Полевого Запасного № 11-го госпиталя Губернский Секретарь Коробков — отрешается мною за полное бездействие от занимаемой им должности; а назначается Смотрителем такого важного госпиталя бывшие Полицмейстер г. Дальнего, Коллежский Асессор Меньшов; полагаю, что он оправдает мое доверие, на него возложенное, и приведет все в полный порядок, дабы больные не умирали там от недостатка всего по бездействию власти».
«№ 865 (19 ноября — экстренно). Сейчас вернулся от Полковника Ирмана. Высокая вся наша! Ура Вам, герои! Помолимся Богу, Вы сделали невозможное, которое оказалось возможным только для таких героев, как Вы; начиная с 7-го числа сего месяца по 19, т. е. в продолжении 12 суток, от Лит. А, на Лит. Б, Куропаткинский люнет, форт № 2, Китайскую стенку, форт № 3, Вр. Укрепление № 3, Курганную батарею, Полуншан и кончая Высокой и позицией на Голубиной бухте, т. е. от моря до моря, противник посылал и посылал свои войска на штурмы; шли они и дни и ночи, шли, не жалея себя; ложились они под Вашими ударами массами, но Вы не дали им пяди земли. Что было у нас до 7, то и осталось после 18-го. Осмеливаюсь от имени Государя Императора, как его Генерал-Адъютант, объявить Вам благодарность Его Императорского Величества. Вы порадовали Батюшку Царя, Да Здравствует Наш Отец. Ура».

«№ 867. Брандмейстер пожарной команды Вейканен укрывал у себя бывшего корреспондента Ножина вопреки приказу Коменданта Крепости 1903 года за № 34; давал для поездок Ножина по городу пожарных лошадей, за что: 1 ] отрешается от должности; 2) предписываю Полицмейстеру привлечь его к суду за неисполнение приказа и 3) за незаконное пользование казенными лошадьми».

«№871.12-го В. С. Стрелкового полка стрелок Ефим Про-визион, получив приказание явиться ко мне, не исполнил сего, сказав, что болен и идти не может и явился только по второму требованию. За подобное поведение вышеупомянутый стрелок переводится в разряд штрафованных».

По поводу приказа № 865 кто-то из наших собеседников высказал сомнение — был ли генерал Стессель на самом деле у [427] полковника Ирмана, штаб которого находится у подножия Высокой горы? Говорят, что был. Объясняют это тем, что генерал Смирнов ездит к Высокой горе, а генерал Стессель не хочет дать коменданту в чем-нибудь какое-нибудь преимущество. Чуть ли не на заре, когда стрельба прекращается, он прискакал к штабу полковника Ирмана и будто не слез еще с лошади, как вблизи упал, но не разорвался неприятельский И-дюймовый снаряд. Оглянулся — и был таков{246}.

Приказ о брандмейстере Вейканене возмущает всех. Никто еще не забыл, как генерал Стессель угощал иностранцев-корреспондентов, прибытие которых в Артур оставляло за собой основательные подозрения. А тут такие гонения на русского корреспондента и даже на человека, осмелившегося приютить этого корреспондента! Чем можно оправдать такие поступки? Если даже допустить, что корреспондент Ножин освещал многие события в своих корреспонденциях односторонне, возвеличил подвиги одних и умалил этим подвиги других частей и отдельных лиц, то это нужно приписать или его неопытности, или влиянию тех из участников сражений, со слов которых он описывал эти события. Такие ошибки всегда возможны, тем паче что и среди самых участников боя возникали споры о лаврах и о причинах неудач. Эти споры грозили одно время разразиться в нескончаемой полемике на страницах «Нового края», которую прекратило высшее начальство, находя ее неуместной и недисциплинарной.

В таких ошибках не следует искать чего-либо злонамеренного, особенно после того, как стало известным, что некоторые господа офицеры намеренно извращали факты и сами рассказывали небылицы, чтобы посмеяться над попавшим впросак корреспондентом. Если не все было так, как следовало быть, то в этом меньше всего виноват корреспондент, введенный в заблуждение в мелочах. Факты остались фактами, и последствия их видны и теперь.

Начальник Квантунского укрепленного района приказал объявить: [428]

«№ 78(19 ноября). Главный врач запасного госпиталя № 9 Коллежский Советник Крживец ввиду недостатка перевязочного материала с большим успехом взамен гигроскопической ваты применяет подушечки из стерильной морской травы, им приготовляемые. Способ приготовления такой: отборная морская трава моется и вываривается в мыльной воде, затем высушивается; мелко изрезанная трава (это обязательно) набивается в мешочки из марли или, за неимением ее, из ветоши разной величины, простегивается в виде матраца и поступает в стерилизатор, а потом для перевязки. Раны сильно гноящиеся лучше перевязывать влажными мешочками, смочив их борным или другим антисептическим раствором. Для подкладки в шины стерильную траву можно брать как она есть, а чтобы не колола нежных частей тела, на последние накладывать куски ветоши.
Корпусный хирург Статский Советник Гюббенет ввиду недостатка перевязочного материала одобрил предлагаемые Коллежским Советником Крживцем подушечки из морской травы, как суррогат перевязочной ваты и лигнина.

Начальник укрепленного района приказал изготовлять в госпиталях предлагаемые Коллежским Советником Крживцем подушечки из морской травы для перевязки раненых, равно как щипанную паклю из осмоленного каната, который можно достать у торговцев.

Образцы подушечек из морской травы в старом городе можно видеть в Штабе района у Корпусного Врача 3-го Сибирского армейского корпуса. Подписал: Начальник штаба полковник Рейс».

Ходил в госпиталь навещать раненых друзей. Там говорят, что и адмирал Григорович получил известие через китайцев, что наши войска у Кинчжоу и что в Дальний пришли 6 пустых японских транспортов, якобы для перевозки войск в Корею.

Прошлой ночью и сегодня японцы будто производили лишь небольшие наступления на Высокую гору отрядами человек в 50; они, должно быть, заметили, что наши резервы оттянулись.

20 ноября (3 декабря)
В 7 часов утра — 0,5° по Реомюру, небо заволакивает тучами, и, кажется, будто стало теплее. [429]
Около 6 часов утра обычный утренний грохот орудий.

С 7 часов наши суда стреляют на левый фланг, по направлению Высокой горы, по расположению японцев. Меня, когда я шел в Новый город, оглушали эти выстрелы из 12– и 10-дюймовых орудий.

Оказывается, что вчера под вечер японцы обстреляли 11-дюймовыми снарядами артиллерийские казармы за Новым городом; они предполагали, что там сосредоточены наши резервы.

Встретил Бориса Степановича Белецкого. Он говорит, что и сегодня предстоит уборка японских трупов на правом фланге. Он ездил опять к Голубиной бухте закупать продукты; говорит, что ему везет — все что-нибудь да купит.

Китайцы, переехавшие на время осады к Ляотешаню, очень довольны гибелью японского броненосца береговой обороны «Сайен» (бывшего китайского), рассказывают и хохочут.

— Наша{247} пали, пали. Ипэнска палоход (показывают руками, как он опрокинулся) — турун, турун, турун!.. Совсем ломай — мею!..

Китайцы говорят это, конечно, не из особых к нам симпатий, но они не предвидят ничего хорошего и в случае, если японцы бы взяли Артур. И им надоела война хуже нашего, они страдают тут совсем из-за чужих интересов, война эта для них буквально «в чужом пиру похмелье». Едва ли кому придет в голову вознаградить их за то разорение и за те убытки, которые они несут. Они — народ в высшей степени покорный судьбе — не ропщут; тем более они имеют неоспоримое право на вознаграждение.

Б. С. рассказал, что во время последних ночных боев один раненый в голову стрелок, не будучи в силах разобраться, в чем суть и куда он идет, залез в японский окоп и сел. Но когда он очувствовался и услышал вокруг себя японский говор, то выбрался опять благополучно из окопа, доплелся до своих, а потом и до перевязочного пункта.

Там доктор спрашивает его, страшно ли было ему, когда убедился, что попал к японцам? [430]

— Так что, ваше высокоблагородие, не то что страшно было, а смешным показалось, чуть не захохотал...

Сегодня 8 японских судов прошли по горизонту к западу.

Слух, будто японцы тронулись назад с левого фланга, оттягиваются.

С 10 часов 30 минут флаги на Золотой горе — значит, идет бомбардировка гавани и Старого города. З. сообщает, что одним снарядом около Мертвого угла сбросило с ног двух человек, должно быть убило; не видел, чтобы встали.

Сообщают, что на Высокой горе ранен (сперва говорили, что убит) полковник Третьяков, будто командовавший сегодня там взводом своих стрелков; он ранен не опасно.

На днях убиты: поручик 16-го полка Энкович (на правом фланге) и штабс-капитан 26-го полка Здановский.

Наши судовые орудия большого калибра сильно помогают обороне. «Ретвизан» обстрелял сегодня удачно японские окопы, и потом все суда обстреливали японские 11-дюймовые батареи. Поэтому они начали бомбардировку гавани.

Во время занятия зашел к нам А. И. и говорил, что генерал Стессель намеревался расформировать гражданское и городское управления — затребовал именные списки служащих этих учреждений, надеясь, наверно, что там десятки чиновников. Но когда оказалось, что в городском управлении всего 2, а в гражданском управлении, вместе с воинским присутствием, всего 3 человека, то, вероятно, мысль эту бросили.

А расформируй он эти учреждения, говорит А. И., в жизни города могло возникнуть много замешательства.

Он будто предлагал переименовать дружинников из госпитальной прислуги в «добровольных братьев милосердия», чтобы этим дать некоторое нравственное удовлетворение людям, несущим эту тяжелую службу, смягчить обиду за то, что всюду их понукают приказами — так, приказали им вступить в вольные дружины, когда на самом деле люди сделали бы это охотнее по доброй воле. Разумеется, его предложение отклонили.

Ему стоило массу хлопот исходатайствовать у генерала Церпицкого, заведующего санитарной частью, чтобы оставили одного человека-европейца для присмотра за городской столовой. Нужно ежедневно кормить массу людей, а за китайцами [431] присмотреть некому. Китайцы-повара народ избалованный, надеяться на них нельзя.

Когда вечером возвращался из Нового города, встретил артиллериста-подпоручика Кальнина. Он совсем оправился от ран, глядит опять молодцом. В последнее время он командовал тремя разнородными и разнокалиберными орудиями (мортирой, 6-дюймовой пушкой и скорострельной полевой), очень удачно установленными в одной из лощин впереди форта IV. Все время удачно бил японцев во фланг и в тыл, а его батарея осталась неуязвимой, особенно пришлось его орудиям поработать 13 ноября, когда японцы лезли густыми колоннами на укрепления нашего правого фланга, когда они 4 или 5 раз наседали на Курганную батарею. Это, говорит, был не бой, а истребление людей. Тогда японцы, несмотря на огромные потери, без малого было завладели Курганной, лишь подоспевшие матросы с «Полтавы» опрокинули их окончательно.

Сейчас он отправляется по приказанию полковника Ирмана с одной 6-дюймовой пушкой к Голубиной бухте, чтобы за ночь доставить и установить эту пушку, а с рассвета начать обстрел японцев под Высокой горой — с тыла.

По его мнению, сейчас становится очень трудным удержать эту гору в наших руках, гарнизон ее несет страшную убыль от артиллерийского огня, а японцы, видимо, подтянули свежие силы.

На мой вопрос, что повлечет за собой падение Высокой горы для общего хода обороны крепости, он высказался, что Высокая гора нужна японцам только как наблюдательный пункт, при помощи которого можно будет руководить стрельбой по судам в гавани и по видимой части города до мельчайших подробностей; отдать Высокую гору — значит предоставить японцам уничтожить наши суда и разрушить всю видимую часть города, если японцы этого пожелают. Атак, говорит, падение Высокой не имеет особого значения на ход обороны. Другое дело, если бы японцы завладели ею во время августовских штурмов, тогда бы вся сила японских атак обрушилась на более слабый наш левый фланг, и крепость могла бы не устоять.

На вопрос, как он чувствовал себя во время октябрьских штурмов на форту III, он говорил, что эти штурмы ужасно [432] подействовали на нервы потому, что ему пришлось с револьвером в руках удерживать стрелков от отступления из окопа — за отсутствием стрелковых офицеров. Говорит, что комендант форта капитан Б., прекрасный человек в мирное время, а во время штурма растерялся окончательно{248}. Эта беспомощность в критическую минуту, говорит, угнетает сильнее всего. Солдаты без офицеров поддаются иногда панике и тогда, когда опасность невелика.

Вечер звездный, тихий, на позициях обычная редкая перестрелка.

В.Н. Никольский рассказал мне, как ловко японцы организовали сигнализацию при помощи китайцев во время бомбардировки порта. Три китайца недалеко друг от друга собирают устрицы и прочие раковины на Тигровом хвосте — занимаются обыкновенным невинным делом. Но после каждого попадания японского снаряда в порт — если недолет, то один, а если перелет, то другой подходит к среднему китайцу. В тоже время под Золотой горой, у Артиллерийского городка, откуда не видно попадания снарядов, три других китайца повторяют точь-в-точь тот же маневр, как те, что на Тигровом хвосте. Нескоро заметили этот маневр, повторявшийся во время каждой бомбардировки. Объясняется это дело так: три китайца на Тигровке наблюдают за падением снарядов и показывают своими передвижениями перелет или недолет, т. е. корректируют стрельбу, но их не видно с расположения японцев. Поэтому другие три китайца, которые сами не могут видеть падения снарядов, но которых видно при помощи подзорной трубы со стороны Панлуншаня или другого пункта расположения японцев, повторяют тот же маневр, и японцы тотчас же знают, как направить следующий выстрел. Замечательно остроумный и незаметный способ передачи сигналов{249}. [433]

В другой раз один китаец передает эти же сигналы так: с одной стороны ставит он ведро, выкрашенное в красный цвет, а с другой — свою курму (синюю куртку); в случае, например, недолета, он подходит к ведру, а в случае перелета — к своей курме. В ожидании следующего выстрела он что-то собирает, чем-то занят, так что его поведение отнюдь не бросается в глаза. Все вариации такой сигнализации трудно подметить, их может быть множество.

Японцы, имея всюду своих обученных и очень аккуратных сигнальщиков, прекрасно осведомлены о том, что делается у нас, а мы не знаем ровно ничего о том, что делается у них{250}.

Несколько приказов генерала Стесселя.

«№ 873 (20 ноября). Священники 5-го В. С. Стрелкового полка отец Василий Слюнин. 27-го В. С. Стрелкового полка О. Антоний Мшанецкий, эскадренного броненосца «Победа» иеромонах О. Никодим и крейсера 1-го ранга «Баян» О. Анатолий Куньефт — 18 и 19-го сего ноября во время боя на Высокой и Плоской служили в редутах и окопах молебны, обходили войска, кропили их Святой водой и давали прикладываться ко Кресту. Своим появлением и своими действиями они утроили дух гарнизона. — Моя слабая благодарность и испрошение наград, разумеется, может только быть слабым воздаянием сим достойнейшим Пастырям — Бог Всемогущий Один может наградить достойных Священнослужителей».
«Na 874. Зауряд-Прапорщик 5-го В. С. Стрелкового полка Александр Агапов за мужество и храбрость, которые он проявлял, начиная с Цыньчжоуского боя, и участвуя в боях по сие время с отменной отвагой, награждается мною Знаком Отличия Военного Ордена 1-й степени».

«№875. Уборку японцами их убитых и раненых производить не иначе, как всякий раз с моего разрешения, для этого должно быть официально установлено перемирие между обеими воюющими сторонами и на известное определенное время, иначе они имеют возможность переводить войска на другие фронты. Если они будут просить — сейчас же мне докладывать». [434]

«№ 878. На Высокой у нас потери от полного разрушения 11-дюймовыми бомбами закрытий. Прошу инженеров измыслить устройство закрытия, которые бы могли быть сделаны немедленно, хотя бы обрубить наклонно участки горы, чтобы можно было затаиться за этой наклонной стенкой».

Не трудно, конечно, написать такой приказ, но, спрашивается, как его исполнить? Мне говорят, что когда комендант или генерал Кондратенко было распорядились заблаговременно укрепить получше Высокую гору, то этому воспротивился генерал Стессель.

Теперь же он требует «обрубить наклонно участки горы» — будто стоит лишь захотеть этого, и оно уже будет готово.

И этот приказ, кажется, опоздал.

21 ноября (4 декабря)
В 7 часов утра — 2,5°, который уж день иней, так называемые утренние заморозки. День обещает быть хорошим.
На заре орудийный грохот, более на левом фланге. Наши суда стреляют тоже на левый фланг.

В 8 часов 50 минут с музыкой провезли хоронить тело поручика 7-го артиллерийского дивизиона Соколовского, убитого 19-го числа.

Сегодня воскресенье; не нужно идти в Новый город на службу, можно отдохнуть.

Все делается у нас не так, как бы следовало. Гаолян остался нескошенным, зато мы вырубили насаждения у велосипедного трека — у северного подножья Перепелки и вокруг арсенала, где они никому не вредили, а скорее могли принести некоторую пользу. Оказывается, что по приказанию генерала Стесселя вырублен весь питомник — сотни тысяч молодых деревьев, когда и там неприятеля нет вблизи{251}.

Интересно бы услышать по этому вопросу мнение специалистов военного дела. Помнится, что прикрытие растительностью укреплений и окопов считается весьма желательным. А у нас получилось наоборот: то, чем японцы могли воспользоваться [435] как прикрытием (гаолян), мы оставили, а то, что прикрывало нас, вырублено дочиста. Думается, что и в военном деле никогда не мешает посоветоваться с простым здравым смыслом.

3. Последние дни Высокой горы
10 часов 18 минут вечера. На левом фланге вновь оживляется орудийный огонь и слышна ружейная залповая стрельба.

Ходил в Красный Крест.

Там передавали мне, со слов статского советника Р., что за последние дни у нас убитых около 2, а раненых около 7 тысяч человек. В госпиталях будто сейчас 11 тысяч человек.

Л. С. Б-в острит по обыкновению едко о настоящем нашем положении. Он говорит, что зло могло быть еще большим, если бы, например, начальником укрепленного района был не генерал Стессель, а Фок. Нельзя себе представить, говорит он, что бы тогда можно было бы считать невозможным!..

Этот генерал навестил сегодня раненых офицеров и высказал, между прочим, что все русские — идиоты, а он, слава Богу, не русский! В Петербурге пишут только уставы, а он, Фок, слава Богу, никогда еще не написал никакого устава... И так далее, в том же духе.

Японцы штурмовали Высокую гору в последние дни 24 раза! И наши войска отбили эти 24 штурма! Число внушительное. Человеку, не бывавшему на войне, трудно себе представить, что это за титаническая борьба.

С. З. говорит, что японцы выказали себя просто небывалыми героями: столько раз идти на штурм без успеха, а главное, идти по грудам трупов — это просто небывалое! Мы, дескать, штурмовали Плевну три раза и бросили штурмовать, предпочитая выморить турок голодом.

11 часов 12 минут вечера. На левом фланге все еще слышен оживленный ружейный огонь; на правом почти совсем тихо.

22 ноября (5 декабря)
В 7 часов утра — 2,6° по Реомюру, тихо, ясно.
Почти всю ночь был слышен редкий грохот пушек на левом фланге. [436]

С восьмого часа наши суда усердно стреляют на левый фланг; там артиллерийская стрельба усилилась.

Ровно в 9 часов утра, когда я только что прошел Мертвый угол и мост в Новый город, японцы начали обстрел дороги и судов.

Когда я дошел до госпиталя № 10, откуда видна Высокая гора и прочие укрепления левого фланга, то увидал, что все они дымятся от рвущихся на них неприятельских снарядов и от собственных выстрелов.

Рокот орудий и рев снарядов сегодня ужасен, то все словно варится и клокочет в исполинском котле, то залпы громовыми раскатами отдаются в скалах Тигровки и Ляотешаня и повторяются как бы отдаленным эхо. Порой казалось мне, что и на море, на юге, идет бой; это же утверждали и другие. Позднее сообщали, что японские канонерки стреляют из бухты Луизы по Высокой горе.

11 часов. По направлению Высокой горы слышен штурмовой ружейный огонь; орудийный огонь стал реже. П. А. виделся с командиром порта. Тот рассказывал ему, что японский броненосец (бывший китайский) «Чин-Иен», который все держится вблизи острова Кеба, стрелял из крупных орудий по направлению Дальнего, а затем открыл с бортов беглый огонь. Сообщавшие об этом ему матросы предполагают, что наша Балтийская эскадра должна вскоре прибыть.

Кроме этого, он сказал П. А-чу особенно таинственно, что 27-го числа все будет кончено. А что и как, это он скажет лишь накануне. Говорит, очень весело настроен.

Но из всего этого ничего не можем понять.

11 часов 15 минут. Японцы усиленно обстреливают Перепелочную батарею 11-дюймовыми снарядами. Тем не менее, батарея посылает им в ответ снаряд за снарядом. Все восхищаются молодцеватостью лейтенанта Сухомлина, который находится там безотлучно. Его супруга тоже там; она перевязывает раненых, ухаживает за ними и больными до тех пор, пока представится возможность отправить их в госпиталь. Сообщение Перепелочной батареи с городом возможно лишь по ночам. В это время доставляются туда снаряды, питьевая вода, припасы и все необходимое. [437]

2 часа 20 минут дня. Наблюдали с выступа скалы за Новым городом за ходом боя на Высокой горе. Кроме взрывов снарядов и шрапнели не видать ничего; слышен ружейный и пулеметный огонь. Огонь то усиливается, то стихает; снаряды рвутся почти на всех наших батареях.

К Высокой горе отправилась рота матросов растянутым строем. Люди идут бодро, спокойно — на почти верную смерть.

Бомбардировка Перепелочной батареи и гавани все еще продолжается.

Звук взрыва заставил нас оглянуться на гавань. Там над броненосцем «Полтава» поднялся огромный клуб желтовато-бурого дыма. Вероятно, неприятельский 11-дюймовый снаряд попал в пороховой погреб судна.

4 часа 18 минут. Пришел П. и говорит, что японцы уже на самой вершине Высокой горы.

Не верится. Не хотелось бы верить! Орудия не перестают грохотать.

Сообщают слух, что около Формозы был морской бой, причем японцы разбиты{252}. Этот же слух пронесся как-то уже раньше.

6 часов 20 минут вечера. На Высокой горе упорный штурмовой ружейный огонь.

Когда я проходил «Полтаву», на ней все еще что-то дымит; она погрузилась ниже обыкновенной ватерлинии.

Рассказывают, что к японцам приехал из Северной армии генерал Нодзу и сказал, что Высокую гору нужно взять во чтобы то ни стало, что иначе ничего не выйдет...

7 часов 30 минут. На левом фланге затишье. Зато на правом, между фортами II и III, перестрелка и масса вспышек, должно быть бомбочки — похоже на вылазку или частичное наступление неприятеля.

8 часов 23 минуты. Перестрелка на правом фланге продолжалась недолго. На левом поднялся вновь ружейный огонь, продолжающийся посейчас. [438]

По Старому городу сегодня японцы стреляли до половины четвертого часа. В городе убиты снарядами 2 солдата, один матрос и одна женщина.

9 часов 45 минут. По направлению Высокой горы адский ружейный огонь. Значит, японцы лезут, лезут и лезут...

23 ноября (6 декабря)
В 6 часов 30 минут утра — 0,5°; в 7 часов — 0°; в 7 часов 30 минут +1°; в 8 часов +2° по Реомюру, солнечно, тихо.
Вечером японцы наступали на Китайскую стенку на правом фланге всего одной полуротой; их тотчас отбросили. Конечно, атака лишь демонстративная.

Но что самое важное — около полуночи остатки наших отрядов очистили Высокую гору; очистили и Плоскую. Не было возможности на ней держаться{253}. Оказывается, что они еще вчера завладели левой вершиной горы, затащили туда пулеметы, усилились резервом и пошли на штурм правой вершины. Наши солдаты и матросы дрались отчаянно, умирали, но не отступали. С горы вернулось не много людей. Говорят, что за эти дни наши потери около 4500 человек.

Дорого стоило японцам овладеть этой горой — не менее 15 тысяч человек. Но будь на ней выстроен в мирное время форт или устроены глубокие туннели в скалах, куда бы могли спасаться люди от артиллерийского огня, никогда бы не взять японцам горы, и наш левый фланг остался бы неуязвимым. Жалко, обидно. Но что делать? Людей мало, наша артиллерия не оказывает ту помощь пехоте, которую она должна бы оказать, будь у нас вдоволь снарядов. Нет у нас людей, чтобы послать их умирать на Высокую гору...

Недавно перечитывал «Войну и мир» Л.Н. Толстого и удивлялся, зачем наши полки стояли на полях Бородина под снарядами неприятеля и, казалось, погибали зря. Но сущность умения умирать под снарядами, не отступая назад, осталась и поныне та же: пока было кому стоять на Высокой горе под снарядами — она была наша. Разница с прежними войнами, в главных [439] чертах, лишь та, что ныне снаряды стали более ужасными, требующими и от войск больше силы воли и физической выносливости и много больших жертв.

Гарнизон доказал в эти дни, уже в сотый, быть может, раз, что он умеет умирать за интересы Отечества. Лишь высшее начальство{254} не сумело предусмотреть все то, что необходимо для того, чтобы крепость могла сопротивляться дольше.

Не помог и приказ генерала Стесселя за № 878 (от 20-го числа), не помогли жалкие слова там, где нужны дела, где в течение почти двухмесячного затишья на левом фланге можно было сделать хотя бы что-нибудь.

В 9 часов 48 минут прошипел к гавани первый 11-дюймовый снаряд, началась бомбардировка.

Броненосец «Полтава» сел за ночь на дно гавани, борт кормовой части во время отлива еле над водой. Вчера во время тушения пожара на «Полтаве» ранен осколками в ноги и в голову адмирал Вирен, распоряжавшийся тушением, раны не опасные.

12 часов дня. В гавани снаряды ложатся очень близко около «Пересвета», говорят, были уже попадания.

Н. Н. говорит, что японцы оставят нас на несколько дней в покое, а потом начнут громить батареи и Новый город, полагая, что тут имеются еще резервы.

В. А. сообщает, что еще вчера на совете было решено очистить Высокую гору и вообще беречь людей — держаться лишь на основных укреплениях{255}. Генерал Фок говорит всем и каждому, что Высокая гора хуже Шипки, стоила больше жизней. Но он говорит это не потому, что гордится геройской защитой Высокой горы, гарнизоном и не считается с тем, сколько стоило [440] жизней овладение Высокой горой японцам, он говорит это с укоризной по адресу генералов Смирнова и Кондратенко, якобы не жалеющих людей{256}.

Только что узнал, что когда в первые дни августовских штурмов генерал Кондратенко послал полковника Ирмана остановить начавшееся отступление наших отрядов с одного из кряжей предгорья (и последний остановил это отступление, следовательно, задержал наступление японцев в этом направлении), причем было убито с нашей стороны около 300 человек, то генерал Фок разослал по штабам всех полков письмо-пасквиль, в котором говорил, что вот как полковник Ирман пьет кровь солдат и матросов из-за никому не нужного кряжа...

На самом деле тут не важен был кряж сам по себе, а важно было задержать наступление японцев во фланг Угловой горы, пока у нас на этом фланге не были заняты другие позиции, чтобы не отдать японцам Угловой горы даром и не дать им продвинуться далеко вперед. Записка была оскорбительная, и полковник Ирман просил высшее дачальство уволить его от должности начальника боевого участка, если он не достоин быть им. Его, конечно, попросили остаться на своем. Генерал Фок, сознающий за собой заступничество генерала Стесселя, объяснил, что Ирман тут ни при чем{257}, что в кровопролитии он не виновен, если его послало на то его начальство, т. е. генерал Кондратенко, что полковник Ирман как лицо подчиненное не должен обижаться.

Узнаем, что вчера около перевязочного пункта ранен в голову генерал-майор В. В. Церпицкий, заведывавший госпиталями и перевязочными пунктами, говорят даже, что он уже скончался. [441]

Вчера и третьего дня убиты штабс-капитан артиллерии Корнилович, капитан 26-го полка Веселовский, штабс-капитан Здановский, поручики Оболенский, Рафалович и Бородич, сегодня умер тяжелораненный вчера подполковник пограничной стражи Петр Дмитриевич Бутусов, командовавший Высокой горой после ранения полковника Третьякова, очень храбрый офицер. Ранен между прочими поручик минной роты П.Р. Рейнбот. Над головой полковника Тахателова вчера разорвалась шрапнель, осыпала все вокруг него градом пуль, но он остался невредимым. Рассказывают, что он вчера попал вторично под снаряды, проезжая по Перепелочной набережной (где Мертвый угол) в экипаже, в то время как японцы усиленно обстреливали дорогу. И впереди, и сзади него рвутся снаряды, кучер спрашивает, куда ехать.

— Конечно, вперед! — говорит он. — Всегда нужно ехать вперед. Не может же полковник поворачивать обратно потому, что по дороге рвутся снаряды!

Так и проехал.

4. Расстрел судов
2 часа дня. С 12 часов японцы начали бомбардировать гавань 11-дюймовыми снарядами целыми залпами из нескольких орудий.

Сообщают, что и «Ретвизан», и «Пересвет» уже затонули, т. е. сели на дно гавани.

— Это начало конца! — говорит с горестью Н. Н.

Снова тяжелое, давящее чувство овладевает тобой — работа не клеится, не хотелось бы верить, что нет другого исхода, что наши суда — десятки миллионов государственных денег, народных грошей — истребляются, то, во что мы верили как в грозную силу, в могущественный оплот, что все это превращается в развалины, в ничто, но внутренний голос твердит одно: нет исхода, нет спасения.

С горестью вспоминается 28 июля. Не погиб бы тогда адмирал Витгефт — он провел бы флот во Владивосток, а если бы при этом погибло много наших судов, то не уцелели бы и японские. Если он и не был флотоводцем, то, во всяком случае, он [442] был человеком умным, честным и был добросовестным исполнителем долга. Последуй все остальные его примеру — дело не могло бы остаться без успеха. А адмирал князь Ухтомский привел суда обратно в Артур на бесцельную гибель, и то — не привел, а растерял их{258}. Не могло спасти суда и позднее назначение адмирала Вирена командующим. Думается, что дело обстояло бы совсем иначе, будь в бою 28 июля младшими флагманами, командирами отрядов Вирен, Эссен или Щенснович. Нужды нет, что они люди сравнительно молодые, они доказали с первых дней войны, что умеют сражаться, не ставят спасение своей жизни выше всего.

Горестно вспомнить адмирала Макарова. Будь он жив, все было бы не то, все вышло бы не так!

Пройди хоть половина, хотя бы третья часть нашей эскадры во Владивосток, то все сообщение японской армии было бы затруднено, находилось бы под постоянной угрозой нападения наших владивостокских судов, которые уже и так подкреплены аргентинскими крейсерами{259}.

А здесь наши суда расстреливаются одно за другим.

Одно утешение, что пушки с этих судов (до 6-дюймового калибра) и все морские команды усилили крепость, что без помощи матросов Высокая гора не держалась бы так долго и что всюду резервы из моряков оказывали самые ценные услуги — отбрасывали японцев с такой стремительностью и силой, какой и требовать нельзя от изнуренных постоянным нахождением на позициях и плохим питанием стрелков. Сила последних выражается в данное время более в стойкости и беспрестанной обороне, чем в активных действиях, конечно, не без исключений.

Батареи левого фланга стреляют по Высокой горе, чтобы не дать неприятелю возможности установить на ней свои орудия. [443]

2 часа 40 минут. П. А. сообщает, что только что проехали к японцам к Высокой горе парламентеры: прапорщик Загоровский, один офицер-моряк с несколькими солдатами — с белым флагом впереди. Цель поездки: переговорить об уборке наших трупов с Высокой горы.

«Ретвизан» сел на дно, но так как его корпус выше, чем у «Полтавы», то кажется, что он еще не совсем затонул; «Пересвет» стоит дальше от берега и поэтому трудно сказать, держится ли он над водой или тоже сидит на дне неглубокой нашей гавани.

12 часов 20 минут ночи. Был в гостях у артиллеристов. Там сказали мне, что японцы разыскивают на нашем правом фланге какой-то дорогой им труп; полагают, что это принц{260}.

Полковник И. А. говорил, что мы уже почти отрезаны от Голубиной бухты, так как местность подлежит обстрелу с Высокой горы.

Когда я возвращался домой, японские И-дюймовые снаряды все еще изредка летали по направлению к гавани.

24 ноября (7 декабря)
В 7 часов утра — 1° по Реомюру, пасмурно, ветер с севера, редкие порошины снега.
Узнаю, что японцы не согласились на уборку наших трупов с Высокой горы{261}. Значит, они решились на это здесь, на [444] правом фланге, лишь из-за того, чтобы разыскать дорогой им труп и ради нравственного воздействия на гарнизон. Сущность самой уборки трупов их интересует меньше всего.

Отправился сегодня в Новый город, по совету П., вокруг Перепелки, через Казачий плац, чтобы ознакомиться с этой дорогой на случай, если из-за бомбардировки гавани и дороги нельзя будет пройти в Новый город по Перепелочной набережной. Но эта дорога и длиннее, и хуже, хотя можно проходить неглубокими окопами. Здесь рискуешь получить пулю из передовых японских окопов.

В Новом городе мне сообщили, что в ночь на 23-е число к гавани подходила джонка, по ней усердно стреляли с «Отважного», джонка будто оказалась совершенно пустой. Что это такое? Одно из двух: или японцы испытывали бдительность сторожевых судов, т. е. нельзя ли пробраться на миноносцах в гавань, или же команда джонки, быть может, везшая к нам почту, спасалась на шлюпке и, быть может, пущена снарядом ко дну{262}.

Оказывается, что японцы обстреливали с 12 часов ночи до 3 часов утра Новый город. Особых разрушений не заметно, но снаряды ложились по всем направлениям. Вчера вечером наблюдали на Высокой горе около десятка огней. Никто не может сказать, что бы эти огни означали — праздновали ли японцы победу, сжигали ли они там свои трупы, или же просто потешались над нами. Наша артиллерия не выпустила по этим огням ни одного снаряда — все экономят. А кажется, можно бы внезапно обстрелять Высокую и Плоскую горы, чтобы не дать им там установить орудия для расстрела Нового города.

Говорят, что вчера был морской совет для обсуждения вопросов, что делать. Обсуждался и вопрос, не открыть ли у всех судов кингстоны — не лучше ли самим затопить суда, чем дать их расстрелять. Но не пришли ни к какому решению, кроме того, что суда спасти нельзя.

1 час 54 минут. С одиннадцатого часа японцы бомбардируют гавань 11-дюймовыми снарядами. Бедные наши суда! [445]

7 часов вечера. Ветер давно перешел в бурю, которая рвет и мечет. Холодно.

На обратном пути из Нового города видел в потемках, что броненосец «Победа» и крейсер «Паллада» накренились и сидят будто глубже в воде.

Был в Красном Кресте. Зашел и к полковнику Третьякову, он уже поправляется. Говорит, что потеря Высокой горы не грозит ничем иным, как расстрелом судов и, пожалуй, Нового города и что лишь теперь начинается для левого нашего фланга более тесная осада.

Видел у Верховского японскую карту, найденную при убитом японце, на которой нанесена проектируемая японцами железная дорога Фузан — Сеул — Ийджу — Инкоу и дальше по Китаю на юг. Вот где причина войны — мечта японцев, ради которой они решили поставить на карту все, что они имеют!

Их заветная мечта завладеть Китаем, начиная с Кореи и Южной Маньчжурии — провести туда свои железные дороги. А этому мешает Россия.

На дворе холодно, на позициях редкая перестрелка.

25 ноября (8 декабря)
В 7 часов утра, — 2°, облачно, ветер стих. С 8 часов 30 минут утра началась бомбардировка гавани 11-дюймовыми снарядами. Но пока я шел в Новый город, не было ни одного попадания в суда — все в воду, лишь вздымались огромные столбы воды. Потом начали обстреливать и Золотую гору, один снаряд взорвался немного ниже Сигнальной станции, в стороне салютной батареи, все недолеты. А перелеты должны падать в море. Два снаряда взорвались у подножья Золотой горы и подняли такую массу черного дыма, что, казалось, снова возникнет там пожар, но нет. Должно быть, попали в мелкий уголь.
И прошлой ночью были видны огни на Высокой горе.

В 9 часов 13 минут появились на горизонте со стороны Дальнего какие-то суда, идущие на всех парах. Наши миноносцы вышли за Маячную гору. Не наши ли эти суда? Не выходят ли миноносцы навстречу им? То-то будет радости! Мы встрепенулись, напрягаем зрение. Суда уходят на юг, а миноносцы, видимо, вышли спасаться за Тигровым полуостровом от расстрела. [446]

Сообщают, что японцев просили не стрелять по Новому городу, в котором много госпиталей, а они ответили, чтобы мы вывели из него наши войска — тогда не будут стрелять по нему. Они не верят, что здесь нет у нас никаких войск.

9 часов 5 минут вечера. Сегодня бомбардировали Старый город целых четыре часа подряд, в район города упало не меньше пяти-шести 11-дюймовых снарядов; разрушили несколько домов.

«Пересвет» потоплен, потоплена и канонерская лодка «Гиляк», ставшая у берега против вокзала. Говорят, что потоплен и «Баян».

Когда я шел из Нового города, японцы обстреливали госпитальное судно «Монголия», будто было попадание в корму. Больных свезли уже всех на берег.

Вечером был у Г. Он уверен, что выручка подоспеет к нам еще вовремя. Говорит, что генерал Куропаткин должен выручить Артур во что бы что ни стало. У меня нет этой уверенности. Например, сегодня видели на горизонте до 14 больших судов и миноносцев — целую эскадру. Если бы наши северные войска угрожали Кинчжоускому перешейку, то эскадра эта должна была быть там, помогать сухопутным войскам. Или же эта эскадра должна не допускать Балтийскую эскадру в Артур. А мы не знаем, где она. Один пленный японский офицер будто сказал, что Балтийская эскадра уже в японских водах. Можно ли ему верить?

А.Л. Тардан говорит, что нам следует ожидать еще более ужасных дней — бомбардировок и штурмов. Это не ново. Ужасы все увеличиваются, и трудно судить, до какой степени они могут дойти.

9 часов 55 минут. На позициях совсем тихо, лишь изредка щелкнет отдельный ружейный выстрел.

После почти беспрерывного грохота орудий и шипения крупных снарядов каждому приятна эта тишина, хотя бы одним тем, что уж вообще нервы могут немного передохнуть. Конечно, это не тишина мирного времени, ибо хотя и очень редкие, но выстрелы, и куда не взглянь, большие или меньшие разрушения напоминают нам горькую действительность, напоминают нам, где мы находимся и то, что может ожидать каждого [447] из нас не только завтра, послезавтра, а вот сейчас, в любую минуту...

Передают, что генерал Церпицкий был вторично ранен по дороге в госпиталь и вскоре умер. Это был скромный, добрый человек.

Говорят, что адмирал князь Ухтомский собирается уехать в сопровождении доктора Ястребова в Чифу на миноносце.

26 ноября (9 декабря). В 7 часов утра +4,8°, облачно, ветер с юга, кажется, совсем тепло.

Вчера был военный совет, созванный генералом Стесселем для выяснения вопроса — может ли крепость еще держаться{263}. Комендант, генерал Смирнов, сказал, что крепость может держаться по крайней мере до января месяца. Генерал Кондратенко сказал, что пока он командует дивизией, он намерен драться до последнего солдата. Кто-то будто поднял вопрос, не следует ли сузить линию обороны очищением Ляотешаня{264}. По другой версии, было предложение отступить всем на Ляотешань и держаться на нем. Говорят, что эти предложения исходили из штаба Стесселя и чуть ли не по мотивам Фока. Предложения отвергнуты как не выдерживающие критики. Тогда будто полковник Рейс поднял вопрос, с какого же момента нужно считать крепость не способной более держаться? На это ответили Кондратенко, полковник Ирман и другие, что с того момента, как у нас не будет уже ни патронов, ни штыков... Говорят, что у генерала Стесселя была какая-то бумага, которую он все-таки не прочел совету, а положил обратно в карман.

Вчера вечером броненосец «Севастополь», пока уцелевший от бомбардировки, вышел на рейд и стал около Белого Волка. Говорят, что адмирал Вирен не соглашался по этому вопросу с командиром «Севастополя», капитаном 1 ранга Эссеном, потому что на рейде броненосец может быть потоплен неприятельскими миноносцами и погибнуть окончательно, а суда, затопленные в гавани, могут быть подняты и исправлены. Эссен [448] же остался при своем, что лучше быть потопленным на рейде, чем здесь дать себя расстрелять. Притом он надеется погубить не один из атакующих неприятельских миноносцев и иметь еще возможность стрелять по позициям неприятеля из своих башенных орудий. Вирен все еще верит, что неприятелю не взять Артура или что подоспеет выручка; Эссен плохо верит всему этому и опасается худшего.

Выход «Севастополя» на рейд произвел хорошее впечатление на всех.

Вчера Золотая гора стреляла по Высокой горе, но, говорят, снаряды не долетали.

Прошлую ночь опять виднелись огни на Высокой.

Сообщают, будто утром пришла джонка.

Рассказывают, будто к нашим окопам где-то прискакал казак-вахмистр из Северной армии и свалился в наш окоп мертвым. Указал на свой сапог, в котором нашли зашитыми бумаги для штаба. Поэтому носится слух, что наши войска всего на расстоянии верст 30 от нас. Будто штабом получены донесения из разных пунктов о том, что с моря — с севера и с юга — слышен рокот крупных орудий. Не знаешь, чему верить и чему нет, а поэтому уж не веришь ничему.

С 9 часов утра началась бомбардировка гавани 11-дюймовыми; стреляли до сумерек. Город не бомбардировали сегодня вовсе.

Сегодня канонерская лодка «Гиляк» разбита снарядами вовсе и перевернулась набок, во время прилива она почти совсем под водой.

Кто говорит, что у всех наших судов открыты кингстоны — они затоплены самими и что машины у них целы, а кто уверяет, что в каждое судно попало не меньше двадцати 11-дюймовых снарядов.

Получил два приказа генерала Стесселя:

«№ 900 (25 ноября, экстренно). По всем донесениям от разведчиков и с наблюдательных постов видно, что как от 11-й версты, так и от Луизы сегодня прибыли к японцам войска. Следует ожидать штурма. Часть войск от 11-й версты поместилась где-то за Волчьими горами, другая часть против Западного фронта. Я полагаю, что прибыло около дивизии. [449]
Надо быть наготове».

(И это предсказание генерала Стесселя не сбылось.)

«№ 904 (26 ноября). В случае прибытия к побережью шаланды с чем бы то ни было, ближайшая застава или жандармский пост обязаны принять все меры к постановке шаланды в безопасное место и установлению надзора за тем, чтобы прибывшие на шаланде ни с кем не имели сообщений. О прибытии шаланды немедленно доносить в штаб района, откуда и ожидать распоряжения. Всю найденную корреспонденцию тотчас же отправлять в Штаб района. Отходить от занятого нами побережья шаланды могут не иначе, как с разрешения Штаба района, такое же разрешение должны иметь и все отъезжающие на шаландах лица, о чем уже приказывалось. Отправление с шаландами какой бы то ни было корреспонденции помимо Штаба района безусловно воспрещается. Шаланды перед отправлением будут тщательно осматриваться, и вся найденная корреспонденция будет конфискуема, а виновные будут привлекаться к ответственности».
На позициях редкая ружейная перестрелка. Небо облачно. Наши прожектора пытаются осветить облака и как бы затевают переговоры, как по гелиографу — в надежде, не ответят ли нам с севера, со стороны Кинчжоу, тем же, т. е. нет ли там наших войск, которые идут на выручку.

Наблюдал за этим долго, но не видал на севере ничего такого, что могло бы увеличить наши надежды.

9 часов 18 минут. Опыты с прожекторами все еще продолжаются.

Д. говорил мне, что после падения Высокой горы японцы начали сильнее обстреливать тыловые подступы к нашим позициям правого фланга, наши дороги за линией обороны, которые видны с Высокой горы. Приходится делать новые крытые ходы сообщения — копать окопы рядом с дорогой, так как пользоваться самой дорогой стало невозможным.

27 ноября (10 декабря)
В 7 часов утра +4,8°, в 8 часов всего +1,5°, подул сильный ветер с севера.
Сегодня два слуха: 1) будто Балтийская эскадра бомбардирует Кинчжоу и 2) будто два офицера прибыли на джонке, [450] пристали к батарей № 22 (на крайнем правом фланге); туда послали катер с «Цесаревича» (?), и сам генерал Стессель поехал туда, им навстречу{265}.

С 10 часов 35 минут слышны орудийные выстрелы, должно быть, бомбардируют гавань; ветер, превратившийся в бурю, мешает разобраться, куда стреляют.

Все ожидают штурма и непременно на левый фланг. Некоторые торговые фирмы собираются сдать свои документы на хранение в Красный Крест.

9 часов 13 минут вечера. Температура — 5°, буря бушует по-прежнему. На позициях слышна лишь слабая перестрелка.

Холод, пожалуй, помешает японцам штурмовать, но их ожидают повсеместно.

Вот когда военная служба тяжелее тяжелой — и смерть-то каждую минуту, так сказать, на носу, и колей от холода в такую бурю, и желудок пустой, напихан всякой дрянью, и то не досыта. При сытом желудке и холод не чувствовали бы так сильно.

Наша жизнь в городе, несмотря на все недочеты, куда лучше жизни на позициях, сравнительно — удовольствие.

28 ноября (11 декабря)
В 7 часов утра — 8,5°, легкий северный ветер, очень холодно.
Сегодня воскресенье; можно опять отдохнуть.

После отдачи Высокой горы и потопления судов в гавани общее уныние в городе возросло: никто уже не хочет ни во что верить — ни в выручку с суши, ни с моря, ни в то, что крепость устоит, но не хочет верить и в то, чтобы японцам удалось взять Артур... Все что-то готовятся «на всякий случай», но ни у кого ни на что не подымаются руки. Все ожидают новых штурмов и всяких новых ужасов.

8 часов 50 минут вечера. По городу и гавани стреляли сегодня с 10 часов утра. Снаряды падали в порту около крейсера «Баян»; несколько снарядов упало вблизи штаба района и квартиры генерала Смирнова. С обеда начали обстреливать Новый [451] город мелкими снарядами, попали там в Дальшшский госпиталь и переранили раненых. Стреляли и по судам в западном бассейне гавани. П. видел, как И-дюймовый снаряд попал в «Полтаву», а другой попал тут же в воду. Одно время орудийный огонь оживился и на позициях, но ненадолго, и наступления не было.

Был в Красном Кресте. Полковник Третьяков говорит, что японцы не скоро будут штурмовать — быть может, опять через месяц.

5. Пришел пароход!
29 ноября
(12 декабря). В 7 часов утра — 9°, утро ясное, солнечное, еле заметный северный ветерок.
Кода я шел в Новый город, видел на рейде наши миноносцы и катера, занятые тралением мин. Значит — ожидают Балтийскую эскадру, прочищают ей путь.

Сообщают, что «Севастополь» выдержал прошлой ночью атаку неприятельских миноносцев.

10 часов 12 минут утра. Д. сообщает по телефону, что с час тому назад пришел полным ходом пароход с полным грузом и стал на якорь около Белого Волка. Привез много муки и еще что-то. В муке у нас пока недостатка не было, а всех особенно интересует это «еще что-то». Быть может, это орудийные снаряды, которые нам так нужны!

Известие это заставило даже привскочить с радости — значит, прорвать блокаду не невозможно!

10 часов 50 минут. Японцы начали стрелять по Новому городу. Облако пыли поднялось около недостроенного дома вблизи склада «Чурин и К°».

2 часа 17 минут. Все время стреляют и все в том же направлении, то дальше, к «Звездочке», то будто обстреливают дорогу к госпиталю № 10. Из моего окна хорошо видна пыль, подымаемая снарядами. Кто-то ехал и завернул за серый строящийся дом (кажется, Эльвангера); тотчас влепили снаряд прямо в этот дом.

Л-р говорит, что видел, как два снаряда попали в один из госпиталей (кажется, № 9). [452]

4 часа 10 минут. В складе фирмы «Чурин и К°» что-то загорелось, горит сильно и с большим дымом, японцы стреляют по пожарищу.

6 часов вечера. Только что вернулся из Нового города. Пожарище все еще догорает. Мелкие снаряды летали, казалось, невысоко над головой с особым шуршанием, без свиста и шипения, как это бывает при более крупных. Кто-то уже успел прозвать эти снаряды «воробьями».

Шли мы более верхней дорогой, так как нижнюю японцы обстреливали, вероятно, из горных или полевых орудий. Снаряды рвались все будто не ближе 1/4 версты, а осколки падали совсем близко. Снаряды эти рвутся, видно, на мелкие куски — так и сыплются кругом; осколки, ударяясь в землю, поднимают пыль, поэтому видать, куда они попадают. Впрочем, как бризантные, так и фугасные снаряды у японцев хороши.

Здесь узнал, что пришедший пароход — английский «King Arthur», Bombay, привез он 50 000 кульков пшеничной муки, по пуду в кульке. Загадочное «что-то еще» грозит оказаться десятками окороков и несколькими пудами колбасы, из которых на долю госпиталей, гарнизона и мирных жителей едва ли что придется — съедят в штабах. Полагают, что под мукой есть «еще что-то», но в этом не уверены.

От капитана, говорят, нельзя узнать никаких интересных новостей — человек выпил для храбрости и выпивает еще теперь. Привез несколько номеров старых газет, в которых ничего нет, и уверяет, что ничего нового не случилось на свете.

6. Расстреливание госпиталей
30 ноября (13 декабря)
В 7 часов утра — 4,5°, тихо, облачно, но порой просвечивает солнце.
Ночью японские миноносцы атаковали вновь «Севастополь», но тот отбивается от них хорошо.

В Новом городе узнал ужасную вещь.

Вечером, когда стемнело, к пожарищу склада «Чурин и К°» стали собираться солдаты и матросы и даже раненые из госпиталей, взламывать ящики с вином, пить и закусывать зажарившимися в пожарище лошадьми фирмы, убитыми снарядами. [453]

Говорят, что покрали и куски мануфактуры и поразбили сундуки служащих с их имуществом. Но главным образом пили водку и закусывали даровым жарким. Очевидцы говорят, что это была какая-то озверелая от голода толпа — жаль было смотреть на них.

Ясно, что это не обыденная картина, чтобы люди пили и закусывали полусырым мясом убитых, обгорелых лошадей в то время, как японцы не переставали стрелять по пожарищу.

Передают, что кто-то кричал в исступлении:

— Это полная деморализация! Расстрелять их!

С этим нельзя согласиться. Никакой тут деморализации нет, пировали, отводили душу исстрадавшиеся, изголодавшиеся люди — забылись на это время. Непристойно говорить о расстреле в такое время и при таких обстоятельствах. Хорошо рассуждать нам, когда мы все-таки и более сыты, и менее перенесли непосредственной близости смерти, когда мы не перечувствовали той оргии другого свойства, которая, например, длилась десять дней подряд на Высокой горе.

Поступок этот можно бы назвать деморализацией и поднимать вопрос о расстреле можно было бы лишь в том случае, если бы нижние чины, не нуждаясь ни в чем, бесчинствовали, если бы они, что называется, бесились с жиру.

Сообщают, что впереди форта V взят в плен японский солдат-перебежчик, но может быть, что это ловкий разведчик, прикинувшийся в критический момент перебежчиком. Он очень изнурен, руки его покрыты мозолями и трещинами, из которых сочится кровь. Будто говорит, что работы много, а пищи недостаточно — очень тяжело. Может быть и на самом деле перебежчик, нравственное состояние которого надломлено непосильным физическим трудом.

3 часа 15 минут дня. Бомбардировка началась сегодня с 10 часов. И батареи нашего левого фланга открыли довольно сильный огонь.

Здесь, в Новом городе, стреляют опять по тому же району — по окрестностям склада «Чурина и К°» и по дороге.

Около 12 часов японцы участили огонь по Новому городу по разным направлениям.

Стреляют со стороны Высокой горы. Сообщают, что они установили свои орудия за Высокой горой — на Плоской или [454] на другой возвышенности. Наши батареи стараются сбить эти орудия.

Но как их собьешь, когда не знаешь, где именно они установлены? Во втором часу загорелся торговый пароход «Амур», стоящий рядом с госпитальным судном «Монголия» в западном бассейне, в это же время обстреливали и Минный городок на Тигровке. Золотую гору обстреливали 11-дюймовыми, но попадания были видны только до средины горы — не достигали батареи и сигнальной станции — и у подножия горы. Сейчас стрельба затихла.

8 часов 30 минут вечера. Под вечер пошел мелкий снежок. Японцы перестали стрелять, должно быть, потому, что снег мешал наблюдать за падением снарядов. По дороге из Нового города встретил подполковника Трентовиуса. Он уверяет честью, что наши дела совсем не так плохи, не так безнадежны, как многие об этом думают. Говорит, что свободно продержимся до прибытия выручки.

Когда я пришел в Красный Крест и рассказал это полковнику Третьякову, тот улыбнулся своей добродушной улыбкой.

— А почему же вы не поверили мне, когда я говорил вам то же самое?

Говорю, что он и ранен, и контужен, и уже несколько времени в госпитале, мог не знать всей обстановки.

— Я же слежу за всем внимательно.

Тут я должен заметить, что полковник Третьяков проводит большую часть времени сидя и как бы в забытьи, с закрытыми глазами. Голова у него забинтована, кажется, что он переносить тяжелые боли и не способен даже думать.

На вопрос, как он себя чувствует, говорит:

— Пустяки! Скоро оправлюсь совсем. Но жаль тех прекрасных людей и офицеров, которые погибли и искалечены в то время, когда я отделался так легко! Я-то что ж, я ничего, но они принесли много пользы делу.

Далее он разъяснил мне, что если у нас имеются 2 миллиона патронов ружейных, как ему сообщали{266}, то ими можем мы [455] отбить три общих штурма по всему фронту. А японцы не в силах производить такие штурмы без большой передышки, без оправки. Притом, говорит он, собственно говоря, не было еще ни одного общего штурма.

В Красном Кресте мне говорили, что ожидается еще пароход, нагруженный снарядами и патронами.

9 часов 30 минут. Около 9 часов перестрелка на позициях усилилась, загрохотали и орудия. Казалось, что начнется штурм. Но вскоре все затихло, должно быть, небольшая вылазка.
Аватара пользователя
Ivan65
 
Сообщения: 575
Зарегистрирован: 13 окт 2008, 15:43

Re: Страдные дни Порт-Артура

Сообщение Ivan65 14 янв 2020, 16:39

1/14 декабря
В 7 часов утра — 2°, тихо, за ночь выпал довольно глубокий снег.
Около 7 часов утра японцы пустили 5–6 снарядов по району моста около базара, это уже которое утро обстреливают район базара. Эти снаряды предназначены прямо для мирных жителей, закупающих в это время конину и прочее, что случайно подвернется из съестных припасов.

Сообщают, что ночью была вновь сильная минная атака на «Севастополь» и на пароход, привезший нам муку. При этом будто потоплены два неприятельских миноносца{267}.

10 часов 25 минут утра. Только что пришел в Новый город (9 часов 30 минут), японцы начали обстрел Русско-Китайского банка и госпиталя № 6 (здания областного штаба), снаряды ложатся и дальше этого района в разных направлениях. Все эти дни японцы стреляют как бы нарочито по госпиталям, несмотря на то что на них развеваются огромные белые флаги с красными крестами. С Высокой горы, с японского наблюдательного пункта, при помощи бинокля видны все эти флаги.

Идет редкий снежок, местами держится туман.

11 часов 57 минут. Все время стреляют по госпиталям. Слышишь выстрел и вскоре вслед затем видишь, как снаряд пробивает стену того или другого госпиталя — облачко пыли, и когда оно сойдет, то видно закоптелое отверстие в стене. Что снаряд натворил там, внутри здания — этого нам не видно. [456]

Заходил Ш. и рассказал, как вчера японцы обстреляли офицера, ехавшего отсюда по направлению к Старому городу. Снаряды рвались то впереди, то сзади едущего, и как кучер ни погонял лошадей, снаряды рвались все поблизости их. Насчитал 12 снарядов. Говорит, что уехали благополучно. Не знает, кто это был.

Вчера же будто в госпиталь № 9 влетел снаряд в комнату, в которой врач и сестра милосердия пили в это время чай. Ворвался сквозь одну стену, прошиб и другую и разорвался где-то на улице, не ранив никого.

Этот случай не особенно рекомендует наши постройки, но в данном случае тонкие и рыхлые стены спасли людей от гибели.

Ш. говорит, что вчера по просьбе генерала Стесселя егермейстер Балашов ездил к японцам с просьбой, чтобы те не стреляли по госпиталям. Будто изготовлены даже карты, по которым японцы могут знать расположение госпиталей. Результаты пока неизвестны.

6 часов вечера. Тяжелый был сегодня день. С 1 часа 30 минут японцы начали стрелять с правого фланга в Новый город 11-дюймовыми снарядами. Сперва снаряды падали на незастроенной площади и около дороги из Старого города; многие снаряды не рвались, вероятно, попадая в мягкую землю или падая на землю боком. Но затем они стали попадать все ближе и ближе к зданию Русско-Китайского банка и госпиталя № 6. Удары о землю 16-пудовых снарядов и взрывы сотрясали почву на далекое расстояние, осколки летали по всему городу. Через каждые 2 минуты один такой снаряд.

В то же время продолжали стрелять по району госпиталя № 9 более мелкими снарядами.

Около 3 часов дня начались попадания 11-дюймовыми снарядами. Раненые и больные улепетывают, кто как и куда может из госпиталя № 6 — стараются уйти из сферы обстрела, которых уносят товарищи или же санитары.

Беспрестанно взрыв за взрывом через каждые 2 или 3 минуты; земля вздрагивает, письменный стол трясется. Нервы напрягаются — шипение и взрывы снарядов действуют подавляюще на слух, занимаешься с трудом — постоянно вскакиваешь [457] и глядишь в окно, куда попал последний снаряд, будто от этого легче, будто в этот момент не может прилететь осколок и провести через твои расчеты жизни крест...

Последний снаряд взорвался в 4 часа 47 минут, стало темнеть.

На обратном пути в Старый город пошел посмотреть, что наделали 11-дюймовые чудовища.

В госпиталь № 6 попало прямо сверху несколько; рвавшиеся снаружи испестрили стены осколками, окна все выбиты. Говорят, что в госпитале погиб лишь один тяжелораненый, почти безнадежный; остальные спаслись и будут размещены по другим госпиталям.

На площади и по дороге впереди госпиталя и банка огромные ямы — воронки, произведенные взрывами; но банк пока невредим — лишь окна вылетели.

Когда вернулся в Старый город, то узнал, что гавань сегодня не бомбардировали вовсе; но зато обстреляли город, дороги и помещение штаба района, инженерного управления и квартиру коменданта крепости.

В то же время узнал, что генерал Стессель и его штаб переехали еще вчера в расположение 10-го полка, куда японцы до сей поры не стреляли{268}. Генерал Стессель поместился в дом полковника Селинена.

Привожу приказы его по этому поводу, которые интересны и в других отношениях.

«№ 911 (30 ноября, экстренно). Все Офицерские вещи Г.г. Офицеров, убывших из Артура, Г.г. Командирам полков и Начальникам команд приказать немедля не позже 3-го Декабря запаковать, опечатать и сложить в полковые цейхгаузы, а всех денщиков, сидящих при вещах, немедля в строй. Вы посмотрите, что у них делается, например, в доме Полковника Селинена, это ведь клуб, а дом запакостили до мерзости». [458]
«№ 912. Штаб вверенного мне Корпуса перейдет в казармы 10-го В.-Сиб. Стрелкового полка, ввиду полного разбития снарядами офицерского дома{269}».

«№ 913. Сего числа я совместно с Генерал-Лейтенантом Фок был у Лейтенанта Хоменко{270}. Редко можно видеть такое устройство всего и заботливость, как там. По долгу службы объявляю сердечную благодарность Лейтенанту Хоменко, гг. Офицерам и молодцам матросам».

Следующему приказу не знаешь, верить или нет: что это — действительно ли данные, полученные извне, или же уже набивший оскомину способ подбадривания гарнизона перед новыми штурмами.

«№ 915(1 декабря, экстренно). По сообщению китайцев. На севере дела у японцев очень плохи. На север от Ляояна недели две тому назад было жестокое сражение у русских с японцами. Японцы разбиты, причем у них выбыли из строя от 40 до 50 тысяч человек убитыми и ранеными. У русских потери также значительны, но меньше японских. 1) Японцы отступают частями на Фын-хуан-чен и на Гайчжоу. Русские преследуют их по пятам. 2) Инкоу будто бы уже занято русскими; а также и Даши-цяо. Ляоян также очищен японцами. Среди японских войск на севере паника. 3) Войска японские, предназначавшиеся под Порт-Артур, направлены, ввиду изменившегося положения дел, на север. Но под Порт-Артуром их все-таки осталось не менее 30 тыс. человек, особенно на левом нашем фланге (?!). С этими силами японцы не осмелятся пытаться брать Порт-Артур, хотя штурм отдельных участков они все-таки думают производить. 4) Взять Порт-Артур японцы считают теперь уже для себя необходимым по тому соображению, что, взяв Порт-Артур, они надеются на возможность заключения мира с Русскими. Если же Порт-Артур они не возьмут, то им придется поспешить убираться восвояси в Японию»{271}. [459]
В госпитале мне передали, что во время последних штурмов на укрепление № 3 японцы забрались в ров укрепления и принесли с собой штурмовые лестницы. Поручик 16-го полка Бурневич привязывал к длинной палке пироксилиновые шашки, зажигал шнуры и старался так взорвать эти лестницы; взорвал 3 лестницы. Но тут японцы бросили ему в лицо пироксилиновую шашку или бомбочку, и ему опалило лицо и глаза.

11 часов 25 минут вечера. С 11 часов началась снова пальба на море за Тигровым полуостровом; должно быть, новая минная атака на «Севастополь», который там японцам как бельмо на глазу. Пальба длилась с четверть часа.

7. Тяжелая утрата
2/15 декабря
В 7 часов утра +0,5°, в 8 часов +1°, пасмурно, идет крупа и порой снег лопухами, старый снег тает, делается грязь.
Ночью японцы стреляли еще по Новому городу 11-дюймовыми снарядами. Два из них попали в угол банка и произвели внутри здания большие разрушения.

Прошлую ночь были целые три минные атаки на «Севастополь», участвовали и мелкие миноносцы или катера, один из них будто потоплен. Японцы выпустили по «Севастополю» 21 или 22 минуты; 8 из них взорвались о камни вблизи «Севастополя», а остальные выловлены нами «живьем» и пригодятся еще для атак, но на сей раз против японцев...

Передают, что случай с японскими миноносцами прошлой ночью произошел так: один из ищущих спасительную даль японских миноносцев наскочил на скалу Лютин-рок и не мог сняться; другой пошел ему на помощь; их схватили прожектора в свою световую преграду и в это время береговая и судовая артиллерия расстреляла оба судна. Часть команды этих миноносцев будто взята в плен и помещена на гауптвахте.

С 10 часов японцы начали редкий обстрел города мелкими снарядами; с 1 часа 40 минут зашипели и 11-дюймовые — по направлению штаба и порта. Стреляли до третьего часа.

После обеда довольно сильно обстреляли Новый город; там повреждено много домов в той местности, где до сей поры не падали снаряды. [460]

Сообщают, что впереди форта V вновь взят в плен японец, как бы нарочно отставший от своего отряда.

Мне принесли интересный приказ генерала Стесселя:

«№ 819 (2 декабря, экстренно). Сего числа, проезжая под Электрическим утесом к Лагерной батарее, я был остановлен каким-то матросом, который кричал, чтобы я здесь не ездил, что Адмирал не приказал. Кто может устанавливать здесь караулы? Устав о службе в Гарнизоне ясно это указывает. Командир Порта на территории Порта может, но полагаю, что ему должно быть известно, что в районе Крепости он не может нигде распоряжаться. Что же это за самоуправство? Вся территория, где поставлены дачи, принадлежит Военно-Сухопутному Ведомству и составляет район крепости. Предписываю Коменданту крепости генерал-лейтенанту Смирнову произвести расследование о том, чьим распоряжением учрежден караул, и немедля все это снять, и мне донести».
Из этого приказа узнаем, что контр-адмирал Григорович, переселившийся с начала бомбардировки 11-дюймовыми снарядами из порта на Дачные места, учредил там особый караул, Бог весть для чего.

Говорят, что там у него устроен прекрасный блиндаж, пробить который не в силах и 12-дюймовый снаряд.

10 часов 5 минут вечера. На дворе — 4,5°.

С 9 часов на позициях более оживленный грохот орудий.

3/16 декабря
В 7 часов утра — 4,5°, выпало немного снегу, подымается ветерок.
«Севастополь» еще утром отстреливался от неприятельских миноносцев.

В 9 часов зашел Л. и принес удручающую весть: вечером на форту II неприятельским снарядом убит генерал-майор Роман Исидорович Кондратенко.

Он принес и приказ генерала Стесселя по этому случаю.

«№ 920 (3 декабря, экстренно). День 2-го декабря есть день печали для всех нас защитников крепости. В 9 часов вечера на [461] форту № 2, в офицерском каземате, убит 11-дюймовой бомбой. Наш герой, наша гордость, командующий 7-й В. — С. Стрелковой дивизией генерал-майор Кондратенко, а с ним вместе убиты и выдающееся деятели: Командующий 28-м В. — С. Стрелковым полком Генерального Штаба подполковник Науменко, инженер-подполковник Рашевский, беззаветный работник и даровитый инженер, Инженер-капитан Зедгенидзе; 26-го В.-С. С. полка поручик Синькевич, 28-го В.-С. Стрелкового полка штабс-капитан Калицкий, 7-го запасного батальона шт.-капитан Триковский; 25-го В.-С. С. полка зауряд-прапорщик Смоля-нинов. Мир праху вашему, герои-защитники православной веры и Русского дела. Ранено 7 офицеров и в числе их и комендант форта № 2 поручик 25-го В.-С. Стрел, полка Фролов».
«№ 921. Назначаются. Начальником Сухопутной обороны начальник 4-й В.-С. Стрелковой дивизии генерал-лейтенант Фок, Вр. командующим 7-й В.-С. Стрелковой дивизией командир 2-й бригады 4-й В.-С. Стрелковой дивизии генерал-майор Надеин; Вр. Командующим 28-м В. — С. Стрелковым полком того же полка подполковник Глаголев».

Зашли еще кое-кто из знакомых обменяться мыслями, разделить горе.

Все мы удручены смертью энергичного и очень деятельного начальника сухопутной обороны; у всех свежи в памяти рассказы о том, как он горячился на последнем военном совете после вопроса — когда, с какого момента нужно считать крепость неспособной дольше держаться. Сообщали, будто генерал Кондратенко стучал по столу кулаком и кричал, что не должно быть и разговоров о сдаче, что все должны драться до последнего штыка{272}.

Говорят, что в последнее время он окончательно стряхнул с себя всякое влияние генерала Фока и что его отношения к генералу Стесселю и его штабу сильно изменились.

Не меньше того угнетает нас назначение генерала Фока начальником сухопутной обороны — заместителем генерала Кондратенко. [462]

— Вот где начало конца! — говорит Т.

Говорят, что генерал Смирнов хотел взять на себя и обязанности начальника обороны, но генерал Стессель сказал ему, что он уже назначил генерала Фока и что он своих приказов не отменяет. Многие полагали, что на место Кондратенко будет назначен Горбатовский.

П. говорит, что можно было бы назначить начальником обороны генерала Никитина, который если и не принес никакой пользы обороне и считается другом Стесселя, — то, во всяком случае, никогда еще не мечтал о сдаче крепости и не стал бы нарушать порядки, установленные Кондратенко.

Б. говорит, что Горбатовского следовало бы назначить командиром 7-й дивизии, что он это вполне заслужил и что старшинство тут ни при чем.

10 часов 35 минут вечера. Сегодня японцы обстреливали лишь торговые и госпитальный суда в западном бассейне гавани и Тигровку.

Гибель генерала Кондратенко и стольких хороших офицеров угнетает всех. Подполковник Рашевский и капитан Зедгенидзе считались из числа лучших инженеров, а у нас таких не очень-то много.

Начальником инженеров боевого фронта правого фланга теперь капитан Шварц, к которому покойный генерал Кондратенко относился с большим доверием. А это хорошая рекомендация, так как покойный генерал относился к некоторым с нескрываемым презрением.

Он ненавидел тех, кто соблюдал личные выгоды и заботился о своей личной безопасности в ущерб делу.

На позициях почти тихо, редкая перестрелка.

4/17 декабря
В 7 часов утра — 5,2°, северный ветер.
С раннего утра грохотали пушки то на правом, то на левом фланге; порой казалось, что за Белым Волком, т. е. что «Севастополь» отражает атаки.

Пришел Д. с дежурства с моря и рассказывает, что во время недавней сильной атаки на «Севастополь» две мины взорвались около «Севастополя» и получены две, хотя небольшие пробоины; в то же время одному нашему миноносцу оторвало миной [463] нос. «Севастополю» подвели тотчас пластыри и его пришлось приткнуть к мели, так что он сидит теперь частью на мели, но вне всякой опасности. При этой отчаянной ночной работе, при продолжавшихся атаках неприятеля будто отличились лейтенанты А.М. Басов и П.В. Волков{273}, в общем много поработавшие за время войны по минному делу — по постановке своих мин, по тралению неприятельских и пр. Они же устроили боновое и сетевое ограждение «Севастополя» — посредством сетей, снятых с затопленных судов.

Д. не ручается за верность описания ему другими моряками приключений той ночи, но говорит, что все возможно. По этим сообщениям командиры миноносцев упросили командира «Севастополя» не освещать этой ночью море прожекторами броненосца и дать этим возможность, в случае нападения японцев, произвести контратаку. Так и сделали. Сидели впотьмах и ожидали неприятеля. Вдруг на море началась какая-то стрельба — ложная атака японцев и все обратили туда свое внимание. В это время подкравшийся вдоль берега японский минный катер выпустил мину по ближнему миноносцу, вторую по «Севастополю» и, воспользовавшись переполохом, благополучно ушел.

Не вижу в этом ничего невероятного. Похоже на случай с «Лейтенантом Бураковым». Опростоволосившиеся, разумеется, не пожелают сознаться в этом. Досадно, но нужно признать, что японцы большие мастера на всевозможные хитроумные маневры.

Зашел Р. и сообщил факт, как японцы злоупотребляют флагом Красного Креста. 1 декабря он был на Митрофаньевской горе, нужно было пристрелять одну морскую пушку.

Вскоре японцы выкинули флаг и начали переговоры об уборке трупов. Стрельба была прекращена. В это время заметили с Митрофаньевской, что японцы везут по оврагу за укреплением № 3 пушку... Что делать? Доносить начальству? Тем временем японцы довезут пушку до мертвого пространства. Стали стрелять на свой риск; попали как раз в упряжь. Японцы отступили с пушкой обратно в укрытое место... [464]

В то же время, как узнали, японские парламентеры, переговаривавшиеся об уборке трупов, спросили с беспокойством:

— Что это ваши стреляют? Скажите им, чтобы не стреляли. Их уверили, что это какое-нибудь случайное недоразумение. Можно полагать, что японцы знали лучше наших, что это за недоразумение.

При этом вспомнился случай, когда в самом начале осады наш снаряд попал в японский санитарный фургон и в нем произошел огромный взрыв... В них подвозили боевые запасы.

Далее он рассказал некоторые подробности о гибели генерала Кондратенко.

В этот день японцы выкуривали наших из капонира форта II какими-то ядовитыми веществами; пришлось через две минуты менять людей. Но и японцы не могли нападать при этих ядовитых газах и потому ничего не взяли.

В девятом часу вечера генерал Кондратенко прибыл на форт и зашел в капонир, который наполовину в руках японцев, чтобы лично убедиться, в каком положении дела. Один из бывших там солдат будто ответил на привет генерала громковато: «Здравия желаем ваше превосходительство!..». Японцы тут же, за траверсом из мешков, наверно, слышали это и сообщили своему начальству, что какой-то генерал пришел на форт. Тотчас начали стрелять по форту из 11-дюймовых мортир и стреляли довольно долго, но после катастрофы вскоре прекратили огонь.

Кроме перечисленных в приказе лиц, одновременно с генералом Кондратенко погибли еще фельдфебель — зауряд-прапорщик Дюков и три солдата.

Сегодня будут хоронить всех под Крестовой батареей.

С 10 часов 35 минут утра началась бомбардировка города и местности около бывшего штаба района. Особого вреда нигде не причинили.

Говорят, что генерал Смирнов сказал:

— Все равно не перееду в другое место. Пусть стреляют сколько им угодно!

Утром японцы сильно обстреливали форт V. Вечером собралось довольно большое общество. Тема разговоров одна — утрата генерала Кондратенко. [465]

Б. говорит, что уже теперь видно, что генерал Фок поведет дело совсем иначе. Будто уже приняты две меры, которые не могут принести пользы: установленный генералом Кондратенко порядок, чтобы известная часть войск отвечала за свой участок, уже сводится к нулю — отдельные части перетасовываются; сосредоточенные в окопах поблизости более угрожаемых мест постоянные резервы — чтобы в нужную минуту сразу оказать необходимую поддержку — генерал Фок отодвигает, будто в интересах сбережения людей, но тем ослабляет фронт. Третий явный минус тот, что генерал Фок приказал на фортах и укреплениях заложить мины; этим двояко подрывается стойкость гарнизонов укреплений: во-первых, привита мысль, что в трудную минуту можно отступить и взорвать свои мины, и, во-вторых, каково гарнизону сознавать, что неприятельский 11-дюймовый снаряд может в любую минуту взорвать наши мины и уничтожить, так сказать, своими средствами весь гарнизон. После этого естественно, что каждый будет думать лишь об одном — как бы поскорее убраться с форта. Лучше сидеть в любом окопе, чем на форту между двух огней.

При этом вспомнили, что эта дикая идея появилась у генерала Фока еще на Кинчжоу. Полковник Третьяков и инженер Шварц воспротивились ей. Тогда был прислан из Артура для закладки мин под батареи и редуты особый офицер, но тому не удалось ничего сделать, так как японцы начали бой.

Кто-то поднял вопрос — кого мы потеряли в лице генерала Кондратенко.

Этот вопрос вызвал очень оживленный обмен мнений. Взвешивались все мелочи. Порешили на том, что назвать Кондратенко душой всей обороны, пожалуй, не совсем точно.

Кто-то предложил такую формулу: генерал Кондратенко — сердце, импульс обороны, генерал Смирнов — наблюдающий, комбинирующий центр, а генерал Стессель — произвольные и непроизвольные, аффективные движения, да и все такое прочее. Мнения относительно роли генерала Фока разделялись по формулировке, но не по существу; не помню, какие положительные стороны были приписаны ему...

Порешили не спорить об этом, так как тут можно смотреть с разных точек, с разных углов зрения на весь многосложный [466] ход обороны. Лучше считаться с фактами. Все признали, что Кондратенко был лучшим начальником обороны и лучшими его помощниками боевых фронтов на правом — генерал Горбатовский и полковник Мехмандаров, а на левом — полковники Ирман и Третьяков, составляющие собой также заметные частицы «души» обороны.

Но так как генерал Фок не может достойно заместить генерала Кондратенко и, кроме того, он в свое время резко отзывался о действиях Горбатовского и Ирмана, то нужно опасаться, что он пожелает теперь доказать, что он стал их непосредственным начальником.

Генерал Смирнов потерял в лице Кондратенко самую сильную свою опору в борьбе со Стесселем.

Никто не видит во всем этом чего-либо утешительного. [467]

Дальше
VIII. Последние дни крепости
1. Начало конца
5/18 декабря
В 8 часов утра — 7°, небо ясное, тихо. Утро великолепное — лишь холодное.
Всю ночь был слышен грохот пушек. Оказывается, что японцы обстреливали ночью гавань и Новый город.

10 часов 35 минут. Перепелочная батарея усиленно стреляла некоторое время. Должно быть, заметили передвижение неприятельских колонн, обозов или артиллерии.

1 час 39 минут дня. С часу началась бомбардировка гавани. Около четверти часа тому назад началась довольно сильная канонада и слышен был ружейный огонь по направлению форта II; сейчас он уже стихает, но японские снаряды рвутся еще на Залитерной горе.

5 часов вечера. Артиллерийский огонь по фронту от форта III до батареи литера Б все еще продолжается.

9 часов вечера. Был в Красном Кресте. Там узнал, что японцы сегодня начали бомбардировать форт II, взорвали там бруствер и капонир и хотели воспользоваться брешами для того, чтобы завладеть фортом, но это им не удалось. [468]

Пришедший с форта II солдат, у которого врачи вырезали осколок из затылка, говорит, что была рукопашная схватка — сверкали и офицерские шашки, и штыки; более точных сведений он не мог дать. После перевязки врачи хотели уложить этого солдата в палату, но он на это не согласился.

— Что же я лягу с такой пустяшной раной, когда товарищи там дерутся!..

Ему дали перевязочное свидетельство, на основании которого он должен получить Георгиевский крест как вернувшийся в строй, и он ушел обратно на форт{274}.

Мне сообщили, что взрыв на форту II произошел как раз в то время, когда егермейстер Балашов имел переговоры с японцами о том, чтобы они не стреляли по госпиталям. Японцы объясняют попадания в госпитали тем, что их орудия расстрелялись и что поэтому уклонения снарядов возможны{275}.

Поэтому будто решено перевести все госпитали в Старый город, в места, точно указанные японцам на особой карте.

На левом фланге японцы будто было захватили одну промежуточную гору между Высокой горой и фортом V, занятую всего одним взводом стрелков; ее взяли обратно.

Зашел и к птенцам доктора Миротворцева, т. е. в офицерскую палату Мариинской общины. Сергей Романович делал в это время свои вечерние визиты раненым совместно с сестрой Ивановой. Отношения врача и раненых носят чисто семейный, душевный характер — не тени деловой сухости, торопливости. В сердечности обращения с ранеными врачи Красного Креста вообще выше всяких похвал; притом вся обстановка и продовольственная сторона Красного Креста отличается почти роскошью в сравнении с бедными военными госпиталями, где во всем ощущается лишь недостаток и где врачам приходится работать в значительно более невыгодных условиях, где они не имеют простой физической возможности уделить столько времени [469] каждому больному. Поэтому не удивительно, что каждый раненый мечтает о том, как бы попасть в Красный Крест; но всех не поместишь туда при лучшем желании.

Военно-медицинская часть нуждается у нас во многих улучшениях. С точки зрения полной объективности государство, которое не в силах обеспечить всем искалеченным войной людям немедленную и полную помощь, не имеет нравственного права воевать. Это диктуют нам принципы человеколюбия, это вытекает из смысла самопожертвования в пользу государства.

Думается, что военным врачам нелегко сознавать, что они, несмотря на всю их готовность и даже труд до изнеможения, не в силах дать раненому тот уход, какой требуют его ранения.

Передают, что генерал Никитин был в Красном Кресте и говорил, что под вечер по Мандаринской дороге японцы придвинули к крепости около дивизии пехоты и что нужно ожидать штурма.

Мсье Тардан не верит этому и говорит, что ему приходилось не раз, как в прежние войны, так и ныне, обличать наблюдателей в сильном преувеличении сведений о силах неприятеля. Большинство убеждено, что японцам не взять Артур.

Н. В. В. сообщает, что с 3 декабря японцы начали стрелять новыми 11-дюймовыми снарядами. Снаряды эти длиннее обыкновенных, тонкостенные и начинены пироксилином, фугасные действия такого снаряда очень сильны, но они часто рвутся на воздухе, не причиняя почти никакого вреда. Он будто видел два таких разрыва в воздухе и пришел в недоумение — что это за исполинская шрапнель? Полагает, что это опыты, и не совсем удачные.

Сообщают, что амикошонство среди наших и японских офицеров в боевой линии переходит пределы желательного. Иногда будто приостанавливают перестрелку и посылают: наши по бутылке водки, а японцы рому.

Одна из искомых японцами «дорогих» сабель будто возвращена им, а другая еще нет. Японцы будто из благодарности за возвращение сабли и обещание вернуть и другую передали мешок писем, перехваченный японцами с джонки, идущей в Артур. По другой версии, они на настояния егермейстера Балашова не стрелять по госпиталям — чем нарушается Женевская [470] конвенция — любезно преподнесли ему мешок почты и все-таки уклонились от прямого ответа по обстрелу госпиталей. Расстрел своих орудий (потерю меткости) они любезно объясняют упорной героической защитой крепости — комплиментом, позолотой пилюли.

Все увертываются.

Горка под батареей № 20, на которой сегодня похоронили генерала Кондратенко, подполковников Рашевского и Науменко, капитана Зедгенидзе и прочих офицеров, убитых одновременно на форту II, названа приказом генерала Стесселя «Романовской» — по имени Романа Исидоровича Кондратенко.

Сегодня на Высокой горе (или за ней) нашим артиллерийским огнем взорван японский пороховой погреб.

6/19 декабря
В 7 часов утра — 7°, густой туман. К 9 часам туман рассеялся, засияло солнце.
Первое, что узнал сегодня: форт II очищен вчера, около 11 часов вечера, по приказанию генерала Фока. Генерал Горбатовский было кинулся туда, чтобы удержать форт, но было уже поздно — уже подполковник Глаголев исполнял приказание. Под сильным огнем неприятеля укрепились, то есть устроили окоп между фортом II и Куропаткинским люнетом. В это время ранен подполковник Глаголев шрапнельной пулей. При отступлении было приказано взорвать форт, но это что-то не удалось. Сведения пока туманны, но что-то похоже на то, что форт мог еще держаться. Говорят, что японцам не удавалось до вечера завладеть брешами, засесть на бруствере и укрепиться мешками, но и у нас будто не нашлось охотников (которых раньше было всегда более чем надо; на форту II караульную службу несли только охотники) заделать бреши. Но, говорят, когда мичман Витгефт привел отряд матросов и хотел тотчас отбросить японцев, уже засевших в брешах, то будто ему сказали, что решено очистить форт II и поэтому не стоит тратить людей. Все соглашаются, что после смерти коменданта форта капитана Резанова, и после ранения достойного его заместителя поручика Флорова, т. е. со дня смерти генерала Кондратенко, дух стойкости гарнизона форта стал падать, особенно будто подорван этот дух приказанием о закладке фугасов с нашей [471] стороны — на случай чего... Капитан Резанов и поручик Флоров твердили одно: «Умрем, но не отдадим форта!». А тут стало известным пресловутое «на случай чего» — значит, можно и бросить форт, на котором так долго и так цепко держались.

Впрочем, ясно, что генерал Фок придерживается своих теорий, изложенных им в записке от 21 октября. Он считает форты оконечностями крепости, подлежащими возможно скорейшей ампутации во избежание потери крови и заражения всего организма гангреной; другие же считают напротив — форты не оконечностями, а самим существенным организмом крепости и именно отступление — гангреной, способной заразить весь гарнизон. Как бы то ни было, очищение форта не радует никого.

4 часа 32 минуты дня. Тотчас после 9 часов утра Перепелочная батарея послала с десяток снарядов по замеченному неприятелю. С 10 часов 42 минут японцы начали бомбардировку порта и города; стреляли 11-дюймовыми и 120-миллиметровыми по району Военной горы, по направлению квартиры коменданта, бывшего штаба района и инженерного управления, по Тигровому полуострову и Новому городу. Недавно перестали стрелять по городу; и на позициях сравнительно тихо.

Зашли Р., Д. и Ж. Говорят, что генерал Стессель сказал на параде, что он приказал взорвать форт II и отойти за Китайскую стенку, чтобы там укрепиться.

9 часов 7 минут вечера. На позициях редкая перестрелка и редкий орудийный грохот.

7/20 декабря
В 7 часов утра +0,4°, пасмурно.
На позициях очень редкий орудийный огонь.

После того, как я прошел в Новый город, начался обстрел дороги шрапнелью.

В 7 часов 25 минут начали стрелять по Новому городу; стреляли недолго. Затем перенесли огонь на побережье Тигрового полуострова и на место стоянки крейсера «Разбойник» и минного крейсера «Всадник».

Когда вернулся домой, узнал, что до и после обеда обстреливали Саперную импань и казармы 9-го полка, куда предположено перенести госпитали; под вечер стреляли с час времени по городу, причем по Стрелковой улице загорелась фанза. [472]

9 часов вечера. Ходил в Красный Крест. По дороге встретил Г. Вдруг защелкали вокруг нас перелетные японские пули, пришлось спрятаться от них за каменную ограду Красного Креста.

На позициях более нервная перестрелка и более частый грохот орудий по всему фронту.

И. А. рассказал, что вблизи городской больницы какой-то китаец похлопал встречного раненого солдата по плечу и сказал с довольной улыбкой:

— Много, много лусский палохода ходи есть! Много чифан, много солдата есть — шибко холошо-о-о!..

То есть — идет много русских судов, везут они много провианта и войск, скоро освободимся. Верим и радуемся.

Рассказывают, что после взрыва на форту II отбили японцев и они стали забрасывать форт минами. Комендант форта штабс-капитан Кватц не пустил моряков в контратаку, а начал взрывать форт; было заложено всего 8 мин, а взорвались лишь 3; говорят, что для того чтобы взорвать весь форт, нужно было бы заложить мин 18. Будто орудия и пулеметы остались на форту — не успели увести или забыли. Наши потери на форту около 200 человек.

Г. говорит, что ранения от взрывов ужасны — ткани буквально измочалены, всюду нужна ампутация, и она не всегда спасает жизнь, так как много потеряно крови. Жаль, говорит, людей, но ничем не поможешь.

Подпоручик С-ов собирается идти на позиции. Говорит, что это он должен делать из принципиальной порядочности, как офицер, представленный к высшей воинской награде — к ордену Св. Георгия.

Подполковник Т. и Г. высказывают уверенность, что продержимся до прибытия помощи — по крайней мере до января месяца.

Вчера взяты в плен несколько японцев, между ними один, должно быть, из обоза, он без кокарды, с бляхой. Они будто говорят, что под Артуром нет никаких свежих войск и что им приходится очень трудно.

Получил записку от В. В. Г. с Тигрового полуострова; сообщает, что и последнюю его квартиру разбило снарядами и что он сейчас на цыганском положении. Пароход «King Arthur», [473] Bombay, разгрузился и вчера вечером ушел обратно{276}. Сообщает слух, будто Балтийская эскадра имела бой, в котором японцы потеряли два флагманских броненосца и наша эскадра три судна.

Сегодня редактор «Нового края» получил несколько номеров старых русских и колониальных газет. Говорят, что в наших штабах относятся к газетам, по крайней мере, странно — редакция не получила за все время осады ни одной из больших русских газет{277}, хотя они получены из Чифу, ей передают только провинциальные, например «Крымский курьер», «Туркестанские ведомости», «Степной край». И хотя бы одна из этих газет была получена полностью, только отдельные, случайные номера.

Сообщают, что вчера вечером или сегодня утром пришла джонка с почтой и уже ушла обратно с оправдательными документами о гибели наших судов в гавани и донесениями. Говорят, что морское ведомство и штаб района опять, что называется, на ножах. В свое время будто наместник потребовал от генерала Стесселя, чтобы он не разжигал раздора между морским и сухопутным ведомством. Но сейчас он восхваляет молодецкий выход «Севастополя» на рейд, желая этим оттенить остальных. На самом деле моряки заслужили полное уважение сухопутных войск своей храбростью и отвагой, своей помощью в нужную минуту. Следовательно, в данное время раздор существует лишь среди начальства.

Зашел С. и рассказывал, что из артиллеристов на атакованном фронте полковник Мехмандаров (команд, всей артиллерия правого фланга) и подполковник Стольников относятся с удивительным презрением к личной опасности, ходят по батареям во время бомбардировок, будто не замечая рвущихся снарядов, ободряют этим других. Первый из них рыцарски храбр как кавказец, второй же, как бы спокойно, беззаветно покорен судьбе как человек религиозный.

На долю полевой артиллерии здесь главным образом лежит задача отбивания штурмов — уничтожения неприятельских [474] колонн шрапнелью и картечью. Так как крепостные орудия очень пострадали, а полевая артиллерия меняет по надобности позиции, то японцам трудно бороться с ней, а она разит и разит их.

8/21 декабря
В 7 часов утра — 4°, пасмурно, небольшой ветер с севера.
Все утро грохочут пушки.

Когда я шел в Новый город, был слышен орудийный грохот в направлении Ляотешаня или Белого Волка.

В Новом городе узнал, что во время бомбардировки прошлой ночью сгорели лесные склады Восточно-Азиатской компании и «Кунст и Альбере»; пожарище еще дымилось. Должно быть, лесных материалов было там немного.

Сегодня масса слухов: 1) будто в 80 милях от Чифу был морской бой; 2) будто японские суда укрылись в нейтральных гаванях и должны разоружиться; 3) будто войска из армии Куропаткина в больших силах около Дашицао; 4) будто прибыл офицер из Северной армии и сообщил, что Куропаткин в Сеньючене, и 5) будто сегодня видели на горизонте около 30 военных судов — двухтрубных и трехтрубных.

Особенно взбудоражил последний слух, но так и не удалось найти человека, который видел бы своими глазами эти суда.

Сегодня не стреляли ни по Новому, ни по Старому городу, стреляли лишь по батареям и одно время по «Разбойнику».

Когда на обратном пути прошел уже мост, то над дорогой из Нового города разорвалась шрапнель.

Газеты получены не с джонок, а от японцев, одновременно с письмами, среди которых оказались и от 26 сентября. Но из них ничего особенного не видно — ни мировых событий, ни особенного успеха Куропаткина.

9/22 декабря
В 7 часов утра — 4°, все еще северный ветер.
На заре был слышен грохот орудий.

Прошлую ночь обстреливали Новый город редким огнем.

С 9 часов утра японцы обстреляли Тигровый хвост, выход из гавани, а потом в два приема Старый город; и в Новый город упало несколько снарядов во время обстрела побережья Тигрового полуострова. [475]

Вечером слышны отдельные выстрелы и будто шрапнель по направлению Крестовой батареи. Как бы японцы не вздумали обстрелять район казарм 10-го полка. Куда же тогда деваться генералу Стесселю и штабу района, чувствующим себя там в безопасности?

Сообщают, что японцы сильно обстреляли 11-дюймовыми снарядами район форта III и укрепления № 3.

Вечер чудный, лунный; тихо. На позициях редкая перестрелка.

2. Еще один отбитый штурм
10/23 декабря
В 7 часов утра — 7°, ясно.
С 3 часов утра начался редкий орудийный огонь на левом фланге, который достиг к 6 часам значительной степени. С 7 часов начался там и частый ружейный огонь. Орудийный огонь замолк около 8 часов 50 минут, но ненадолго, чтобы снова загрохотать, казалось, с еще большей силой, залпами. Будто штурм по направлению форта V. За это время оживилась перестрелка и усилился орудийный огонь также на правом фланге, но не достиг степени штурмового и уже затихает. Видно, демонстрация для отвлечения внимания и резервов от места атаки на левом фланге.

Электрический утес и Золотая гора начали стрелять.

В 9 часов 35 минут прошипел первый «паровоз» (так прозвали у нас 11-дюймовые снаряды неприятеля) по направлению к Золотой горе или порту.

Первое, что узнал о левом фланге, это то, что вчера нам пришлось очистить промежуточную, так называемую Соловьевскую горку у Голубиной бухты, которая переходила уже не раз из рук в руки. Вчера японцы выпустили по ней одних 11-дюймовых снарядов около 170 штук, когда от роты осталось всего 15 человек, то было приказано отступать. Но когда японцы заняли горку, то наша артиллерия открыла по ней такой сильный огонь, что и японцы не могли удержаться на ней. Поэтому горка осталась сейчас нейтральной.

11 часов 15 минут утра. Японцы бомбардировали порт около часа времени, затем они развили довольно сильный огонь по нашему правому флангу. Наши батареи отвечали, и Перепелочная [476] участила одно время сильно огонь. Замечательно, что японцы никак не могут заставить замолчать эту батарею, которая на хребте горы как на ладони.

У знакомого встретил Б., который сообщил очень интересные, хотя печального свойства, сведения.

Пароход «Маньчжурия», взятый японцами 27 января, принадлежит, по его словам, Восточно-Азиатской компании, в которой участвуют, и чуть ли не главным образом, иностранные капиталы, «Маньчжурия» была нагружена боевыми припасами и пушками для крепости и флота, на ней был воздушный парк — три шара со всеми приспособлениями и материалами и, наконец, ремонтная материя на случай повреждения военных судов. Словом, «Маньчжурия» была нагружена самым ценным для нас грузом, который уже нельзя было подвезти железной дорогой и который усилил бы крепость и флот наш в очень значительной степени.

Когда «Маньчжурия» зашла в Шанхай и замешкалась там, несмотря на то что в воздухе уже слишком явно пахло порохом, то командир нашего там стационера, канонерской лодки «Манджур», капитан Кроун{278} потребовал от капитана парохода «Маньчжурии», чтобы он немедленно отправился по назначению, т. е. в Артур. Капитан хотел было отговориться неисправностью машин или котлов, но капитан Кроун назначил комиссию для освидетельствования состояния машин, и «Маньчжурия» вышла в Артур, простояв попусту в Шанхае четыре дня. После нее вышел из Шанхая в Артур пароход «Бари» и прибыл на место до начала военных действий.

По добытым дальше сведениям капитан «Маньчжурии», достигнув мыса Шандуня, застопорил одну машину, и ее начали чистить, тем временем работала только одна машина, и пароход двигался черепашьим ходом до тех пор, пока японские суда не взяли его как приз.

История очень подозрительного свойства.

Д. говорит, что даже в том совсем невероятном случае, если бы пароход не мог бы дойти до места назначения лишь вследствие плохого состояния машин, общество обязано возместить [477] все убытки, понесенные нашим государством от запоздания парохода «Маньчжурия»{279}.

Но так как по всем данным тут имеем дело не со «взятием» японцами парохода, а с «отдачей» его — с предательской отдачей его капитаном, — то, по мнению Б., обстоятельное следствие и суд должны раскрыть это дело до мельчайших подробностей, беспощадно произнести свой приговор и этим успокоить общественную совесть{280}.

Не находишь слов, чтобы достаточно полно высказать все свое возмущение, всю досаду, всю обиду, взбудораженную вновь этими подробностями. Теперь нам более чем когда-либо ясно то, какое огромное значение имело бы для обороны Артура получение этого груза до начала военных действий.

Бедное наше Отечество! Кто только не наживался на счет твоего благоденствия, на счет твоего престижа!

3 часа дня. Около 2 часов японцы снова обстреляли Старый город и порт, но на этот раз мелкими (6-дюймовыми или 120-миллиметровыми) снарядами. В порту убит 1 русский мастеровой и 3 китайца.

Ко мне зашел С. и говорил, между прочим, что в штабе района невозможная волокита по награждению солдат заслуженными по статуту Георгиевскими крестами, многие уже убиты и умерли от ран, не получивши заслуженной высшей награды солдата.

Говорит, что следовало бы всякое награждение за подвиги упразднить, так как долг каждого воина и гражданина совершать подвиги за Отечество; но раз этот обычай в силе, то злоупотреблять им — преступление.

— Если бы вы видели, — говорил он нам, — как озабочены чины штаба, сами по себе жадные к незаслуженным наградам, как бы только кто из солдат не получил крест без достаточной формулировки. Будто в формулировке подвига вся суть! Скорее [478] наоборот — раз солдат представлен к награждению, то не подлежит сомнению, что он достоин этой награды и если даже формулировка не отличается штабным стилем...

Как доказательство сказанного он показал приказ генерала Стесселя от 8 декабря за № 944, которым (пункты 120, 123 и 124) награждаются фельдшер Токраков и санитары Щербаков и Юрьев за подвиги, совершенные 12 и 13 мая.

Далее он говорил, что японцы не признают красного креста на военных госпиталях и не намерены щадить госпитальные здания, они признают лишь общество Красного Креста как санкционированное Женевской конвенцией и Гаагской конференцией.

Это, конечно, увертка, не делающая чести японцам. Притом они обстреляли и госпитальные суда, в том числе «Монголию», о существовании которой они уведомлены официальным дипломатическим путем.

Сегодня узнал, что в издающейся в Тяньцзине немецкой «Brigadezeitung» в номерах от 10 и 17 сентября намекают японцам, что они могли бы предпринять обходное движение на Син-минтин, так как соблюдение Китаем нейтралитета вообще не больше как фарс. Это напоминается японцам в двух номерах подряд — как бы с некоторой настойчивостью.

Германская колониальная пресса вела себя до сей поры корректнее прессы всех остальных стран, но «Brigadezeitung» пожелала составить в этом исключение, забывая, что обеспечение интересов Германии здесь, на Крайнем Востоке, тесно связано с успехом лишь русского оружия.

7 часов 11 минут вечера. В пятом часу вечера изредка тата-кал пулемет на правом фланге, за Опасной горой, в районе, до сей поры серьезно не атакованном.

Узнал от П., что японский штурм на наш левый фланг неудачен. Они начали сегодня усиленной бомбардировкой форта V и прочих укреплений и всех промежуточных вершин между Высокой горой и фортом V, где полковник Ирман соорудил окопы, трудноуязвимые для неприятеля, но расположенные так, что они поддерживают друг друга ружейным огнем. Он был уверен, что японцы попытаются подойти к форту V вплотную, [479] а если это им удастся, то борьба с ними будет очень трудная. Имея в своем распоряжении немного войск, ему нужно было ухитриться расположить их так, чтобы они могли оказать сильное сопротивление натиску неприятеля. Окопы были расположены с таким расчетом, чтобы не уступить японцам даром ни одной вершинки, ни одного бугорка.

Когда японцы двинули сегодня свои штурмовые колонны — несколько батальонов — путем, укрытым от нашего артиллерийского огня, по долинам, на так называемую Рыжую горку, их подпустили очень близко без выстрела. Но когда наши стрелки взяли их под убийственный перекрестный огонь, то штурмовые колонны вскоре растаяли, не имея ни возможности продвинуться дальше вперед, ни отступить под ужасным градом пуль. Уцелевшие в этом аду остатки отрядов кинулись обратно открытым местом, через так называемую Фальшивую гору, надеясь этим путем избегнуть уничтожения. Но там встретили их артиллерийским огнем с форта IV и укрепления № 4 и истребили почти всех. Наши потери в этом деле, около 18 человек убитых и 9 раненых на позициях и 2 человека ранены на форту V.

Трудно думать, чтобы японцы еще раз попытались пойти в этом месте на штурм. Еще славная страничка в истории обороны{281}.

Д. пришел с дежурства и сообщил, что начиная с прошлой ночи и сегодня целый день японцы обстреливали с суши броненосец «Севастополь», попаданий пока не было, но нужно опасаться, что они начнут скоро стрелять туда из 11-дюймовых мортир. Во время стрельбы на горизонте виднелись два японских крейсера, которые, вероятно, наблюдали за падением снарядов. На «Севастополе» было приготовили дня них 12-дюймовые снаряды, но они не подошли на выстрел.

9 часов 30 минут вечера. На позициях изредка грохочут пушки и редкая ружейная перестрелка.

Поднялся довольно сильный ветер с севера. [480]

3. Довольно крупные мелочи
11/24 декабря
В 7 часов утра — 6°, ясно, тихо. Позднее поднялся небольшой северный ветерок.
С утра японцы обстреливали Новый город и «Севастополь»; будто один снаряд попал в броненосец.

Зашел солдат 28-го полка с крайнего левого фланга, говорит, что японцы обстреливали вчера и их орудийным огнем, но не причинили никакого вреда. Слышать не хочет о том, что японцы возьмут Артур. Пусть, говорит, приведут они еще 100 тысяч войск, тогда, быть может, возьмут, а так-то ни за что!

— Нешто правда, — спросил он, — что будто начальство собирается сдать крепость?..

Сказали ему, что это вздор — что русские крепости не сдаются.

Сегодня кто-то принес сообщенный ему в Русско-Китайском банке слух, будто Балтийская эскадра уже во Владивостоке и собирается вскоре сюда.

После обеда бомбардировка редким огнем гавани и Нового города. Снаряды попали сегодня в офицерское отделение госпиталя № 9 и в отделение «Монголии», т. е. в здание гражданского управления; ранены несколько человек.

Поэтому всех офицеров перевезли в Сводный госпиталь и в Мариинскую общину Красного Креста.

С. передал мне по памяти текст японского ответа на просьбу не стрелять по госпиталям. Ответ составлен в дипломатическом стиле и подписан начальником японского штаба генерал-майором Идзиси. Они оправдывают попадания снарядов в госпитали случайностью и ставят на вид, что здания, в которых кроме госпиталя имеется еще что-либо другое (например, в Новом городе, в доме Егерева, под околотком магазин), не подлежат пощаде{282}. Японский ответ заканчивается тем, что они считают этот вопрос исчерпанным. [481]

Из беседы с ранеными офицерами узнал еще кое-что про полковника Мехмандарова. Он человек самолюбивый, храбрый и строго требователен по отношению к своим подчиненным, ставит им в обязанность показывать примеры личного мужества. Будучи человеком горячего темперамента, высказывается довольно резко. Говорит, что ценит лишь людей разумно самолюбивых, которые способны на подвиги и что главная мечта офицеров-карьеристов — сохранить свою жизнь и получить ордена без заслуги. Терпеть не может людей, прикрывающих свою трусость якобы преклонением пред идеями Л.Н. Толстого о непротивлении злу, о том, что не следует убивать, возмущается тем, что такие люди лезут в военную службу.

Боевые товарищи убитого на Высокой горе подполковника Петра Дмитриевича Бутусова говорят, что в лице его мы потеряли одного из лучших офицеров и доброго, милого человека. Он заменил на Высокой горе полковника Третьякова и погиб на своем посту.

Вечер лунный, ветер западный, стало теплее.

12/25 декабря
В 7 часов утра +0,5°, тихо, ветер с юго-запада. Утро великолепное. Воскресенье.
Редкий орудийный огонь на позициях, преимущественно шрапнель.

Узнал, что в шестом часу наши саперы спустили мину в японский окоп у Куропаткинского люнета, взрывом разрушило там блиндаж с пулеметами и завалило вход в минную галерею. Взрыв был ужасен — разные обломки и части тела взлетали на воздух; некоторые обломки падали на люнет. После того наши бросили туда еще светящиеся бомбочки и бутылку керосина — и там загорелось. Японцы растерялись и сильно обстреляли после того Орлиное Гнездо.

Вот когда генерал Стессель решился, так сказать, оформить отдачу форта II — дать официальный отчет по официальным рапортам, конечно, и с официальной тенденцией.

«№ 961 [12 декабря). Начальник сухопутной обороны генерал-лейтенант Фок — при рапорте от 12-го сего декабря за № 20 представил рапорт коменданта форта № 2,25-го В. С. С. полка [482] штабс-капитана Кватц о порядке очищения форта и копии с записок бывшего командующего 28-м В. С. С. полком подполковника Глаголева к штабс-капитану Кватц. В заключение своего рапорта генерал-лейтенант Фок доносит, что он признает все распоряжения, как подполковника Глаголева, так и штабс-капитана Кватц совершенно правильными. Прочтя рапорт штабс-капитана Кватц от 10-го декабря за № 60 и две служебных записки подполковника Глаголева, я вижу, что мое приказание об очищении форта № 2 было приведено в исполнение генерал-лейтенантом Фок образцово (!], за что долгом и особенным удовольствием считаю объявить его превосходительству сердечную благодарность. Форт № 2 поглотил во все время его обороны массу геройских защитников{283}; сначала капитан 25-го В. С. С. полка Резанов, затем поручик того же полка Флоров и наконец штабс-капитан Кватц исполнили долг на славу, несмотря на громадные потери. 5-го декабря японцы взорвали форт, и защитники форта были принуждены сесть за траверс и казематы: мост был сломан, положение стало отчаянное; не нанося врагу существенного вреда, приходилось, или выводя защитников, взорвать форт и сохранить геройский гарнизон для дальнейшей борьбы с врагом, или сидеть и ждать, когда уничтожат всех: я приказал генерал-лейтенанту Фок вывести гарнизон и затем взорвать форт, так как подготовить к взрыву — давно уже мною было приказано. Все распоряжения генерал-лейтенанта Фок были отлично выполнены, гарнизон в полном порядке (!) выведен, Куропаткинский люнет обеспечен, и когда все было подготовлено, форт взорван, и наши герои-защитники от взрыва не пострадали. Из рапорта штабс-капитана Кватц видно, что в этот трудный период для форта поведение господ офицеров и нижних чинов было геройское, так: «Квантунской крепостной артиллерии поручик Голдин руководил лично стрельбой, оставшись только с тремя нижними чинами, сам наводил орудия и несколько раз удачными выстрелами [483] картечью сбрасывал вскакивающих японцев на бруствер обратно в ров. Один раз, когда группа японцев в несколько человек бросилась на гребень бруствера, он, скомандовав орудию стрелять, сам схватил винтовку и на моих глазах уложил первого же японца, который во весь рост показался на бруствере.
Мичман Витгефт, придя на форт со своими моряками в поддержку гарнизону и получив от меня указания, где на бруствере поместить своих, лично расставил всех моряков, указал им задачу, лично руководил бросанием бомбочек, а в то время, когда одна из пироксилиновых бомб попала в бруствер и разрушила его, убив около 15 человек, когда люди оглушенные бросились с бруствера, он своим примером, вскочив сам на бруствер, задержал всех, восстановил полный порядок и под его наблюдением бруствер был быстро заделан.

26-го В. С. С. полка подпоручик Витвинский руководил по моему приказанию обороной горжи и, несмотря на убийственный огонь с редутов, все время находился на горже и даже лично указывал цели матросу, который стрелял из 37-мм пушки по японским окопам перед люнетом Куропаткина и разрушил их до основания.

25-го В. С. С. полка зауряд-прапорщик Иван Колосов: в то время, когда одна из пироксилиновых бомб попала в то место бруствера, где стоял пулемет, и завалила его мешками, он, несмотря на то, что сам был придавлен и сильно ушиблен, быстро вскочил, прекратил общее замешательство, приказал вытаскивать пулемет, лично помогая в этом стрелкам, а пулеметчикам приказал тут же его чистить, что и было исполнено, так что в короткий промежуток времени пулемет был поставлен на свое место и начал опять действовать.

Командир 3-й роты 7-го запасного батальона зауряд-прапорщик Трофим Баранов и его младший офицер Михаил Кор-сунов выделялись своей храбростью, все время находясь на бруствере, руководили бросанием бомбочек; оба ранены, отказались идти на перевязочный пункт, а ограничившись перевязкой фельдшера, вернулись обратно на бруствер и ушли только тогда, когда форт был всеми оставлен.

Саперный офицер штабс-капитан Адо пришел на форт приблизительно через 1/2 часа по получении записки. Материалы [484] для взрыва казематов были принесены на форт еще засветло; часть фугасов ко времени прихода штабс-капитана Адо уже была заложена нижними чинами, и оставалось заложить только два фугаса».

Подполковник Глаголев во 2-й записке пишет: «Эти выдающиеся подвиги должны быть в памяти у каждого. Геройское поведение офицеров дало возможность спасти гарнизон форта». С благодарностью вспоминаю память покойного подполковника Глаголева, приношу свою душевную благодарность коменданту форта штабс-капитану Кватц, поручику Голдину, мичману Витгефт, подпоручику Витвинскому, зауряд-прапор-щикам Колосову, Баранову и Корсунову и Саперной роты штабс-капитану Адо за своевременное исполнение работ на форту. Прошу немедля войти с представлением о награждении сих достойных офицеров по их заслугам. Нижним чинам форта № 2 за всю их геройскую службу объявляю мое спасибо и представить немедля по 5 человек на роту для награждения знаком отличия военного ордена. Ныне мы утвердились на Куропат-кинском люнете и положение наше гораздо улучшилось (!?)».

«№ 962. Японцы начали бросать на Китайскую стенку карточки и все с фотографическими снимками наших пленных, и даже с переводом по-русски, в числе их я узнал трех наших офицеров — двух стрелков и артиллериста, которые были тяжело ранены под Тгаренченом на Ялу. Томятся они под караулом японцев. Зачем они бросают нам это? Вы сами догадаетесь. Не первый раз, а начиная еще с передовых позиций, они восхищают нас прелестями Японии, сначала письменно, разными подметными прокламациями, а теперь уже и картинками; но ошибались вы и вновь ошибетесь. Вы не знаете русских воинов Белого Царя, прохвосты между нами редки, а если и есть, то делают пакости исподтишка{!). Мы уповаем на Господа Бога, на Пресвятую Богородицу и святых угодников и соблазнить русского солдата каким-нибудь хорошим домиком и киримоном никому не удастся. Мы твердо верим, что если кому на роду написано, то сбудется. Смотреть, разумеется, смотри, но не засматривайся, разума не теряй, на Бога надейся и сам не плошай.

П. П. Начальник Квантунского укрепленного района. Генерал-адъютант Стессель.

С подлинным верно: Начальник штаба, полковник Рейс». [485]

Документы эти говорят за себя.

Непонятно лишь то, кого именно генерал Стессель подразумевает под эпитетом прохвостов, делающих пакости исподтишка?..

Мне сообщают люди, которым нельзя не доверять, что генерал Фок начал задавать солдатам на позициях вопросы: кому будет в плену легче, генералам или солдатам?

Ответ один — конечно генералам!

Это удивительно ловкий маневр и стоит того, чтобы на нем немного остановиться.

Казалось бы, что генерал Фок желает этим заставить солдат драться до последней капли крови. Но так как поведение генерала Фока никогда не склонялось в эту сторону, то ясно, что тут имеется задняя мысль. И она становится осязаемой, если не поддаешься обману дипломатической маскировки.

Генерал Фок приучает замечательно искусно, «исподтишка» этим вопросом солдат к мысли, что не миновать им плена, что не миновать его и генералам...

Это единственный верный способ подорвать стойкость гарнизона в то время, когда среди войск на позициях все более и более возникало и высказывалось сомнение:

— Нешто на самом деле начальство собирается сдать крепость?

Это угрожающее настроение нижних чинов не осталось тайной для генерала Фока, и с этим настроением нужно было рано или поздно считаться.

Едва ли кто может после этого сомневаться в том, что генерал Фок — человек большего ума. Но, к сожалению, этот ум будто болезненно извращен и вместо пользы приносить только вред{284}. [486]

8 часов вечера. С 10 часов утра японцы начали бомбардировать 11-дюймовыми снарядами Курганную батарею и укрепление № 3, поддерживая редкий огонь по всему фронту. С 1 часа 40 минут началась бомбардировка города и порта 120-миллиметровыми снарядами, продолжавшаяся два часа, в это время что-то загоралось в порту, но пожару не дали разгореться.

Сообщают, что сегодня стреляли и по Новому городу, который стали обстреливать каждую ночь. Прошлой ночью были попадания в госпиталь № 9 и в отделение Красного Креста (здание гражданского управления), там ранены 2 человека тяжело и 6 человек легко. Сегодня хотели перевозить всех раненых обратно на «Монголию» и на «Казань». Егермейстер Балашов будто сообщил об этом японцам письмом.

13/26 декабря
В 7 часов утра — 6°, дым стелется низко над городом.
Несмотря на то, что артиллерийский огонь на позициях порой оживлялся, иногда даже заговаривали пулеметы как бы отрывистыми, короткими фразами, казалось, где-нибудь начнется штурм; день прошел спокойно.

Сообщают, что вчера и сегодня японцы обстреливали «Севастополь», но попаданий не было. Человек 50 десанта с «Севастополя» посланы на Ляотешань. Канонерская лодка «Отважный», стоящая вблизи «Севастополя», разоружена; вся команда снята на берег, хотя судно не повреждено ни минами, ни снарядами... Будто командир заявил Эссену, что он не в силах больше переносить этого...

Появился слух, что в морском бою погибли броненосцы Балтийской эскадры: «Князь Суворов», «Орел» и «Слава» (?!) и несколько крейсеров, зато японский флот уничтожен...

Откуда эти сведения?

Утром в Китайском городе загорелся дом, скоро затушили.

Во время бомбардировки порта под Золотой горой, около опреснителя, загорелся какой-то склад масла.

По городу сегодня не стреляли. [487]

Сообщают, что и на левом фланге шла весь день артиллерийская перестрелка.

Ожидают штурма.

10 часов 15 минут вечера. Температура +1°, подымается ветерок.

14/17 декабря
В 7 часов утра — 4,6°, тихо, ясно, дым стелется низко, будто с туманом, потом солнечно.
Ночью японцы взорвали один заложенный ими под укреплением № 3 камуфлет, но очень неудачно — весь заряд вылетел обратно, в их сторону, и это обошлось для них не без потерь; специалисты говорят, что забивка была у них слабая. Все-таки они было полезли на форт, но отброшены, преимущественно бомбочками.

Ночью же снова обстреливали Новый город.

По дороге в Новый город меня вдруг озадачила ружейная пальба в стороне Тигрового полуострова — точно там шла оживленная перестрелка. Я остановился, прислушиваюсь, что бы это могло значить: неужели неприятельский десант мог пробраться на Тигровку, или, что еще хуже, японская пехота оттеснила или прорвала за ночь наш крайний левый фланг? Дружинник-санитар Баранов рассеял мое недоумение. Оказывается, что в западном бассейне появилась масса диких уток, и охотники добывают себе свежее жаркое. Словно появление перепелов в пустыне Синая для голодавших израильтян!

Встретил Н. И. Ему сообщил прапорщик запаса Г., что наши суда решено подготовить к взрыванию...

Не верится. Неужели наши дела так плохи?

Дальше встретил Н. Он жалуется, что командир порта не дает пироксилина, которого у морского ведомства очень много, на изготовление ручных бомбочек для сухопутной обороны. Говорит, что приходится вытаскивать из воды те мины нашего заграждения рейда, без которых можно надеяться обойтись, разряжать эти мины и добытый таким способом пироксилин просушивать, просто, на печах...

— Не понимаю, — говорит, — для чего такая экономия{285}. [488]

Он ничего не слышал о подготовлении судов к взрыванию и тоже не верит этому.

Наши батареи левого фланга открыли огонь по неприятелю; потом и японцы открыли довольно сильный огонь по нашим батареям.

Л. сообщает, что генерал Фок продолжает беседовать с солдатами на тему — кому будет лучше в плену...

9 часов вечера. Японцы обстреливали сегодня Старый город 11-дюймовыми и более мелкими снарядами. Разрушено несколько зданий, в том числе магазин Офицерского экономического общества, при этом в магазине убиты 1 приказчик и ранены 2 приказчика и 4 покупателя (1 матрос и 3 солдата). Бомбардировка длилась три часа.

«Севастополь» обстреливали сегодня (с суши же) 120-миллиметровыми снарядами с обеда до сумерек.

Вечером побыл среди артиллеристов, у которых завязался интересный спор. Большинство того мнения, что недостаток снарядов произошел из-за теперь уже непоправимой ошибки в расходовании их.

Оказывается, что у нас имеется посейчас еще огромное количество (чуть ли не 70 тыс.) старых китайских снарядов, которыми можно было стрелять из бывших китайских орудий и которые можно было заблаговременно приспособить ко многим нашим орудиям и в свое время израсходовать с большой пользой взамен наших лучших и дорогих снарядов.

Но это нужно было сделать в то время, когда задача артиллерии заключалась не в меткости каждого выстрела, а в возможно большем количестве снарядов, выпускаемых по известной площади, как это было в начале осады. Так, например, по словам их, по Дагушаню и по южным склонам Волчьих гор было выпущена масса лучших наших снарядов, притом до самого крупного калибра включительно — без особой пользы и надобности. Тогда тратились снаряды и расстреливались, утрачивая свою меткость, наши лучшие орудия по невидимой цели — только для того, чтобы держать данную местность под сильным артиллерийским огнем.

Для этой-то задачи могла быть с таким же успехом использована вся масса китайских снарядов; тогда бы у нас остались [489] впоследствии, когда понадобилось разбивать неприятельские осадные батареи и уничтожать их укрепления, все те 12–, 10– и 8-дюймовые снаряды эскадры, 11-дюймовые и 9-дюймовые снаряды Золотой и Крестовой мортирных батарей, а также 10-дюймовые на Электрическом утесе, не считая всех более мелких калибров со всех батарей правого фланга, которые были выпущены по одному Дагушаню 26 и 27 июня только для того, чтобы не дать японцам возможности там укрепиться.

Не знаю я артиллерийского дела, но по слышанным мной мнениям и доводам и у меня зародилось убеждение, что тут совершен огромный промах в ущерб интересам обороны крепости.

Но на этот раз не виноват — стрелочник...

Зашел к стрелкам. И у них свои недовольства.

Говорят, что полки, не имеющие настоящих командиров, а лишь временных командующих, обижены наградами, хотя и отличались, а с другой стороны — такие полки не могут быть столь сплоченными, такой однородной силой, одинаково воодушевленной массой, как полки, которые знают своего командира, который, в свою очередь, знает свой полк, где между командиром и полком установилась известная духовная связь. В таких полках ассимилировались и части, вошедшие в них по мобилизации, — в них нет чужого, все свои. В полках же, имеющих лишь временно командующих, притом меняющихся, нет ни взаимной любви, ни взаимных интересов, ни взаимной заботы — все люди чужие, не знающие друг друга, и весь народ, как будто сбросанный в кучу, расползается, распадается на части, на отдельные кучки.

Как на блестящий пример указывают на 5-й полк, который неоднократно пополнялся из других частей за страшной убылью своих людей, и в данное время едва ли найдется в нем сто человек из первоначального состава полка, а между тем каждый вступивший в него солдат незаметно становился достойным славного имени полка и гордился им, и каждому известно, что на 5-й полк можно всегда надеяться...

Говорят, что даже в 14-м полку лучше других, хотя там командир не пользуется особой любовью. Зато, говорят, кормит хорошо и заботится о наградах. [490]

У нас из 9 стрелковых полков только 4 имеют своих настоящих командиров, а 5 — временно командующих, причем некоторые из них менялись еще во время войны; кажется, тоже самое и в запасных батальонах.

Сегодня мне особенно повезло на интересные беседы. На пути домой встретил компанию знакомых старожилов и моряков. Они как раз рассуждали о том, что мы многое потеряли от того, что не имели большего дока для исправления броненосцев.

Причиной тому оказывается не что иное, как упорное непонимание в Петербурге того, что нельзя же иметь военный порт без доков, тем паче в случае войны.

Мне сообщают, что с самого занятия Артура были выработаны сметы на необходимые доки и представлены чертежи; осталось только утвердить или рационально изменить эти сметы и ассигновать необходимые средства.

Мало того: оказывается, что строительная контора по гидротехническим сооружениям «Борейша и К°» давно предлагала правительству выстроить большой сухой док на свои средства, на условиях рассрочки платежей. Но и это предложение не встретило сочувствия, в то время как в Дальнем строились гигантские молы и прочие портовые сооружения, стоившие десятки миллионов.

Адмиралу Алексееву будто стоило не меньше трех лет настойчивого ходатайства, пока в столице разрешили начать постройку дока, без которого, казалось бы, немыслимо существование простой стоянки военных судов, не только что большого военного порта, главной базы наших морских сил на далекой окраине. Но, кажется, немного поздновато{286}.

И тут, будто, вина не стрелочника...

В заключение встретил Т., возвращающегося на позиции. Говорит, что японцы долбят с 9-го числа форт III, укрепление № 3, Курганную и прочие батареи этого района; из этого он заключает, что теперь они полезут на этот район. Кроме того, они ведут упорно свои минные галереи, и едва ли нашим [491] инженерам удастся помешать их успеху, так как все выгоды на стороне неприятеля, у нас же и в людях, и даже в саперных инструментах недочеты, условия работ самые неблагоприятные.

Заговорили о разных ухищрениях и нововведениях японцев в эту войну, я упрекнул его, что мы ничего нового не придумали. Он говорит, что это не совсем так, что не все наши нововведения не имели положительных результатов. Он указал на удачное применение морских минных аппаратов и мин Уайтхеда в сухопутной обороне; затем рассказал мне, что, помимо всего прочего, солдаты придумали даже расставить впереди укрепления № 3 для неприятеля проволочные силочки (петли), чтобы штурмующие запутывались в них. Первый блин вышел комом — в силочки попали наши охотники при ночной вылазке, и их чуть не расстреляли свои же; но и неприятель запутался в этих незаметных препятствиях и был уничтожен, пока еще не успел выпутаться. Даже панцирь и шлем были испытаны на деле. Железный панцирь, прикрывающей грудь и шлем, были придуманы инженером Шварцем, и ими охотно пользовались часовые на форту II; от снаряда и крупных осколков этот панцирь, конечно, не мог уберечь; зато он прекрасно защищал от шрапнели, ружейных и пулеметных пуль и мелких осколков. Тяжесть панциря не утомляла часовых, которым не приходится много двигаться. Генералом Горбатовским придуманы особые проволочные препятствия.

Он говорит, что не следует забывать, что здесь много приходится придумывать такого, чего в оборудованных крепостях всегда в изобилии. Например, здесь не доставало вытяжных трубок для артиллерии — пришлось приспособляться, изобретать. Таким путем найден неоднократно выход из, казалось бы, безвыходного положения.

4. Успехи японских подрывных работ
15/28 декабря
В 7 часов утра — 3,5°, северный ветер. С 6 часов утра слышен грохот орудий на правом фланге, все усиливающийся. Обстреливают преимущественно район Заредутной и Волчьей мортирной батарей. [492]
9 часов 30 минут утра. Около 8 часов артиллерийский огонь затих. Когда я шел в Новый город, японцы обстреливали канонерскую лодку «Бобр», стоящую около солеварницы в Западном бассейне. Снаряды ложились близко, были и попадания. Утром стреляли и по Новому городу.

В 9 часов усилился артиллерийский огонь вновь до большой силы на правом фланге; японцы начали усиленно бомбардировать Перепелочную батарею 11-дюймовыми и мелкими снарядами из осадных орудий; начали обстреливать и батареи левого фланга, поддерживая правый фланг своими орудиями. В промежутках стал слышен ружейный штурмовой огонь, были моменты, когда все как в котле варилось, земля вздрагивала. Стреляли и наши батареи, так что у нас дребезжали стекла в окнах. Перепелочная батарея отвечала лихо, несмотря на рвущиеся вокруг нее снаряды.

Сейчас все стихает.

10 часов 55 минут. К 10 часам орудийный и штурмовой ружейный огонь вновь разгорелся, порой до какого-то адского клокотания; батареи левого фланга Саперная, Зубчатая (литера В), мортирная Моллеровская и другие — стреляли усиленно, и на них рвались неприятельские снаряды так, что нельзя было разобрать, что это — взрывы ли неприятельских бомб, или выстрелы наших орудий — все сливалось в какой-то рев и какие-то тупые удары.

Мы вышли послушать, что творится на батареях и на правом фланге, трудно заниматься в такие минуты. В это время ниже нас, к центру Нового города раздалась духовая музыка — стройный похоронный марш.

Такие явления производят очень сильное впечатление и едва ли могут быть забыты человеком. Там, на батареях и за ними — хаотический рокот орудий и переходящий в неровную барабанную дробь или журчание трескоток ружейных и пулеметных выстрелов, порой слышно на ближайших батареях даже жужжание осколков... А здесь мирная похоронная процессия — хоронят павших в бою и умерших от ран офицеров и прапорщиков; стройная, гармоничная мелодия.

10 часов 45 минут. Артиллерийский огонь затих, но ружейный все еще продолжается. Пушки грохочут еще там, как бы [493] очень далеко. Порой мелькает мысль, не сражается ли там наша выручка с севера с осадной армией за Волчьими горами? Это иллюзия, рождаемая нашими желаниями.

11 часов 46 минут. Д. принес известие, что японцы взорвали что-то (должно быть, один из своих горнов под бруствером форта) и потом начали штурмовать форт III, но, так как их отбросили, то они теперь передвигаются к левому флангу, и нужно ожидать здесь нового штурма. Никто из нас не слышал большего взрыва, должно быть, пустяки.

2 часа 15 минут дня. Японцы обстреливают Золотую гору и Суворовскую батарею на Тигровом полуострове; много рвется там неприятельских снарядов (6-дюймовых или 120-миллиметровых), но не видать попаданий на батареи.

Сообщают, что «Бобр» уже затоплен. На нем кто-то убит и кто-то ранен из тех, кто спасал более ценное имущество.

Наши батареи стреляют вновь усиленно. Даже одна из мелких батарей на Тигровке открыла огонь.

Каждое появляющееся на горизонте судно дает нам на минуту надежду на выручку — не наши ли суда Балтийской эскадры?.. Сегодня появились сразу два судна и третий дымок за горизонтом. Ждем с нетерпением, что суда эти направятся прямо к гавани, но напрасно.

4 часа 45 минут. Сообщают, что японцы все еще сильно обстреливают наши батареи левого фланга; на форту IV будто убиты лейтенанты Пеликан и Непенин. Несколько И-дюймовых снарядов упало и в верхней части Нового города; попадание в полицейскую часть.

На Зубчатой батарее (лит. В) будто произошел взрыв порохового погреба, и после того горело минут двадцать. Говорят, что это ничего — бездымного пороха у нас еще много, для крайнего случая у нас много дымного пороха, лишь бы там не погибли люди.

6 часов вечера. Когда я шел из Нового города, японцы все еще стреляли по батареям левого фланга. На правом фланге, около форта III идет довольно сильная перестрелка.

Здесь говорят, что взрыв на форту III не был удачен для японцев и штурмы были отбиты, но они засели во рву, среди своих убитых и раненых, и оттуда никак нельзя их вышибить. [494]

Батареи нашего левого фланга будто сильно били японские колонны с фланга, поэтому японцы обрушились своим артиллерийским огнем преимущественно на эти батареи, чтобы заставить их замолчать.

Наши потери за день около 100 человек убитыми и ранеными, японские — много больше.

Велосипедисты дежурили сегодня под фортом III весь день, но, говорят, раненых было немного.

10 часов вечера. Побыл в Красном Кресте. Часть выздоравливающих офицеров переведена в офицерский флигель Саперной импани. Так как перестрелка около форта III не прекращалась, то в район Красного Креста сыпалось много перелетных пуль, и так как я не знал дороги в импань, а в темноте найти дорогу трудно, то меня провожал туда раненый в ногу поручик Ховрин, пришлось делать перебежки с одного прикрытия до другого, это было довольно трудно моему провожатому, но мы добрались таки благополучно до импани. Полковник Третьяков выписался и находится опять при штабе полковника Ирмана.

Навестил друзей. Некоторые преспокойно дуются себе в карты — винтят. У других идут оживленные дебаты о том, продержимся ли еще долго. Большинство уверено, что продержимся, пессимисты же говорят, что ничего не выйдет, помощи неоткуда ждать, что в один прекрасный день японцы прорвутся в город в том месте, где менее всего ожидают, и пойдет бой по улицам, что при этом должны пострадать и мирные жители, ибо будут стрелять и драться из-за каждой фанзы, из-за каждого угла, постепенно отступая к Золотой горе. Нашлись и такие среди них, которые говорили, что в последнюю минуту можно и сдать крепость.

— Русские крепости не сдаются! — говорит с сердцем капитан В. — Их нужно взять с бою!

Ему говорят, что это положение устарело и что даже Севастополь сдался в последнюю минуту. Другие возражают, что из этого не следует, что в данное время уже пора говорить о сдаче, что еще можно держаться, а той порой да вдруг подоспеет выручка.

Ушел я из Саперной импани с уверенностью, что много надежды на то, что продержимся еще долго. На обратном пути [495] пришлось снова делать перебежки — пули так и щелкали по крышам зданий Красного Креста. Зашел в старую импань Красного Креста навестить врачей. Они довольны, что сегодня немного прибыло раненых, и собрались отпраздновать чьи-то именины. Но кто из них именинник, так и не удалось узнать.

Сообщают, что утром «Севастополь» послал 4 или 5 снарядов из башенных орудий японцам. Его обстреливали вчера и сегодня; были попадания, но особенного вреда не причинили.

16/29 декабря
В 7 часов утра — 2°, северный ветер.
Сообщают, что японцы вчера вечером от 7 до 11 часов и сегодня утром от 3 часов до 8 часов обстреливали Новый город 57-миллиметровыми снарядами. Один снаряд попал в здание, в котором помещается «Новый край». В то же время обстреливали батареи нашего левого фланга и Перепелочную.

Кто-то сообщил, будто форт III очищен нами, но другие уверяют, что ничего не отдано.

Когда я пошел в Новый город, то затихшая было перестрелка и орудийный рокот возобновились. Но так как ветер превратился в бурю, то нельзя разобраться, кто и куда стреляет. Буря подняла облака пыли и на батареях; порой идет снег и бьет в глаза с песком.

П. Р. говорит, что если придется уступить форт III, то не продержимся дольше двух недель потому, что снарядов у нас мало. П. А. слышал, будто на Золотой горе ставят 12-дюймовые судовые пушки. Б. говорит, что встретил офицера из штаба полковника Ирмана и тот говорил ему, что если японцы возьмут штурмом форт V, то придется эвакуировать Новый город и держаться в Старом до последнего.

Слухи, будто Балтийская эскадра встретилась за Чифу с японской эскадрой; последняя уклонилась от боя и пошла себе восвояси, наша пошла за нею, но так как японцы скрылись между своими островами, то прошла себе во Владивосток починиться. 11-го числа она вышла в Артур — следовательно, она может появиться в любой момент на нашем горизонте.

Обычное явление — чем печальнее сведения с боевого фронта, тем радужнее слухи; и хватаешься за них, веришь им и в душе сомневаешься. [496]

3 часа 52 минут дня. К. уверяет, что слышал в штабе, что форт III очищен нами еще вчера вечером, что посланные туда сперва пять, затем четыре и две роты не могли выбросить японцев из форта.

Никто из нас не хочет этому верить.

Сегодня вновь сообщают, что японцы двигаются к левому флангу. Неужели они начнут штурмовать и форт V? Говорят, что они пытались во время каждого штурма на левом фланге завладеть нашей позицией на Панлуншане, но это им не удалось до сей поры; там держатся наши стрелки очень цепко. Это единственное место в районе полковника Семенова (на так называемом Северном фронте), куда японцы направляют свои атаки.

Досадно, если бы японцам удалось взять форт V, когда они вот ничего не могут поделать и с простыми позициями на Панлуншане, где в их руках почти весь хребет{287}.

Зашел Ш. и подтвердил факт, что наши миноносцы дали себя обмануть японцам в то время, как в наш миноносец и в «Севастополь» попали неприятельские мины.

9 часов вечера. Сегодня я запоздал в обратный путь, «на вылазку», как прозвали мои товарищи эти ежедневные путешествия. Было так темно, что не видать ни зги, буря со снегом и песком совсем не давала раскрывать глаза, пришлось идти почти ощупью. Когда я подошел к Мертвому углу, то увидал, что в Новом городе, будто около берега, вспыхнул пожар, должно быть от снарядов; японцы все время постреливали, но нельзя было понять, куда они стреляют, свиста снарядов не было слышно.

На правом фланге, около форта III идет перестрелка; о судьбе форта самые противоречивые сведения — кто говорит, что он отдан, а кто — что это неправда. Поддаваясь своим желаниям, веришь, что форт еще в наших руках{288}. [497]

Сообщают, что снарядом с Электрического утеса взорван за Дагушанем японский пороховой погреб.

Врачи жалуются, что в последнее время с позиции поступают все раненые с признаками цинги и поэтому раны стали очень плохо заживать. Говорят, что прямо не знаешь, чем там питаются наши солдаты — будто какой-то мучной болтушкой да чаем; конину стали давать еще реже, экономят лошадей, которых у нас еще много, но стали давать водку, которую никак нельзя признать питательной. Будь растительная пища, будь запасен лук и чеснок, цинга не свирепствовала бы, могли встретиться лишь отдельные легкие случаи заболевания ею.

А солдаты все еще не хотят слышать о сдаче крепости.

5. Сведения о положении обороны
17/30 декабря
В 7 часов утра — 6°, ветер стих, ясно. Всю ночь грохотали пушки на правом нашем фланге, сейчас довольно тихо. [498]
Сообщают, что в Новом городе горели опять какие-то склады и канонерская лодка «Бобр» и японцы стреляли только по пожарищу.

3 часа дня. Около 9 часов утра ненадолго загрохотали на позициях орудия. Около 10 часов японцы начали долбить Курганную батарею и укрепление № 311-дюймовыми бомбами. С 12 часов 20 минут до 3 часов бомбардировали Золотую гору, порт и Старый город. И наши батареи стреляли все это время.

Встретил Р., Ж. и К-ва. Пристал к ним с расспросами, правда ли, что сдан форт III и как наши дела вообще.

Говорят — правда, но вчера на военном совете решено держаться до крайней возможности и не затевать никаких переговоров о сдаче — не посрамить имени русского.

Узнал интересные подробности об этом совете, который состоялся вчера после обеда, в шестом часу. На совете открыто выступил за сдачу один полковник Рейс, уверяя, что так как эскадра наша погибла, то не для чего стало держать крепость, а нужно позаботиться о том, чтобы на улицах города не произошло резни, чтобы не гибли при этом мирные жители{289}. Замечательно то, что офицеры дивизии генерала Фока (4-й) высказывались, что наступил большой недостаток снарядов, что состояние крепостных верков плохое и солдаты изнурены, что оборона становится очень трудной. Офицеры же дивизии генерала Кондратенко (7-й), артиллеристы, инженеры, саперы, минеры и моряки — все твердо высказались за то, чтобы держаться до последней крайности, не отдавать даром ни пяди земли. Из генералов: Смирнов, Горбатовский, Надеин, Никитин и Белый стояли за оборону. При этом выяснилось, что у нас хватит еще снарядов на два общих штурма, а патронов того больше (миллионов 5 или 6).

На вопрос, ухудшилось ли положение нашей артиллерии с падением форта III, полковник Мехмандаров ответил, что он не находит никакого ухудшения, что форт III не имеет никакого влияния на артиллерийскую обстановку. Только генерал Фок уклонился от прямого ответа — наговорил много слов, из которых [499] нельзя было вывести никакого заключения. Когда очередь дошла до генерала Стесселя, то он встал и сказал приблизительно следующее:

— Итак, господа, вы высказываетесь почти единогласно... что тут, скажем единогласно, за защиту крепости до крайности. Благодарю вас за это. Другого решения я и не мог ждать от русских офицеров.

На том и закончилось заседание совета. Мои собеседники думают, что полковник Рейс высказал мнение своего патрона, так сказать, зондировал почву. Они сообщили, что уже с 12-го числа мастеровые 14-го полка работают в доме генерала Стесселя по упаковке имущества, на всякий случай...

На вопрос, как дела на позициях, сказали мне, что с месяц еще можно будет продержаться; будто комендант надеется, что даже больше{290}. [500]

Когда я возвращался домой, то по направлению арсенала разгорался пожар, началась трескотня, похожая на частую перестрелку — вероятно, в арсенале взрываются хранящиеся там китайские патроны; между трескотней слышны не то выстрелы, не то взрывы чего-то более крупного. Взрывы все учащаются, будто идет отчаянный штурм. Белый, красиво клубящийся [501] дым, как вата, освещен заревом, но картина эта удручает: знаешь, что где уж и так тонко, там и рвется.

Сообщают, что будто сами зажгли в арсенале склад с китайскими снарядами и патронами, а теперь японцы стреляют по пожарищу.

5 часов 40 минут. Трескотня прекратилась.

6 часов 35 минут. Сейчас по направлению арсенала произошел протяжный взрыв — тррррр!.. Поднялось большое облако белого дыма — будто взорвался пироксилин или порох.

7 часов 13 минут. Взрывы, более или менее короткие, продолжаются все еще через некоторые промежутки времени.

Говорят, что там рвутся старые китайские снаряды.

Сообщают, что около 4 часов японцы атаковали Китайскую стену и Скалистый кряж (между фортом III и Заредутной), атаки отбиты, но японцы засели под Скалистым кряжем и фланкируют Китайскую стену.

9 часов 56 минут. Пожарище догорает, взрывы прекратились. Изредка грохочут пушки, редкая перестрелка.

12 часов ночи. Стрельба на позициях то затихает, то снова возгорается, но ненадолго.

6. Тяжелый день
18/31 декабря
В 7 часов утра — 3°, тихо, солнечно.
Редкий артиллерийский огонь около батареи литера Б и правее.

Сообщают, что кроме пожара в арсенале вчера взорвался пороховой погреб около пивного завода Ноюкса, за бухтой Лун-хе; там, кроме пороха, погибли и снаряды. В арсенале погибли китайские маузеровские (или манлихеровские) патроны и снаряды.

Вчера сильно обстреляли «Севастополь»; утром бомбардировали мелкими снарядами Новый город, но не слыхать ни про человеческие жертвы, ни про особые разрушения.

Слух будто 15-го числа было морское сражение.

9 часов 40 минут утра. Пошел в Новый город горной дорогой — через Соборную гору и овраг с резервуарами-водоемами, мимо штаба полковника Семенова; эту дорогу я нашел в [502] последнее время более интересной, так как с нее видно больше морского горизонта, чем с нижней дороги, и хотелось бы скорее увидать суда Балтийской эскадры... Кроме того, морская даль действовала всегда успокаивающе на нервы в противовес тесному кольцу обложения с суши; шествуя этой дорогой, забывал об осаде, любовался красивым видом.

Не успел еще дойти до штаба полковника Семенова, как вдруг совсем близко в воздухе тиукнула неприятельская шрапнель. Пошел поближе вдоль домов, чтобы не получить шальную пулю. Другая, третья... Что это такое?

Но только что минул я штаб, как вдруг открылась адская бомбардировка всех батарей Северного фронта левого фланга. Вынул часы, посмотрел — ровно 9. Заговорили и наши орудия, зарокотало также на правом фланге.

Мелькнул вопрос: что нам грядущий день готовит?

Начался ужасный хаос звуков, сливающийся в непрерывную, отвратительную, леденящую какофонию; выстрелы наших орудий, дальше выстрелы неприятельских, шипение, вой и взрывы бомб, таканье шрапнели, жужжание на разные лады осколков... Только что повернул за угол — дорога вела еще с полверсты вдоль батарей по открытому месту, так как тут нет домов, за которыми находишь хотя бы некоторое прикрытие.

Вновь испытал то же самое чувство, как 27 января во время первой бомбардировки — во всем теле почувствовал холод. Но тогда подавляли звуковые эффекты и некоторые взрывающееся вдали снаряды, а сейчас снаряды рвались тут же, вблизи, на батареях и перелетные, шрапнель фукала почти над головой, а осколки то и дело шуршали и жужжали через дорогу по всем направлениям и падали, подымая пыль, то там, то сям. Бежать ото всего этого вниз, без дороги, по круче и рытвинам не хотелось, так как в этом не было смысла — опасность была всюду одинаковая. Прошел спокойно по дороге, сознавая, что в любой миг могут быть покончены все расчеты с жизнью; с этой мыслью пришлось мириться ежедневно, начиная с 25 июля, и она уже не вызывала новых чувств. «От судьбы не уйдешь» — это поддерживало некоторую бодрость. Пока шел вдоль батарей и видел все, что творится, не было так жутко, как тогда, когда дорога повернула в [503] город и пришлось идти спиной к батареям. Думаешь — вот-вот хватит тебя сзади кусок чугуна или стали и изуродует или положит на месте, а то шрапнельная пуля пронижет череп... В это время невольно пощупал шапку и убедился... что она не может защитить. Казалось, что прошло много времени, пока я вышел из сферы огня; вздохнул свободно лишь тогда, когда дошел до цели и сел за свой стол.

Бомбардировка продолжается с той же силой.

Здесь П. А. говорит мне, будто катера и миноносцы стоят под парами, чтобы встретить Балтийскую эскадру, и что сегодня, наверное, будут штурмовать район батареи литера Б, на правом фланге.

«Бобр» все еще дымится. Удивляешься, что могло там гореть так долго; говорят — краска, остатки смазочных жиров и уголь.

До сей поры забыл отметить, что во время каждой сильной бомбардировки борется во мне — думаю, также и в других, — уверенность, что уцелею, с сомнением — работаешь, записываешь все, что видишь и узнаешь, а вдруг... что-то такое, еще не испытанное: тупой ли удар, жгучая ли боль, или тебя раздерет на клочья и... все кончено. Вероятность эта становится с каждым днем больше и больше, но и привыкаешь к ней, сам того не замечая.

10 часов 16 минут. Канонада на батареях сильно поредела, но слышны взрывы снарядов в городе.

10 часов 44 минуты. Снова наступило сравнительное затишье — пушки грохочут изредка.

11 часов 17 минут. Бомбардировка батарей левого фланга будто совсем прекратилась. Зато на правом фланге, по направлению Курганной батареи слышен рокот орудий и непрерывный ружейный и пулеметный трескоток{291}.

Электрическая и Крестовая мортирные батареи, которые отсюда хорошо видны, стреляют усердно.

11 часов 30 минут. Наступило почти полное затишье, редко где то вдали грохнет орудие. [504]

К. принес известие, будто в 9 часов японцы взорвали бруствер укрепления № 3, при этом будто детонировали наши фугасы или минные галереи; погиб весь гарнизон укрепления, спаслось всего 8 человек, и те ранены...

В то же время японцы сильно бомбардировали Перепелочную батарею 11-дюймовыми снарядами; на ней в половине десятого взорвался пороховой погреб и она замолчала.

Сейчас будто штурмуют Курганную батарею.

Это известие произвело на всех тяжелое впечатление: брешь в первой линии обороны, образовавшаяся после падения форта III, становится шире; в этом районе остается лишь вторая и третья линии обороны.

Полковники Ирман и Третьяков говорят, что можно еще и в таком случае держаться и что это еще не значит, что японцы уже взяли крепость.

В редакции «Нового края» не получено никаких точных о положении дел. Там показали мне присланный В. Ж-ко некролог генерала Кондратенко, возмутительный по своей тенденции; это скорее дифирамб генералу Стесселю, чем некролог нашего славного начальника обороны. Из этого «некролога» вытекает, что если и Кондратенко заслужил лавры героя, то только благодаря ближайшему руководству им со стороны генерала Стесселя... До чего может дойти искусство подслуживанья!

Решил отправиться в Морской госпиталь, навестить М.Л. Делакура. Иду по улице вниз, гляжу — то тут, то там так и блестят свежие мелкие осколки. На тротуаре городского управления несколько таких осколков. Спрашиваю сторожа, когда стреляли сюда. Говорит, что совсем недавно, должно быть, в то время, как я пробирался обедать.

З. увидал меня и кричит мне издалека, чтобы я не шел в Старый город, так как дорога сильно обстреливается шрапнелью. Сказал ему, что иду совсем в другую сторону.

На базарной площади и около казарм всюду видны осколки от мелких снарядов. Набрал было горсть более интересных, но потом бросил — ну их!

Михаила Львовича сегодня вновь оперировали; его только что принесли из операционной и нужно было не давать ему заснуть, пока не пройдут пары хлороформа. К нему пришел еще [505] гость — капитан 2 ранга князь Кекаутов; и товарищи по палате старались не давать ему уснуть. Он больше того огорчался тем, что ему не давали и курить. Шутит, что теперь у него останется большая экономия — не придется покупать обуви, потому что не на что ее надевать (у него ампутированы обе ноги) и жалуется, что у левой ноги часто чешется пятка, а ее нету{292}.

В 2 часа отправился обратно на занятия. Полюбовался красиво-страшным зрелищем бомбардировки. Снаряды рвутся недалеко от наших батарей, но попадания не видать; батареи стреляют почти беспрерывно. Японцы особенно стараются потушить Моллеровскую мортирную на Обелисковой горе, но батарея хорошо установлена за кряжем — недолеты ударяются в гору со стороны неприятеля, а перелеты попадают в ложбину между батареей и коммуной Ч. Мортиры на батарее то и дело изрыгают белые столбы дыму — посылают свои 9-дюймовые бомбы неприятелю. По направлению Курганной батареи слышны порой пулеметы и ружейный трескоток, но ненадолго — не настоящий штурмовой огонь.

Стреляют и наши береговые батареи от Суворовской до Крестовой. Неприятельские снаряды рвутся на всех возвышенностях, где только поставлены орудия. Под Золотой горой вновь что-то загорелось.

Позанимался около часу времени. Вдруг — крах! — сильный взрыв совсем близко, гляжу — не пробьют ли вновь осколки изрешеченные стены нашего дома{293} — но нет. Оказывается, что снаряд попал в скалу шагах в 20 за домом. Успокаиваю себя тем, что это случайный перелет. Прошло несколько минут и снова — крах! Но на этот раз под самым окном леса, еще не снятые потому, что дом еще не достроен, повалились, поднялась пыль, что-то посыпалось и забарабанило по окнам. Гляжу — которая из стен повалится на меня, чтобы попытаться спастись. Ничего не повалилось, но слышу, что все жители дома быстро [506] выбегают из дому. Инстинктивно схватываю пальто и шапку, бегу вниз по лестнице и — бегом за прочими, убегающими из сферы огня.

— Нас бомбардируют 11-дюймовками! Куда деваться? — кричит мне заведующий книжным магазином «Нового края», переведенным в дом Бурхановского.

— Убраться пока из сферы огня! — кричу ему и бегу к дому Левтеева, хотя пробитому снарядом, но солидной постройки. Он пошел обратно в дом. В это время раздается вой снаряда. Оглянулся по направлению звука и вижу что-то черное, совершенно круглое падает на скалу, через которую только что пробежал, впереди дома Бурхановского. Зная, что при взрыве все осколки должны полететь вперед, то есть вдогонку мне, напряг все усилия, чтобы скрыться от них за угол дома Левтеева. Взрыва не последовало, а что-то прошуршало сзади мимо меня, обсыпав меня известковым мусором, что-то ударилось в противоположный домик, бывший перевязочный пункт или околоток, там затрещало, а далее раздался взрыв. Кучка сбежавшихся за угол дома Левтеева людей уцелела.

Не мог сразу отдышаться и разобраться в мыслях, как это все случилось — почему мне ничего не сделалось, когда 11-дюймовый снаряд обломал леса у дома греков Корфиаса и Мавро-мараса, что такое круглое там упало, когда ныне уже круглыми бомбами не стреляют и как это меня обсыпало только известковым мусором. Приходько, не успевший войти в дом в то время, как раздался вой снаряда, видел, как 11-дюймовый снаряд упал на ребро скалы боком{294}, полетел рикошетом за мной, обсыпал меня известкой с ограды дома Левтеева, которую он задел, затем пробил дальше домик и взорвался в яме за ним, среди сложенного камня. Снаряд под окном, обломавший леса, ушел, не взорвавшись, в землю.

Куда же пойти, чтоб чувствовать себя вне опасности, чтоб немного отдохнуть? Район морских госпиталей в данную минуту вне опасности, но туда далеко, и могут перенести огонь и туда. [507]

Пошел в госпиталь № 10. Если дойду, думаю себе, то там передохну. Дошел, хотя перелетные снаряды рвались по направлению госпиталя на склоне горы. Когда зашел в палаты, то бодрый вид раненых солдат сразу успокоил меня.

— Ну что, — спрашивают они, — японцы не прорываются нигде?

Говорю, что нет.

— Где им! То-то они осерчали. Они только и знают, как бомбардировать — благо снарядов у них вдоволь. Нас этим не удивишь!..

Когда я вышел из госпиталя, было уже 4 часа 10 минут, по батареям лишь редкий грохот орудий{295}. К 5 часам стрельба почти совершенно стихла.

По пути в Старый город встретил прапорщика запаса флота Курилова, командующего морскими орудиями на Соборной горе. Говорит, что ему хорошо было видно, как японцы штурмовали сегодня Курганную батарею, три раза они пытались завладеть батареей, но отброшены и устлали все подступы своими трупами. Видел даже лихость выскакивавших вперед японских офицеров и как они возвращались к своим командам, не желавшим выходить из-под прикрытия под смертоносный огонь, и как офицеры эти били шашками своих солдат. Но кто выскочит, того скашивали пули и снаряды.

5 часов 30 минут вечера. По старому городу стреляли сегодня только мелкими снарядами, но почти целый день; по порту и Золотой горе стреляли и 11-дюймовыми, а дорогу обстреливали целый день мелкими снарядами и шрапнелью. Но не слышно, чтобы были человеческие жертвы.

Сообщают, что укрепление № 3 не сдано и не взорвано, но только отрезано, в нем будто около 400 человек гарнизона.

Будто сегодня в порту отслужили молебен по поводу того, что Балтийская эскадра вышла сюда из Владивостока.

Будто японцы по случаю того, что завтра у них Новый год, попытались завладеть сегодня крепостью, но когда это не удалось, [508] они просили не стрелять по ним два дня. За это они обещают и нам дать 2 дня праздника. Будто даже приглашали генерала Стесселя в гости на праздник в город Дальний...

6 часов вечера. Минут 20–25 был слышен по направлению форта III, Скалистого кряжа и Заредутной батареи довольно сильный штурмовой огонь. Затем он перешел в обычную перестрелку.

Говорят, что японцы сегодня так сильно бомбардировали район Курганной батареи и укрепления № 3, что порой все было окутано дымом от рвущихся снарядов.

9 часов 35 минут вечера. Узнал, что укрепление № 3 сдано. Взрыв был ужасен, склады наших бомбочек, пироксилина и прочего детонировали, завалили выходы из казематов. Комендант укрепления штабс-капитан Спредов кинулся с командой человек в 200 подземным ходом, чтобы не дать японцам занять воронку на бруствере и чтобы отбить ожидаемый штурм на образовавшуюся брешь, но в это время последовали новые взрывы (детонации) и все храбрецы нашли свою могилу в подземной патерне, которая обвалилась. Остальной гарнизон завален в каземате, много там убитых и раненых. Только двоим офицерам, унтер-офицеру — саперу Симонову и нескольким нижним чинам удалось выбраться через окошко каземата и пробраться через сильно обстреливаемую ложбину к своим на Курганную; человек 40 или 60 уцелевших попали в плен. Японцы залегли на укреплении и не давали возможности пододвинуть резерва{296}. На укреплении будто уцелел телефон, [509] и когда оттуда сообщили генералу Стесселю, что выход отрезан, то он приказал уцелевшим людям сдаться в плен. Выкинули белый флаг. В шестом часу японцы штурмовали Скалистый кряж, но отбиты.

Кто-то принес известие с позиции, будто сегодня между генералом Фоком и полковником Мехмандаровым произошел серьезный спор. Фок уверял, что крепость уже не может держаться, а Мехмандаров доказывал, что падение отдельных укреплений пока не означает, что уже пришел конец крепости, что на второй линии обороны можно еще держаться.

На позициях редкая перестрелка. Темно. По направлению форта III или Скалистого кряжа видны какие-то красные фонари. Говорят, что они указывают нашим санитарам, где перевязочные пункты.

Чувствую сильное утомление, поэтому ложусь сейчас спать.

7. Неожиданный известия
обороны государства».
Аватара пользователя
Ivan65
 
Сообщения: 575
Зарегистрирован: 13 окт 2008, 15:43

Re: Страдные дни Порт-Артура

Сообщение Ivan65 14 янв 2020, 16:40

19 декабря 1904 г. (1 января 1905
г.) В 7 часов утра — 4°, туман с дымом, тихо. Сегодня воскресенье, остаюсь дома.
Рано утром грохотали пушки на правом, в направлении батареи литера Б, и на левом фланге.

9 часов 30 минут. С 7 часов начался редкий обстрел позиций. С половины девятого слышен свист отдельных снарядов по направлению Золотой горы, высоко над городом. С девяти часов порой слышен оживленный ружейный и пулеметный огонь по направлению Заредутной батареи, но не в больших размерах и непохожий на штурмовой; грохот пушек довольно редкий, и будто стреляют только мелкими калибрами.

Сообщают, что вчера читали на позициях солдатам телеграмму о том, что Балтийская эскадра находится всего в 100 верстах от Артура. Солдаты не поверили, ругались, говорили, что нечего их обманывать каждый раз, когда ожидается наступление неприятеля.

— Разве мы и так не деремся, что ли!.. Нас обманывают, а у самих Бог знает что на уме...

Не удалось узнать, чье изобретение эта «телеграмма» — генерала Стесселя или Фока. [510]

Кажется, было бы многим лучше сказать с самого начала осады: «На выручку нечего рассчитывать. Нам нужно надеяться только на самих себя. Умрем, но не отдадим нашей крепости! А если японцы при такой нашей решимости все-таки в конце концов одолеют нас, то победа эта будет стоить им баснословных жертв. Если же мы так будем держаться, то, может быть, подоспеет к нам и выручка».

Но мало сказать это, нужно показывать примеры стойкости, а не приучать войско лишь к отступлению с ненужными бессмысленными жертвами! Не нужно было подрывать всеми способами в солдате веру в справедливую оценку заслуг каждого, кто бы он ни был. Не нужно было строить все на лжи и обмане. Не нужно было давать право солдату сказать:

— Полно врать-то! Мы не маленькие...

10 часов утра. Узнал, что еще вечером наши войска отступили от Скалистого кряжа, Китайской стенки и Заредутной батареи на Орлиное Гнездо и вторую линию обороны: Митро-фаниевскую, Владимирскую и Лаперовскую горы. Курганная батарея осталась за нами.

Говорят, что и тут можно еще держаться.

Тяжелое известие, оно угнетает. Спрашивал, почему отступили, когда штурм был отбит? Говорят, что было приказано отойти под покровом ночи, чтобы не было потерь. Но какой-то пьяный офицер зажег оставленный блиндаж и при зареве пожара японцы увидали, что наши отступили.

Теперь стало мне ясным, почему японские снаряды и шрапнель как бы делают перелеты, как бы ищут резервов — рвутся на более близких к нам вершинах. Теперь понял, почему, когда, до получения этого известия, я полез на Военную гору, чтобы посмотреть оттуда на наш ближний боевой фронт, вдруг через мою голову прошуршал «воробей» (мелкий японский снаряд) и влепился в гору. Японцам хорошо видна Военная гора с занятых ими теперь позиции.

Довольно оживленный ружейный огонь, все еще продолжается с некоторыми перерывами; одно время была слышна стрельба за Курганной батареей или впереди кладбищенской импани — на Панлуншане. И на левом фланге слышен рокот орудий. Говорят, что «Севастополь» стреляет своими большими пушками по японским позициям против нашего правого фланга. [511]

2 часа дня. Все то же самое — довольно оживленная, иногда усиливающаяся перестрелка вдоль всего боевого фронта правого фланга. Ближайшие батареи нашего левого фланга и берегового фронта стреляют по бывшим нашим позициям.

2 часа 47 минут. Ровно в половине третьего за горой, заслоняющей Орлиное Гнездо, после нескольких японских орудийных залпов взвился характерный дымовой гриб — что-то взлетело на воздух — или пороховой погреб, склад пироксилина или же фугас большего заряда{297}.

Артиллерийский огонь неприятеля усиливается и сосредоточен на районе от Скалистого кряжа до батареи литера Б; рвется масса шрапнели. Видимо, подготовляют в этом районе штурм.

Наш артиллерийский огонь слишком редок в сравнении с неприятельским. Чувствуется как бы бессилие. Усиленно стреляют лишь наши морские орудия.

Японские снаряды вновь вспахивают вершины фронта, поднимая много пыли; кажется, нет там целого места.

3 часа 30 минут. Бой продолжается, но перерывы становятся все больше, будто стихает. Сейчас сильно обстреливают Большую гору 11-дюймовыми бомбами и шрапнелью.

4 часа 30 минут. Стрельба все еще продолжается, хотя в значительно меньших размерах.

Зашел Г. и сообщает, что с полчаса тому назад приехал какой-то офицер с парламентерским флагом к Казачьему плацу. Подозревает, что генерал Стессель хочет начать переговоры о сдаче крепости. Не верится.

8 часов 48 минут вечера. Начиная с сумерек на позициях была лишь редкая ружейная перестрелка. Сейчас почти мертвая тишина. Редкий грохот орудий как бы по направлению левого фланга.

Зашел Р. и говорит, что, по собранным им сведениям, вчера оставили лишь укрепление № 3, потом вечером взорвали сами Волчью мортирную батарею и Китайскую стенку до Заредутной батареи. Говорит, что хотя и трудно, но все еще можно держаться. Японцы лезли сегодня на Орлиное Гнездо, но отброшены. Он ничего не знает о парламентере. [512]

9 часов 10 минут. Пришел Д. и говорит, что грохочут там не пушки, а взрывают свои суда, — «Баян» горит, минный городок взорван. Взрывают уже с 7 часов 50 минут, начали с батарей берегового фронта... Крепость сдается.

Грустно, очень грустно. Просто отчаянье берет, как подумаешь, что рухнули все надежды, все наши упования на то, что крепость устоит, пока подоспеет помощь. Теперь что? Погиб русский Артур. Едва ли когда-либо Россия будет им еще владеть. Японцы ни за что не отдадут нам крепость, купленную столь дорогой ценой.

Пришел П. Р. и говорит, что решено сдать крепость. Отступили на вторую линию обороны.

К Ч-м пришли полицейские и объявили им, что приказано уничтожить все спиртные напитки; разрешается оставить лишь виноградное вино. Кажется, обязали подпиской немедленно разбить все бутылки с водкой и пр. Мера, конечно, разумная, которую, пожалуй, можно было осуществить и раньше без ущерба для обороны.

Все это как бы сгущает над головой мрачный непроглядный туман, видишь и слышишь это как во сне. Голова отказывается работать, мысли будто упираются во что-то неприятное и съеживаются, не желают двигаться дальше.

12 часов 43 минуты. Все еще изредка раздаются взрывы; они отдаются с болью, в голове ли, в сердце ли, неохота и разбираться в этом. Но отдаются они особенно неприятно, чего раньше при бомбардировках не чувствовалось — словно удары молотка в крышку гроба... В них слышится бессилие, судороги агонии.

На флангах наших позиций слышна ружейная перестрелка, иногда будто щелкнет ружье и в центре.

На Залитерной горе и по эту сторону ее, правда, что-то горит. Если все это брошено нами, если и там отступили, то весь город открыт японскому обстрелу как на ладони — тогда нет спасения.

Смерть генерала Кондратенко, отсутствие его энергии чувствуются теперь особенно сильно.

Из всего пережитого в последние, хотя, тяжелые дни, не вынес я впечатления, что силы крепости окончательно иссякли. [513]

Раненые солдаты и офицеры возвращались в строй, чтобы не уступать позиции неприятелю... А где же решение военного совета, давно ли это было? Всего три дня тому назад. Должно быть, мне не сообщили тогда правды, или же теперь случилось что-то особенное?

Что будет с нами завтра — знает Бог. Опасности для жизни, кажется, нет никакой, а что-то еще худшее висит над нами. Имя ему — позор плена, утрата всего того, чем мы до сей поры жили, дышали; вера в то, что Россия выйдет победительницей из этой тяжелой войны, вера эта как бы надломилась.

Один из пришедших с позиции офицеров, долго угрюмо молчавший, рассказал нам характерные наблюдения.

Раньше, т. е. до войны, говорит он, генерал Стессель был очень популярен среди солдат, бывшие в китайском походе с ним солдаты восторгались тем, что во время переходов в знойную пору он объезжал колонны, покрикивая:

— Куриным шагом, ребята! Куриным шагом...

Он не утомлял переходами, а вечерами, на биваках, разрешал реквизицию по соседним китайским деревням.

— Кто тащит курицу, кто утку, кто поросенка... А нынче что?..

Так говорили проголодавшиеся солдаты со вздохами сожаления.

— После того как генерал получил аксельбанты и Георгия на шею и вновь заговорил в приказах вычурными фразами, — продолжает рассказчик, — нам очень хотелось узнать, какое впечатление оставляют на солдат эти приказы. К тому времени много было уже убыли в рядах, и большинство составляли пришлые войсковые части, сибиряки-запасные и молодые солдаты, не знавшие прежних «боевых традиций». С виду казалось, что приказы им безразличны — воодушевления не видать никакого, скорее апатия рисуется на лицах солдат, слушающих приказ.

Говорят, что сегодня на крайнем левом фланге, у Голубиной бухты, были схватки, в которых японцам досталось; неприятельская артиллерия обстреливала форт V и прочие укрепления. И на крайнем правом фланге что-то все еще стреляют. [514]

Дальше
IX. Сдача крепости и эвакуация
1. Очень тяжелый день
20 декабря (2 января)
В 7 часов утра — 2°, в 8 часов — 1,5°, а в 9 часов 0°, тихо, какой-то молочно-белый туман.
Ничего кругом не видно, как не видно того, что ожидает нас в будущем.

Всю ночь были слышны взрывы, спалось плохо. В пятом часу особенно сильный грохот; говорят, взрывали минный транспорт «Амур», втащенный в док. Сейчас на позициях полное затишье. Должно быть, заключено перемирие.

С трудом удалось собрать сведения о боях, происходивших вчера и ночью. На левом фланге японцы наступали сперва безуспешно, но когда получено было приказание не оказывать большего сопротивления, то наши отряды отошли к подножию Ляотешаня. На правом же фланге японцы атаковали большими силами Сигнальную горку у бухты Тахэ, но отброшены.

Про вчерашний бой в центре, об отступлении на вторую линию обороны, об очищении неатакованных позиций: Малого Орлиного Гнезда, Куропаткинского люнета, батареи литера Б и Залитерной горы — не удалось добыть никаких [515] сведений. Будто никто ничего не знает или же не хочет говорить.

Сообщают, что «Севастополь» потоплен в глубоком месте рейда; семь наших миноносцев ушли в море, неизвестно куда.

10 часов 30 минут. Со стороны штаба проехали два офицера в коляске, в сопровождении нескольких офицеров и конвоя, впереди у одного конвоира свернутый белый флаг, проехали они к Казачьему плацу. Несомненно, что ведутся переговоры о сдаче.

10 часов 5 1 минута. Солнце рассеяло окончательно туман — мы увидали на Залитерной горе водруженный японский флаг... и разгуливающих по горе японских солдат. При помощи бинокля хорошо видно, как они там собираются кучками и наблюдают за жизнью в городе.

Там видны пушки, повернутые дулами на город, наверно, и пулеметы...

День великолепный, теплый, светлый{298} — торжественный... но не для нас, а для японцев. Вчерашний день был серый, холодный, неприятный.

Нервы напряжены до крайности, как струны, вот-вот готовые лопнуть.

— Помоги нам, Боже, перенесть все это!

11 часов 26 минут дня. Китайцы, которых у Ч. около десятка, испуганно перешептываются, они узнали о том, что решена сдача, и теперь помышляют бежать, но сами не знают куда. Поговорил с ними; они опасаются, что японцы исполнят свою угрозу — начнут казнить всех китайцев, оставшихся в Артуре{299}. Успокоил их, что японцы этого не сделают и что угроза относится лишь к тем, которые служили нашими шпионами; прислугу и мирных жителей не тронут. Кажется, убедил. До сей поры они не верили, что японцы возьмут крепость или что она [516] будет сдана; они все говорили, что японцы скоро все будут «помирай», что это не то, что с китайцами воевать...

Жаль людей, стойко веривших в нашу непобедимость. А у самого на душе такое гадкое чувство, будто в чем-то провинился, будто самому себя стыдно. Иногда внутренний голос говорит: все-таки ты и твоя семья уцелела!.. Но это не может подавить сознания, что Артур потерян навсегда, что этот факт подымет дух японских войск до неимоверного и угнетет не только всю Россию, но и нашу Северную армию; потеряно слишком много, а возместить эти потери нечем. Все еще то там то сям появляются характерные облачка дыма — все еще взрывают...

2 часа дня. Пытался немного уснуть, так как ночью спал мало и плохо, но не спится. Что-то давит, беспокоит.

Сообщают, что остаток снарядов Электрического утеса бросили в море; на Лагерной батарее будто осталось 150 снарядов.

Еще не известно, как идут переговоры, но нет сомнения, что крепость сдана, что раз уже послан был парламентер и очистили Малую Орлиную, Куропаткинский люнет, литеру Б и Залитерную без боя, то и речи не может быть о том, что еще можно держаться, а более отстоять крепость.

Д. принес несколько приказов генерала Стесселя от 17 декабря, из которых видно, что, несмотря на решение военного совета от 16-го числа держаться до последней крайности, ожидалась скорая сдача или падение крепости и — какое было питание гарнизона.

«№ 974. Находящимся на позициях нижним чинам прибавить еще раз в неделю по 1/4 фунта мяса, значит, будет 5 раз; по 1 фунту хлеба белого, взамен 1/2 фунта сухарей, значит, всего 3 фунта со ржаным; и давать им водку в размере не 1/3 чарки в день, а по полной чарке, давая 1/2 чарки на обед и 1/2 чарки на ужин{300}». [517]
«№ 975. Полевому Казначею разрешаю производить выдачу денег золотом».

«№ 976. По всем частям разрешаю выдать в декабре гг. офицерам все содержание, т. е. выдать и столовые за январь».

«№ 977. Разрешаю для уплаты Торговым Домам за забранные в полки продукты, дабы долг не перешел на Новый год, выдать в каждый полк авансами по 10 тыс. рублей и затем вести по этим деньгам авансовые счета».

«№ 978. Выдать обязательно нижним чинам жалованье за последние 2 месяца. Выдачи по № 976,977 и 978 произвести из Корпусного Казначейства».

Остальные два приказа от 18 декабря свидетельствуют, что в гарнизоне всегда находились охотники на опасные предприятия, что ни продолжительность осады, ни жизнь на холоду и впроголодь, ни болезни не успели сломить богатырский дух русского воина.

«№ 981. В ночь с 14-го на 15-е сего декабря около 11 часов ночи стрелки 2-й роты 28-го В. С. Стрелкового полка Иван Быков, Аркадий Какайлов, Петр Морозюки Миний-Сизей Бик-боев вызвались прогнать японцев, которые, прикрываясь щитом, стреляли из блиндажа, находящегося в окопе на левом фланге Куропаткинского люнета, что и сделали с успехом, четыре японца бежали, унося пятого; стрелки преследовали их бомбочками и затем вошли в блиндаж, в котором находились эти японцы, бросили щит и разбросали землю. По разбрасыванию земли приняли участие спустя несколько времени еще 1 сапер Савелий Сотников и 5 матросов 4-й роты Морского десанта 1 ст. Яков Васин, Евдоким Вяткин, Лаврентий Мартынюк, Николай Тропин и 2 ст. Яков Шуненко; объявляю им благодарность, а вышеупомянутых стрелков 28-го полка сердечно благодарю за отвагу и молодечество, и все четверо жалуются, по Высочайше предоставленной мне власти, Знаками Отличия Военного Ордена 4-й степени. Командиру роты поручику Падейс-кому по долгу службы объявляю благодарность за отличный дух роты и за молодецкое направление. Из шести человек, т. е. одного сапера и 5 матросов, по выбору их самих, представить одного для награждения Знаком Отличия Военного Ордена». [518]
«№ 982. Сейчас в 7 1/2 часов вечера ко мне явился со взятого после взрыва Вр. Укр. № 3 старший унтер-офицер Саперной роты Иван Симонов, который избежал плена только благодаря своей необыкновенной отваге. В потерне, где остались раненые и убитые, японцы уже выносили их и очищали потерну, но Симонов с матросом с «Паллады» и с унтер-офицером 25-го В. С. С. полка, фамилии коих мне донести, решили бежать и где ползком, где бегом убежали под градом огня на Курганную батарею к своим. Симонову за его геройский поступок по Высочайше предоставленной мне власти жалую Знак Отличия Военного Ордена 2-й степени, как имеющейся (!) уже 3-й степени».

6 часов 30 минут вечера. Вернулся с прогулки, предпринятой для того, чтобы рассеять угнетающее чувство, чтобы освежить голову новыми впечатлениями. Каждый раз, когда наступали новые ужасы, замечал за собой, что как бы терялся, пока не освоился с новой мыслью, пока не примирился с фактом; особенно тяжело было в первый день бомбардировки города с суши. Сейчас, когда все опасности миновали, когда, очевидно, сдача крепости состоялась и стрелять уже не будут, казалось бы, должен был сразу успокоиться тем, что потерянное не вернешь и т. д.; но нет — блуждаешь в каком-то лабиринте вопросов, на которые сам не в силах ответить — не находишь утешительного выхода из этого лабиринта.

Около 3 часов дня вдруг раздался рокот по направлению Ляотешаня — словно орудийная пальба. Все мы встрепенулись: что это такое?.. А вдруг да пришла Балтийская эскадра!.. Но и эта мысль не могла радовать: если бы она и пришла, то было бы уже поздно помочь нашему горю.

Должно быть, взорвали что-то на Тигровом полуострове.

Подавленность, отсутствие воли не дали мне пойти узнать, что там такое творится.

Прошелся вдоль порта и набережной. Идешь как во сне; разрушения, произведенные бомбардировками, не вызывают уже прежних чувств сожаления, а скорее наоборот — какую-то досаду, что все это слишком мало разрушено и японцы все это исправят. Не хочется ни на что смотреть — будто все это чужое, до чего мне нет никакого дела. [519]

Жаль лишь красивых гор, красивой морской дали, чудного южного неба, на котором мирно плывут легкие облака, освещаемые опускающимся к закату солнцем. Мы должны покинуть Артур, в котором проведено столько ужасных, но великих дней. Не жаль того Артура, который до войны тонул в каком-то непробудном разгуле, банальном шике и блеске — тогда он не был привлекателен, скорее отталкивал человека, еще не завязнувшего в этом омуте. Жаль, несказанно жаль того Артура, который вот уже 11-й месяц принимал на себя удар за ударом, который страдал и боролся героически, который обливался кровью, который стонал от орудийного рокота, замирал при нескончаемой трескотне ружей и пулеметов... и жил спокойно, переносил терпеливо свою судьбу. Жаль великого Артура, великого своей самоотверженностью при всей его беспомощности. Жаль всех жертв, принесенных на алтарь Отечества, — тех тысяч богатырей, которые пали в бою, особенно тех, которые искалечены, переносят мужественно свои физические страдания и теперь лишены внутреннего удовлетворения. Все, все хорошее подернулось какой-то серой, мутной пеленой — неожиданной сдачей, тем, что борьба не доведена до конца, оборвана вдруг.

Все понапрасну!.. Вот что угнетает до того, что больно подумать о всех напрасных жертвах, о той бездне разочарования, перед которой мы очутились внезапно.

— Зачем все это случилось так, а не иначе? Почему про нас как бы забыли и дали нам дойти до такого конца? А дальше что?..

На все это не находишь ответа и рад бы ни о чем не думать, все позабыть...

Когда я возвращался с набережной, встретил К., идущего из штаба. Говорит, что сдача состоялась. Сообщение это не произвело на меня уже никакого нового чувства.

Дальше встретил Алексея Дмитриевича Поспелова, начальника нашей почтовой конторы. Говорит, что надо пойти в штаб, чтобы узнать, что будет при сдаче с его конторой, с той массой корреспонденции, которой загромождены помещения почты (в том числе множество писем от погибших защитников крепости к родным); он думает, что почтовые чины как служащие международному ведомству не подлежат плену и что корреспонденция [520] должна быть отправлена до ближайшей русской или нейтральной конторы, что корреспонденция ни в коем случае не должна стать «военной добычей» и что все это, наверно, предусмотрено в условиях капитуляции{301}.

8 часов 30 минут вечера. У К. собралось много знакомых, рассказывали злободневные новости.

Все утверждают, что генерал Стессель послал вчера парламентера, вел сегодня переговоры и сдал крепость, не спрося на то согласия ни военного совета, ни коменданта, ни прочих начальствующих лиц, ни гарнизона. Полагают, что сдача решена [521] им заранее совместно с генералом Фоком; полковник Рейс, разумеется, являлся главным уполномоченным по заключению капитуляции, им же были выработаны условия, предлагаемые с нашей стороны{302}. [522]

Надеются, что гарнизон будет отпущен в Россию, под условием не принимать участия в этой войне.

Передают, что сдача произвела на подавляющее большинство гарнизона и офицеров удручающее впечатление. (Из дневника сестры милосердия О.А. Баумгартен видно, что известие о сдаче произвело в госпитале на раненых очень тяжелое впечатление — многие плакали). Только те части, которые истомлены боем самых последних дней, говорят, отнеслись к факту равнодушно; бывали, хотя редкие, но случаи, когда тот или другой высказал довольство тем, что наконец кровопролитие прекратилось. То же наблюдается и среди мирных жителей. Вернее, думается мне, что мы еще не успели вполне взвесить совершившийся факт и его последствия. В эту минуту преобладает еще в нас чисто шкурный вопрос — мы уцелели, и слава Богу.

Сообщают, что наши и японские офицеры и солдаты на передовых позициях ходили сегодня друг к другу в гости по-мирному. [523]

Говорят, что и японцы рады, что кончились нескончаемые бои... Еще бы! Как им-то не радоваться!

Р-в уверяет, что он уже видел в городе японских офицеров, разъезжающих на извозчиках с нашими офицерами; хотя все выпившие, но предупредительно приветствуют встречных офицеров и отвечают отдающим честь нижним чинам.

Группы наших солдат и матросов шныряют по городу и разыскивают водку, ее за прошлую ночь и за день перебито огромное количество бутылок; местами лужи крепких напитков, канавки переполнены, но, говорят, еще не успели истребить все запасы. В Новом городе будто где-то нашли еще водку, перепились и устроили скандал.

Собирался пойти в Красный Крест или к кому-нибудь, от кого можно было бы узнать, как происходил бой последнего дня (19-го), как очистили позиции по приказанию и т. д., но подавленность, отсутствие воли помешали этому. [524]

Сижу себе дома и роюсь в своих несвязных мыслях. Из всего передуманного нашел одну немного утешающую мысль: если мы остались живы, то должны раскрыть истину, почему Артур пал несвоевременно, почему у нас многое не так, как следовало быть.

Вспомнилось, что как-то, вскоре после гибели японских броненосцев «Хацусе» и «Ясима», зашел ко мне мичман М. и удивил меня неожиданной фразой:

— Наше счастье, что адмирал Макаров погиб! Меня это поразило немало.

— Да, да, — продолжал он, — не погибни адмирал Макаров, он разбил бы японскую эскадру, покрыл бы нашу морскую гниль и плесень славой... и нам нельзя было бы надеяться на реформы, на лучшее будущее!

Хотелось бы сказать: слава Богу, что Артур пал именно так — он будет для нас ценным уроком!.. Но и это не веселит; что-то не верится{303}. 11 часов вечера. Зашел Б. И. Он какой-то угрюмый.

— Знаете что? — обращается он ко мне после долгого молчания. — Узнал интересную вещь — пакость: оказывается, что 13 мая генерал Фок обманул генерала Стесселя, полагавшегося на него больше, чем на себя. Он сообщил Стесселю, что был сам на позиции, видел, что все батареи разрушены и все пушки подбиты неприятельскими снарядами!

Б. уставил на меня свои широко раскрытые, злобно сверкающее глаза, как бы любуясь моим удивлением.

— Да, да! Стессель ответил ему, что если это так, что если уж нет возможности держаться, то разрешает отступить. Каково! Притом мне сообщили, что там остался неразгруженный вагон со снарядами, прибывший накануне, вечером... Депеши эти имеются, кажется, у подполковника Романовского.

Вот как мы дошли до сдачи крепости.

2. Совершившейся факт
21 декабря (3 января)
В 7 часов утра — 3°, ясно, тихо.
Сегодня все говорят о состоявшейся сдаче, условия которой не объявлены. [525]

Ночью уснул крепко и поэтому чувствую себя бодрее.

2 часа дня. Ходил собирать сведения о положении вещей. Сперва узнал, будто по условиям капитуляции все офицеры остаются при оружии и отпускаются домой под честным словом не участвовать в этой войне против японцев, нижние чины будут перевезены в Японию и должны пробыть в плену до окончания войны, мирным жителям свободна дорога на все четыре стороны...

Каким-то режущим диссонансом звучит условие: офицеры с оружием домой, а нижние чины одни в плен! Не верится, чтобы такое условие было принято.

Наконец-то удалось собрать кое-какие сведения о ходе боя 19-го числа на атакованном фронте.

С самого утра японцы открыли артиллерийский огонь по Орлиному Гнезду и второй линии обороны, поддерживая огонь и по прочим укреплениям фронта. Затеялась ружейная перестрелка; японцы пытались атаковать вторую оборонительную линию, вышли из форта III и двинулись к Владимирской горе, но были тотчас же отбиты.

На Орлином Гнезде в последнее время были устроены прочные блиндажи — углубления в скале, но в них не мог быть укрыт большой отряд, притом артиллерийский и ружейный огонь все находил свои жертвы. Японцы, занявшие оставленный нами Скалистый кряж и Заредутную батарею, обстреливали ходы сообщения с Орлиным Гнездом, не давали подавать туда помощи. Затем японцы начали штурмовать Орлиное Гнездо с северной стороны.

Интересен факт, что утром начальник обороны генерал Фок поблагодарил (чуть ли не в первый раз) инженеров за то, что на правом (восточном) склоне Орлиного Гнезда окопы устроены прекрасно, но когда японцы начали штурмовать Орлиное Гнездо, то окопы эти оказались уже в руках японцев. Значит, генерал Фок, вероятно, забыл послать в эти окопы наших солдат или матросов... и они были взяты без боя.

Когда комендант Орлиного Гнезда капитан Голицинский сообщил, что необходимо прислать патроны и резервы, матросы десантной роты под командой лейтенанта Темирова вызвались охотниками доставить на Орлиное Гнездо патроны и были посланы в помощь капитану Голицинскому. Несмотря на адский [526] неприятельский огонь, матросы смело карабкались по ходу сообщения к вершине Орлиного Гнезда, обстреливаемому японцами, много легло их по пути туда, лейтенант Темиров был тоже ранен в это время, но они дошли.

Шесть раз японцы были отброшены, но они продвигались вперед при помощи летучих сап и достигли наконец вершины горы. К тому времени все защитники горы были или перебиты, или переранены, не имея никакого прикрытия, так как взрывом склада бомбочек оно было уничтожено, и, не получая больше поддержки, уцелевшие несколько человек отступили.

Все это время генерал Горбатовский просил по телефону то генерала Фока, то генерала Смирнова, то генерала Стесселя о скорейшей присылке резервов, сообщал, что иначе не удержать Орлиное Гнездо, но без результатов{304}. Люди таяли и в окопах второй оборонительной линии, вспахиваемых неприятельскими снарядами{305}. В присылке резервных частей произошло какое-то замешательство; своевременной помощи не было подано.

Около 3 часов дня начальник обороны участка подполковник Л-ский доносил по телефону генералу Горбатовскому, что японцы начали обстреливать его участок (восточнее Орлиного Гнезда) во фланг и что поэтому трудно держаться.

Генерал Горбатовский приказал соорудить траверсы и держаться.

Некоторое время спустя после оставления Орлиного Гнезда, подполковник Л-ский донес генералу Горбатовскому, что им получено приказание генерала Фока очистить весь участок от Орлиного Гнезда до укрепления № 2 (т. е. Малое Орлиное, Куропаткинский люнет, литеру Б, Залитерную гору и промежуток до укр. № 2).

Генерал Горбатовский приказал ему не сметь исполнять ничьих распоряжений, кроме тех, которые даются непосредственно им как начальником фронта. [527]

В шестом часу вечера к генералу Горбатовскому явился капитан Голицинский (или лейтенант Темиров) и доложил, что Орлиное Гнездо очищено за невозможностью держаться, за отсутствием всякой помощи... и упал в обморок. Бывший тут доктор Кефели привел его в чувство и отправил в госпиталь. Вид его был ужасен — вся одежда на нем была изодрана, при взрыве порохового погреба придавило его камнями и мешками, еле освободили его из-под них, кроме того, он был контужен, оглушен и, кажется, ранен.

Очевидец, передавая мне все это, говорит, что это подействовало на всех удручающе; все видели, что этот человек показал даже сверхчеловеческую стойкость и что дело обороны при таких условиях становится незавидным.

В это время кто-то крикнул, что стрелки стали отступать со второй линии обороны. Генерал Горбатовский кинулся, чтобы удержать их на местах. Как раз мимо перевязочного пункта проходит по направлению в город какой-то офицер в сопровождении стрелка; его догнали, остановили. Оказалось, что это 14-го полка капитан К-в, он ранен и отправлялся в госпиталь. Его спрашивают, кому он передал начальство над его участком. Отвечает, что никому...

Горбатовский послал к отступающим стрелкам двух офицеров, которые вернули их на свои места.

Очевидцы говорят, что положение было удручающее; все будто расползалось по швам, сдерживалось с трудом. Начатая уступка позиции подорвала снова стойкость изнуренного гарнизона.

Зато очевидцы с другой стороны, с Куропаткинского люнета, передают, что обидно, досадно было смотреть, как японцы почти безнаказанно подвигались с северной стороны при помощи летучей сапы все выше и выше к вершине Орлиного Гнезда; говорят, что было бы по-прежнему достаточно одной роты, чтобы совсем отбросить японцев. Они там все ожидали, что к нашим подоспеет еще помощь и что гора останется за нами{306}. [528]

Вскоре после этого генерал Горбатовский получил письмо от начальника штаба генерала Фока — подполковника Дмитревского, сообщающее о том, что к японцам послан парламентер.

Это все-таки не убедило генерала Горбатовского в необходимости очищать неатакованный в этот день фронт, и он не отменил приказания, данного подполковнику Л-скому. Утомленный волнениями тяжелого дня, генерал передал начальство над фронтом полковнику Мехмандарову, при котором остался капитан Генерального штаба Степанов, и лег спать с тем, что с 2 часов ночи он и инженер-капитан Шварц сменят их, дадут им уснуть.

Однако генерал Горбатовский только что успел лечь, как было получено приказание генерала Фока как начальника всей сухопутной обороны крепости о немедленном очищении фронта до укрепления № 2 — с пригрозой отдачи под суд...

Только после этого наши войска отошли, и японцы вскоре заняли без выстрела брошенные наши места. Но, заняв Залитерную гору, они начали заходить в тыл укрепления № 2, так что почти пришлось бросить и его{307}...

Сообщают, что с 9 часов утра должна была начинаться формальная сдача крепости и при этом имела состояться какая-то церемония на Казачьем плацу, но туда посторонних не пускали.

11 часов 30 минут. Говорят, что в городе появились уже японские солдаты.

Мы перебрались окончательно в свою квартиру; оказывается, что понемногу, по мере надобности, многое из домашнего скарба, необходимое жене для обихода и работы, было перетаскано в каземат.

На улицах встречается много пьяных.

2 часа дня. На углу Цирковой площади увидел первых в городе японских солдат; это отряд телефонистов, устраивающих [529] в доме Трофимова телефонную станцию. Народ далеко не такой мелкорослый, как мы привыкли за время осады о них думать, — молодые, коренастые, упитанные, хорошо одетые. При них несколько обозных двуколок, очень легких и удобных для подвоза провианта и амуниции по ходам сообщения и окопам{308}. В них запряжены мелкорослые, но, кажется, шустрые австралийские лошади, что-то среднее между лошадью и пони. Видел несколько кавалеристов или же тех же телефонистов верхом, некоторые сидят в седле неважно, но, в общем, недурно, некоторые же просто молодцами.

Говорят, что и у японцев много заморенных работой и боевой жизнью людей с обносившейся одеждой — просто оборванцев, но их они нам, наверное, не покажут.

Наши нижние чины, рабочие и мирный люд, как очумелые шатаются праздно, большей частью подвыпившие, ищут случая поглазеть на японцев. Поведение этих первых в городе японцев в высшей мере корректно — они нигде не останавливаются, чтобы полюбоваться разрушениями, произведенными бомбардировкой; на их лицах видна лишь серьезная сосредоточенность, озабоченность исполнением своей прямой задачи, ни тени надменности или злорадства.

Трудно допустить, чтобы мы сумели так себя вести в роли победителей.

Недавно забежал ко мне артиллерист В. А. В.

— Еду, — говорит, — в Японию, в плен. Как же иначе! Какими же глазами я могу смотреть в глаза России, если мои солдаты будут в плену, а я вернусь домой?..

Бывший при этом иностранец — Л. привскочил с места:

— Вот, это благородно, справедливо!

Меня очень обрадовало решение В. А. разделить участь гарнизона, сколь тяжела она бы ни была.

Оказывается, что по вопросу о плене образовались два течения. Одно исходит из сферы штаба генерала Стесселя, доказывает бесполезность ухода офицеров в плен, и это мотивируется тем, что ныне всякий офицер может принести пользу родине, [530] занимая хотя бы мирно-гарнизонные должности, заменяя тех, которые должны отправиться на войну{309}. Перспектива увидать родину и своих близких соблазняет многих и не дает им задуматься над тем, что за задний смысл имеет эта коварная статья японского великодушия по отношению гарнизона героической крепости и как при этом опростоволосились те, кто заключал капитуляцию.

Цель отпуска офицеров домой с оружием в то время, когда весь гарнизон должен пойти в плен, ясна — желание довести нас до полного разрыва связей между офицерами и нижними чинами, деморализовать этим не только артурский гарнизон, но и всю нашу армию в Маньчжурии и России, образовать между офицерами и нижними чинами пропасть...

Другое течение, исходной точкой которого была, кажется, среда молодых артиллеристов во главе с полковниками Мех-мандаровым и Тохателовым, предвидит вышесказанное или же руководствуется просто чувством порядочности, остатками некоторого рыцарства. Артиллеристы будто высказались первыми за уход в плен, и они собираются чуть не поголовно ехать в Японию одновременно с нижними чинами{310}. Оно мотивируется тем, что порядочный человек, давший честное слово японцам не участвовать в течение этой войны ни в чем во вред интересов Японии, нарушает свое слово уже тем, что он заменяет [531] офицера, отправляющегося на войну, а главное, что бросить гарнизон, перенесший за время осады больше, чем сами офицеры, в такое тяжелое для него время, недобропорядочно, не по-товарищески.

Это течение находится только в периоде возникновения, и поэтому еще трудно сказать, возьмет ли оно верх над соблазном скорее вернуться на родину, быть встреченным с овациями, фигурировать в качестве героя, перенесшего столь тяжелую осаду и т. д. Соблазн очень велик, а долг совести обещает пока лишь трудноопределимую вереницу сереньких дней, недель, месяцев, а может быть, и лет.

Среди мирных жителей оживленно обсуждается вопрос, как выехать в Россию; оставаться здесь, когда крепость будет в руках японцев, никому не хочется, да и смысла нет. Но если японцы отправят нас по железной дороге к Мукдену, то понадобится теплая одежда и обувь, которой здесь нет; в Сибири теперь самые большие морозы. Перспектива не из розовых. Если же дадут нам возможность выехать в Чифу или Шанхай, тоже горе — морской путь далекий, и редко у кого хватит на то средств. Притом все мы оборвались, обносились за время осады так, что стыдно будет показываться в Россию, если не удастся приодеться дорогой. Морской путь страшит всех мало бывавших на море своим зеленым призраком — морской болезнью.

3. Мрачные размышления
Навертываются невеселые думы: теперь уже знают и в России, что Артур сдан; известие произвело, наверное, потрясающее впечатление.

Все, у кого здесь близкие, родственники, сгорают нетерпением узнать что-нибудь о судьбе своих. Многие из них так и не дождутся радостной вести.

11 часов вечера. Не спится, и нет возможности чем-либо заняться; какое-то отвращение ко всему. И думать-то не хочется. Поздно вечером зашел П. Р. и сообщил, что и он едет в плен, но говорит, что и в инженерных войсках большой разлад по вопросу о плене; многие собираются уехать в Россию. [532]

Слышал, будто несколько стрелковых офицеров, бывших до последних дней на боевых позициях, застрелилось — не находя возможным перенести позора сдачи крепости и плена, а также не желая дать японцам честное слово. Говорит, что офицеры эти, кажется, из состава 27-го, 28-го и 5-го полков; фамилии их не знает{311}.

Все это не вызывает яркого, определенного чувства, а увеличивает лишь сумбур в голове, будто налитой свинцом.

Переболело сердце об Артуре и о том, что Россия, великая Россия оказалась столь слабой, столь неподготовленной к давно готовившемуся удару. Порой вскипает зло, и винишь в этом весь государственный строй, весь уклад нашей жизни; то примешься рыться в причинах, создавших и удержавших такой строй, и находишь, что многие из людей, захвативших власть или облеченных ею, меньше всего думают о пользе государства, не понимают или же не желают его понимать...

Сегодня вышел № 247 «Нового края» — последний в Артуре. Газета исполнила свой долг по мере условий, в которых она находилась, — просуществовала всю осаду крепости.

Кажется, что это первый такой случай в мировой истории.

Редакция обещает возродить газету в другом месте, но когда и где — пока неизвестно{312}.

В этом номере газеты опубликованы два приказа генерала Стесселя о сдаче крепости. Документы характерные, поэтому привожу их здесь целиком.

«Приказ по Войскам Квантунского Укрепленного района. Кр. Порт-Артур.
№ 984 (20 декабря 1904 г.). Герои защитники Артура. 26-го Января сего года Артур впервые был потрясен выстрелами неприятеля: это миноносцы атаковали нашу Эскадру, стоявшую на рейде: с тех пор прошло 11 месяцев. Сначала бомбардировки Крепости с моря, затем, начиная с начала Мая бои уже на сухопутье, геройская оборона Кинчжоуской позиции получила [533] справедливую оценку по заслугам [?). По оставлении нами Кинчжоуской позиции начались знаменитые (!) бои на передовых позициях, где не знаем, чему удивляться, упорству или настойчивости противника, сосредоточившего против нас большое превосходство сил и особенно артиллерии, или Вашей необыкновенной отваге и храбрости и умению нашей полевой артиллерии. Позиции у Суайцангоу, Талингоу, Юпилазы, Шининзы, высоты 173,163,86, Зеленые горы всегда останутся в памяти нас, участников и потомства. Все будем удивляться, как отбивались и погибали на Юпилаз и других позициях. Начиная с середины Мая и до 17-го июля, вы держали{313} противника вдали от Крепости, и только с конца шля он мог начать обстреливать верки Крепости. Приказ не может указать всех тех геройских подвигов, всего того героизма, который проявлен Гарнизоном с 26-го января и проявляет по сие время; и подойдя к Крепости, к нашим ближайшим позициям: Дагушань, Сяогушань, Угловая. Кумирнский, Водопроводный № 1 и 2 редуты, Вы долго сдерживали противника перед Крепостью; а Высокая, сколько она оказала заслуг и геройства. Иностранцы уже в сентябре диву давались, как мы держимся, не получая ничего извне. Да действительно это беспримерное дело. Громадное число убитых и умерших указывает на то упорство, которое проявили войска, и на тот необычайный, нечеловеческий труд, который вы несете: только вы, славные воины Белого Царя и могли это вынести. 11-дюймовые бомбы, этот небывалый фактор войны, внесли страшные разрушения, лучше сказать, уничтожение всего; еще недавно, 2-го Декабря наш герой Генерал-Майор Кондратенко с 8-ми славными офицерами был убит наповал разрывом подобной бомбы, разорвавшейся в соседнем (?) каземате 2-го форта; никакие преграды и закрытия не спасают от 15–18 пудовых бомб. Все наши госпиталя и больницы ныне расстреляны (?). Суда эскадры, через 3–4 дня после занятия Высокой тоже расстреляны. Бетоны на фортах и орудия подбиты. [534]

Снаряды почти иссякли или уничтожены [!]; кроме того еще — цинга, враг этот тоже неумолимый и беспощадный. При всем том если ваша храбрость, мужество и терпение не имеет границ, то всему есть пределы, есть предел и сопротивления. По мере сближения неприятель подводил и батареи, и наконец Артур был опоясан кольцом и начались штурмы, начиная с августа, сентября, октября, ноября и декабря. Штурмы эти не имеют ничего похожего во всей военной истории; на этих штурмах о ваши груди, как об скалы, разбилась многочисленная армия храброго врага. Пользуясь превосходством огня на самых близких расстояниях, артиллерия наносила нам всегда огромный вред. Наконец все порасходовали и главное защитников: из 40 т. гарн. на 27-верстной обороне осталось менее 9 т. и то полубольных [?!]. При таких обстоятельствах и после взятия противником главнейшего форта № 3. Укрепл. № 3, Всей Китайской Стены, Куропаткинского люнета, Батареи Лит. Б, т. е. почти всего Восточного фронта (?!] и на Западном — до Ляотешаня (?!) продолжать оборону значило бы подвергать ежедневно бесполезному убийству войска наши, сохранение (?) коих есть долг всякого Начальника. Я с полным прискорбием в душе (!), но и с полным убеждением, что исполняю Священный долг, решился прекратить борьбу и установив наивыгоднейшие (!) условия очистить Крепость, которая теперь уже с потоплением судов эскадры не имеет важного значения (?) — убежище флота, так как флота нет. Второе важное значение: оттянуть силы неприятеля от главной армии: мы выполнили это, более 100 т. армии разбилось о ваши груди. Я с сокрушением в сердце, но и с полнейшим убеждением, что исполняю Священный долг перед Царем и Отечеством, решил очистить (?!) Крепость. Славные герои, тяжело после 11-ти месячной обороны оставить Крепость, но я решил это сделать, убедившись, что дальнейшее сопротивление дасттолько бесполезные потери воинов, со славой дравшихся с 26-го Января. Великий Государь наш и дорогая родина не будут судить нас (!). Дела Ваши известны всему миру, и все восхищались ими. Беру на себя смелость, как Генерал-Адъютант ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА благодарить Вас именем ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА за Вашу беспримерную храбрость и за беспримерные труды во все время тяжелой осады, осады, вырвавшей [535] из строя более... защитников (?!). С чувством благоговения, осенив себя Крестным Знамением, помянем славные имена доблестных защитников на полях брани за Веру, Царя и Отечество, живот свой положивших, начиная от Генералов до рядовых борцов. Великое спасибо Вам, дорогие, храбрые товарищи, за все Вами содеянное. Долгом почитаю принести мою благодарность доблестным Начальникам Вашим, моим сотрудникам в боевых делах. Благодарю беззаветных тружеников: Врачей, Ветеринаров, Красный Крест и Сестер. Благодарю всех тех, кои оказали обороне услуги: Велосипедистов, извозчиков и др.{314}

Объявляя заслуженную благодарность оставшимся в живых и достойным Начальникам Вашим, — почтем, боевые товарищи, память павших со славою и честью во всех боях и битвах сей кровопролитной кампании. Да ниспошлет Господь мир праху их, а память о них вечно будет жить в среде благодарного потомства. Условия передачи будут объявлены в приказе. Ныне и впредь, до возвращения на родину, Вы поведете себя как достойным воинам надлежит, и в годину нашего тяжелого испытания будете молиться Господу и не омрачите славного своего имени никаким недостойным поступком, помня, что на Вас смотрит Царь, Россия и все державы. Надо, чтобы знали и ведали, что русский воин тверд и в счастии и в тяжелом Богом посылаемом испытании».

«№ 975 (экстренно). Так как условия капитуляции заключены, то для передачи фортов японцам предписываю исполнить следующее: 1 ] Завтра к 9 часам утра должны быть выведены гарнизоны всех фортов, батарей и укреплений между Лун-хе и Укреплением № 5, т. е. пехота, артиллерия скорострельная и запряжка, прислуга крепостных и прочих орудий. 2) Остается для передачи Комендант форта с двумя нижними чинами. 3) По очищении указанных фортов морские команды выделить от сухопутных и тотчас передать в ведение их морского Начальства по принадлежности. 4) Начальники участков и фортов обязываются наблюсти за полнейшим порядком всего изложенного. 5] Казачья сотня, а затем охотничьи конные команды под [536] общим начальством Генерального Штаба Капитана Романовского, тотчас занимают позади в Новом и Старом городах заставы для наблюдений за исполнением всех установлений, за полным порядком и благочинием в городе и в недопущении безобразия, памятуя, что всякий безобразный поступок какого-либо негодяя может вызвать резню на улицах и истребление больных и раненых. 6) Приведение всего этого в исполнение возлагаю на Коменданта Крепости, в помощь ему назначается Начальник 7-й В. С. С. дивизии Генерал-Майор Надеин. 7) Прошу Гг. Адмиралов и Командира Экипажа усилить во всю (!] наблюдение за морскими командами, назначая для сего офицеров с патрулями; необходимо не допускать производство беспорядков. 8) Коменданту города и Полицеймейстеру иметь за порядком самый строжайшие надзор. 9] Гарнизон очищенных фортов отвести в казармы и никуда не расходиться.

П. П. Начальник Укреплен, района, Генерал-Адъютант Стессель.

С подл, верно: Начальник Штаба, Полковник Рейс».

10 часов утра. Сегодня сообщают мне, что все офицеры, не исключая генералов Стесселя и Смирнова, поедут в плен вместе с войсками. На завтра назначен вывод войск к форту V. В Голубиной бухте будто уже ожидают японские пароходы.

Наши матросы и солдаты все еще ищут случая напиться, побезобразить — разгуляться.

Офицерам будто разрешается взять с собой лишь 45 фунтов багажа; больше не возьмут перевозить и за плату.

И нам приходится осваиваться с мыслью, что придется взять с собой лишь крайне необходимое, а все остальное бросить, т. е. оставить победителям. Не правда ли, не особенно-то благородный прием присвоения себе чужого имущества! Хотя юридически это нельзя назвать грабежом...

9 часов вечера. По дороге в Новый город встретил отряд японских матросов, предводительствуемых офицером. Тип лица заметно разнится с типом сухопутных войск, лица более смуглые и скуластые. Их гримасы уже не чета вчерашним корректным телеграфистам — улыбаются злорадно во все лицо, поглядывая на затопленные в гавани наши военные суда и на [537] нас, встречных. Встретил и сухопутного офицера верхом, и в нем не заметил скромного величия.

По всей дороге, всюду валяются разорванные патронташи и патроны поодиночке, обоймами, пачками... Наши солдаты разбросали этот ненужный им теперь хлам, чтобы он не достался неприятелю. По ним идут, едут, говорят, что были уже случаи, что патроны эти взрывались под копытами лошадей и под колесами телег. При этом могли бы случиться и ранения.

У моста дамбы, ведущей в Новый город, видна в воде во время отлива масса патронов целыми ящиками; там же навалено много унитарных артиллерийских патронов 47–57-миллиметрового калибра. Говорят, что и в других местах в бухту сбросано много патронов и даже ружей. Полагают, что, пролежав в морской воде, эти патроны испортятся.

4. Условия сдачи
Встретил капитана А. П. Г-ва. Он удивлен, почему генерал Стессель не нашел нужным поручить выработать условия сдачи и участвовать в заключении капитуляции ни одного ни военного, ни гражданского юриста. Он как бы нарочито обошел всех юристов, которых у нас в крепости далеко не малое число. Г. сомневается, был ли Стессель вправе игнорировать в данном случае людей специально образованных, тем более потому, что за время осады как он, так и начальник его штаба полковник Рейс многократно доказали незнание тех законов, которые было необходимо им знать на каждом шагу. Капитуляция же крепости очень сложная вещь, и в ней следовало бы предусмотреть многое.

Но, как оказывается, все это «обделано» штабом генерала Стесселя и под строгим секретом{315}.

Характерно, что сегодня высказали мне Н. Н. В. и С. З. В., живущие в разных концах города, занимающие совершенно разные житейские положения и совершенно незнакомые между собой, одну и туже мысль и почти теми же словами: [538]

— В сдаче крепости, после того как мы уже съели добрую половину лошадей, мулов, ослов и даже собак, — много позорного, много обидного для «славы русского оружия» и для сердца русского. Будь крепость взята подавляющей силой, не было бы этой обиды. Не все еще силы истощены, не все еще использовано до конца, не говоря о том, что ничего не сумели использовать с самого начала и этим сами приблизили конец...

На каждом шагу встречаю знакомых; впрочем, проживши в осажденной крепости чуть не год, мало кого совсем не знаешь. Все спрашивают, что будет с нами — мирными жителями, — когда, куда и как отправят нас из крепости. Всем один ответ: не знаю.

Это заставило меня приложить все старания к тому, чтобы узнать условия сдачи. После некоторого усилия получил возможность списать копию с официально заверенного документа. Привожу здесь все статьи и разъяснения капитуляции целиком, без пропусков:

«КАПИТУЛЯЦИЯ ПОРТ-АРТУРА
Ст. I. Русская армия, флот, охотники и должностные лица в крепости и в водах Порт-Артура становятся военнопленными.

Ст. II. Все форты, батареи, броненосцы, корабли, лодки, оружие, амуниция, лошади и все другие предметы войны, равно как и деньги и другие предметы, принадлежащие русскому правительству, должны быть переданы японской армии в том виде, в котором находятся в данный момент.

Ст. III. Если две предыдущие статьи будут приняты, то, в виде гарантии за точное исполнение, русская армия и флот должны вывести все гарнизоны из всех фортов и батарей на Итцушане, Шуаныиишане и Тайяншишане и со всей цепи холмов на юго-восток от вышепоименованных гор и передать форты и батареи японской армии 3-го января до полудня.

Ст. IV. Если будет замечено, что русская армия и флот разрушают и каким бы то ни было способом изменяют настоящее состояние предметов, указанных в ст. II, после подписания капитуляции, японская армия прекратит всякие переговоры и будет иметь свободу действий. [539]

Ст. V. Русские военные и морские власти должны выбрать и передать японской армии планы и укрепления Порт-Артура и карту, с указанием мест фугасов, подводных мин и других опасных предметов, таблицу организации армии и флота, находящихся в Порт-Артуре, номенклатуру военных и морских офицеров, определяющую их чины и обязанности; то же самое относительно военных и гражданских чиновников; то же самое о броненосцах, кораблях и лодках с номенклатурой экипажей; таблицу, показывающую число, пол, расу и профессию мирных жителей.

Ст. VI. Все оружие, включая носимое частными лицами, амуниция, предметы, принадлежащие правительству, лошади, броненосцы, корабли и лодки со всем находящимся на них имуществом, кроме частного, должны содержаться в порядке на прежних местах. Способ передачи их должен быть решен русско-японским комитетом.

Ст. VII. В воздаяние почести храбрым защитникам Порт-Артура, русским военным и морским офицерам и чиновникам разрешается носить холодное оружие и иметь при себе предметы, необходимые для их жизни. И решено, что те из офицеров, охотников и чиновников, которые дадут письменное обещание не браться снова за оружие и ни в каком случае не действовать против интересов Японии во время настоящей войны, могут отправиться на свою родину. Каждый офицер имеет право иметь одного денщика, который, как исключение, освобождается от письменного обещания.

Ст. VIII. Обезоруженные унтер-офицеры, солдаты и моряки русской армии и флота, а также охотники должны двинуться целыми частями под командой их непосредственных офицеров к месту сбора, указанному японской армией, в присвоенной им форме, имея при себе походные палатки и собственные вещи первой необходимости. Детали этого будут указаны японским комитетом.

Ст. IX. Для ухода за больными и ранеными и для обеспечения пленных, санитарный персонал и интендантская часть русской армии и флота в Порт-Артуре должны оставаться до тех пор, пока японская армия считает их необходимыми, и оказывать услуги под управлением японских санитарных и интендантских чинов. [540]

Ст. X. Размещение частных жителей, передача административных дел и финансов города, вместе с документами относительно последних и другие дела, связанные с исполнением настоящей капитуляции, должны быть рассматриваемы в дополнении, которое имеет такую же обязательную силу, как статьи капитуляции.

Ст. XI. Настоящая капитуляция должна быть подписана уполномоченными обеих сторон и вступить в силу тотчас же после подписания».

К этому соглашению последовало следующее дополнение:

«Разъяснение 1: Для исполнения капитуляции должны быть назначены японскими и русскими властями следующие комитеты: во-первых, комитет относительно шестой статьи капитуляции, состоящий из подкомиссии, для фортов, батарей, оружия, амуниции и пр. на суше. Подкомиссия для броненосцев, кораблей и лодок; подкомиссия для провиантских складов; подкомиссия для удаления опасных предметов. Во-вторых, комитет относительно восьмой статьи капитуляции; в-третьих, комитет относительно девятой статьи капитуляции; в-четвертых, комитет относительно десятой статьи капитуляции.

Разъяснение 2: Комитеты, упомянутые в разъяснении первом, должны быть в Шуйшиине ровно в 9 часов утра 3-го января и приступить к исполнению возложенных на них обязанностей.

Разъяснение 3: Армия и флот, находящиеся в крепости Порт-Артур, должны выступить по частям, согласно установленного японской армией плана, так чтобы голова колонны прибыла к восточному концу Кокоси ровно в 9 часов утра 5-го января для получения приказания от комитета согласно восьмой статьи капитуляции. Только офицерам и чиновникам позволено иметь холодное оружие. Унтер-офицерам, солдатам и матросам не разрешается иметь никакого оружия. Все лица ниже офицеров должны иметь при себе провизии на одни сутки.

Разъяснение 4: Русские должностные лица, не принадлежащие к армии и флоту, должны образовать группы по специальностям и следовать за войсками, упомянутыми в разъяснении [541] третьем. Те должностные лица, которые не были внесены в списки волонтеров, должны быть освобождены без всякого обещания.

Разъяснение 5: Для передачи фортов, батарей, зданий, складов и др. предметов несколько офицеров, унтер-офицеров и др. назначенные лица должны остаться, где эти предметы находятся.

Разъяснение 6: Лица, входящие в состав русской армии и флота, добровольцы, должностные лица, которые будут носить оружие после 9 часов утра 5-го января или не явятся на место сбора, подвергнутся должному обращению со стороны японской армии, кроме больных и раненых.

Разъяснение 7: Необходимые предметы, составляющее частную собственность офицеров, гражданских чиновников и должностных лиц, помещенные в седьмой статье капитуляции, будут подвергнуты осмотру, если сочтут нужным, и их багаж не должен превышать веса, дозволенного офицерам соответствующего чина в японской армии.

Разъяснение 8: Военные и морские госпитали и госпитальные суда в Порт-Артуре будут осмотрены японским комитетом и будут использованы согласно правилам, выработанным этой комиссией.

Разъяснение 9: Мирные жители могут спокойно продолжать жить, но тем из них, которые пожелают оставить Порт-Артур, будет разрешено взять с собой всю их частную собственность. Семействам офицеров и чиновников, которые пожелают уехать, японская армия предоставит все удобства, какие в ее силах.

Разъяснение 10: Если японская армия найдет нужным некоторых из жителей Порт-Артура выселить, то они обязаны сделать это своевременно и путем, указанным сей армией.

Разъяснение 11: Русский комитет, помеченный 10 ст. капитуляции, должен сообщить условия администрации и финансов, передать тому же комитету все документы, общественные суммы, относящиеся к этим делам.

Разъяснение 12: Японские военнопленные, находящиеся теперь в Порт-Артуре, должны быть переданы японскому комитету, упомянутому в 9 ст. капитуляции, в 3 часа пополудни 3-го января». [542]

На обратном пути из Нового города матрос, идущий со своим скарбом из госпиталя, обратился ко мне:

— Скажите, пожалуйста, что это будет: неужто мы пойдем в плен, а офицеры себе домой? В бой посылали нас вперед, а тут до нас нет им и дела! Обидно! Вот, например, когда мы пришли под Высокую гору, наш командир и говорит: «Ну, с Богом, ребята! Я буду вами командовать отсюда...». Где там ему командовать, он и не видал, что мы там делали, а наверное, и орденок получит, и героем себя назовет. Мы пошли, но из всей роты вернулось всего 10 человек. Там и меня ранило, а тут еще цинга проклятая. Не совсем еще поправился, но неохота отстать от товарищей; взял и выписался.

Говорю ему, что, вероятно, большинство офицеров пойдет в плен. Будто успокоился этим.

Зашел А.Д. Горловский. Ему сознался один из японских врачей, что японская армия потеряла под Артуром 102 тысячи человек{316}; другой врач говорил, что только 98 тысяч; третий говорил, что больше 60 тысяч. Ближе к истине, конечно, первая цифра.

Н. П. сообщает, со слов японца-переводчика, что мирных жителей японцы отправят в Чифу и сдадут там русскому консулу.

Переводчик будто подтвердил, что через Кинчжоуский перешеек прорыт канал. Он же сказал, что русские нескоро возьмут обратно Артур, т. е. если они вообще вздумают брать его...

И тех офицеров, которые возвращаются в Россию, японцы все-таки повезут в Японию как трофеи победы, покажут народу и только тогда отпустят домой.

Сегодня целый день сдавали японцам оружие и укрепления.

Говорят, что японских войск здесь очень мало: было будто всего тысяч 30–40, но сейчас здесь всего около 10 тысяч; остальные отправлены на север, в Маньчжурию.

По словам японцев, их дела на севере лучше, чем здесь. Но к чему, в таком случае, они торопятся отправить излишние войска в Маньчжурию?.. [543]

Офицеры нестроевой службы уезжают все в Россию, чины штабов тоже, но говорят, что многие из строевых решили уехать домой — значит, не устояли против соблазна скорого свидания с родными или у них на это какие-нибудь особые соображения, особые взгляды на этот вопрос. Впрочем, это их дело.

5. Выступление гарнизона
23 декабря (5 января)
В 7 часов утра +0,5°, ясное, солнечное утро, день обещает быть хорошим.
Проснулся в начале пятого часа утра, не спится, и только, сон не хочет явиться на выручку перенапряженным нервам.

Кто-то зашабарчал нашей телефонной проволокой на крыше, быть может, гуляющие там кошки. Прежде не просыпался даже от падения вблизи 11-дюймового снаряда!

В 6 часов 10 минут где-то вдали загрохотали колеса; чем-то больным отдалась в сердце мысль, что это наши войска начинают выступать из крепости, которую сами построили и так стойко защищали, не помышляя о сдаче, все надеялись удержать ее за собой. А теперь все рухнуло вдруг, и все пропало...

Вспомнил переданный мне вечером случай в инженерном управлении. Туда пришел кондуктор Рыбников, представленный к трем Георгиевским крестам, вполне заслуживший их, притом в последние, самые тяжелые дни крепости; получил пока из них только один — IV степени. Пришел откланяться начальству перед уходом в плен (хотя он мог и не уходить в плен, если бы захотел этого сам).

— Ишь, — говорит начальник инженеров полковник Г. с презрительной усмешкой, — навесили себе побрякушек!

Рыбников опешил.

— Простите, господин полковник, эти побрякушки заслужены мною...

— Пустяки! Мы не ради их работали...

Так относятся к действительным заслугам те, которые сами и не испытывали, каково заслужить Георгиевский крест. Дело другое, если бы таких наград не существовало вовсе, но пока они существуют, то заслуживший награду должен получить ее, и не вижу причины стыдиться носить ее. Когда нужно было совершать [544] подвиги, в тот момент никто и не думал о награде и не ради ее творили чудеса, рисковали собой в высшей мере. Например, Рыбникова, во время спускания одной мины к неприятелю, задели 5 пулеметных пуль, но замечательно счастливо для него — одной он ранен легко в голову, другой в шею, третьей в плечо и т. д. Это лишь случай, что он уцелел, а полковник Г. считает себя вправе надсмехаться над ним за то, что он надел крестик.

Впрочем, говорят, что по инженерному ведомству дело о наградах стояло вообще незавидно из-за несочувствия к ним начальника{317}.

И инженеры сделали очень многое, внесли немалую лепту в дело защиты крепости, этого никто не может отрицать. Также немыслимо отрицать и то, что и они рисковали на каждом шагу своей жизнью — совершали подвиги, но это были подвиги, не бросающиеся в глаза своей картинностью. Если один-другой из них проявил лишь отрицательные черты, то этим не сказано, что все они были одного покроя, и валить все на всех их грешно. Кто-то же вел все эти работы под непрерывным огнем неприятеля! Но у нас всегда так: на кого нападут, того ругают все без разбора и оглядки, огульно; а главное, за спиной лишают невиновного возможности защищаться, доказать свою правоту.

Вспомнил характерный случай, переданный мне одним из раненых моряков. Случилось это довольно давно, еще в то время, когда лейтенант Хоменко и инженер-капитан Родионов начали устраивать морские батареи на кряже над Китайским городом — на так называемом Камнеломном кряже{318}. Приезжает к ним генерал Фок и ругается, что наши инженеры любят копаться лишь кирочкой и лопаточкой, а не любят приниматься [545] за подрывные работы (это, положим, вздор, так как все крепостные работы велись именно при помощи взрывов скал, и в легком грунте совсем редко где приходилось работать).

Его приглашают наверх, на кряж, где ведутся сами работы, и именно подрывные. Генерал остается, видимо, очень доволен работами, капитан Р. объясняет ему подробно, какой глубины делаются буровые скважины, как нужно поворачивать при этом зубилом, как тупятся при этом зубила и что пришлось поэтому устроить тут же кузницу для заостривания зубил, как закладывается и какое количество рок-о-рока или самсона (взрывчатых веществ), с какой предосторожностью делается забивка заряда и т. д.

Фок поблагодарил за произведенные работы и уехал.

Говорят, капитан Р. было обрадовался, ожидал, что генерал представит его к награде.

Получилось же совершенно неожиданное: на следующий день появился очередной подпольный листок — записка генерала Фока, в которой он говорит, что нечего бы господам инженерам рыться в мягкой землице, пора бы им приняться подрывать скалы — от этого было бы много больше пользы. И перечисляет, и рекомендует им все приемы для этих работ до мельчайших подробностей — точь-в-точь, как ему накануне объяснил капитан Р., вплоть до необходимости иметь поблизости и кузницу...

Генерал Стессель и прочие поклонники талантов Фока давались лишь диву, что этот феноменальный «герой» знает все — и инженерные работы, и все детали подрыва скал!{319}

Пришла на ум известная аллегорическая картина императора Вильгельма II, изображающая «желтую опасность»:

«Vulker Europas, wahrtet eure heiligsten Giiter»!{320}

Ее следовало бы теперь переделать так — навстречу желтой опасности вытолкнули Россию; остальные народы наблюдают не то со страхом, не то с любопытством, не то со злорадством за кровавой борьбой, при этом они проливают крокодиловы слезы и патетически выкрикивают (как это недавно сделала [546] с большой откровенностью Франция) «Россия должна непременно победить!.. Ради наших интересов на Дальнем Востоке!..»

Что же касается Японии, мне кажется, что Америке, Англии и Германии желалось бы видеть этого опасного конкурента окончательно разоренным...

Россия не была пока ничьим конкурентом по торговле и промышленности, а лишь потребителем. Вот почему иностранцы жалеют порой и нас...

Выйди Россия победительницей из этой войны, иностранцы станут вновь уверять, что «желтой опасности» не бывало и быть не может, а существует лишь одна реальная — русская опасность...

Сейчас все сознают, что если русская армия не справилась с японцами, то не справиться и ни одной другой армии, так как у всех них свои недостатки. Теперь каждый видит, что японцы переняли из европейских армий только их положительные, лучшие стороны и применяют все это изумительно ловко на деле.

О численности же японской армии до сей поры никто ничего точного не знает. Никто не ожидал, что эта маленькая страна выкинет на континент такие огромные силы{321}.

10 часов утра. Промаявшись большую часть без сна, заснул, когда было уже светло, и проспал небывало долго.

Наши войска вышли уже к месту приемки — к форту V еще уезжают запоздалые двуколки с багажом. Сегодня еще кое-где догорают дома, должно быть, ночью подожгли пьяные — кто по неосторожности, а кто и нарочито.

Настроение войск было вчера местами такое, что опасались открытого неповиновения офицерам при уходе из крепости. Но все обошлось сравнительно благополучно, если не считать два-три инцидента и того, что среди уходящих было еще много подвыпивших. Одного штабс-капитана сегодня утром, во время [547] сбора, солдаты укорили, что на позициях он сидел только в блиндаже, а тут вздумал командовать ими — начальство выказывать...

Передают, что полковнику С-му пришлось спрятаться в клозет, чтобы не быть избитому солдатами его полка; побушевали, поругали и отправились.

Будто и генерал Фок вздумал сказать речь собранному к уходу гарнизону. Солдаты сперва будто мирно слушали его, но затем будто кто-то крикнул:

— Что вы его слушаете, ребята! Довольно наслушались мы его краснобайства... Он говорит одно, а думает совсем другое!..

Тот будто выругался втихомолку и поспешил уйти.

А генерал Стессель и не показался уходящему в плен гарнизону.

Сомневаются, что японцы успеют принять всех в один день, так как войск набралось всего более 20 тысяч человек, не считая около 14 тысяч больных, остающихся в госпиталях.

Сообщают, что генерал Смирнов сказал:

— Я иду в плен с гарнизоном крепости, которую я не сдавал!..

С. сообщил мне, что вчера прибыл в крепость начальник японской артиллерии со штабом и разыскал полковника (произведенного во время осады в генерал-майоры) Мехмандарова, начальника артиллерии правого фланга крепости, фактически руководившего там артиллерией с половины августа месяца. Тот было оговорился, что почетные гости ошиблись, что они, наверно, желают видеть начальника крепостной артиллерии генерала Белого; но те ответили ему, что им интересно познакомиться именно со своим почтенным противником, с которым им пришлось так тяжело бороться. Сказали массу очень лестных комплиментов. Сознались, что потери японской артиллерии под Артуром большие — до 25 тысяч человек, что много японских орудий было подбито и что их задача была облегчена лишь недостатком в Артуре снарядов.

Генерал Мехмандаров уехал в плен; он один из ярых противников сдачи и ухода «домой» под честным словом.

В 12 часов дня. Был у раненых. Везде одни и те же разговоры — о сдаче крепости и о плене. [548]

Т. сетует на генерала Никитина — друга генерала Стесселя, которого последний рекламировал всеми силами, чтобы дать ему отличия, что тот, в свою очередь, бросил своего приятеля в самые трудные для него дни, не отговорил его от сдачи крепости. На военном совете 16 декабря генерал Никитин высказался против сдачи и будто с тех пор не показался Стесселю на глаза; это в то время, когда он не мог не знать, с каким намерением носится его друг и что некому его поддержать из окружающей его среды.

В. говорит, что, быть может, генерал Никитин сознавал, что его друг все равно сдаст крепость, находясь под более сильным влиянием других и подталкиваемый на это соглашающимися на все льстецами{322}, а поэтому не захотел замарать свое имя якобы участием в сдаче.

Ш. говорит, что это узкий эгоизм и что если уже пользоваться добродушием друга, то нужно было и компенсировать его в нужную минуту дружеской поддержкой{323}.

— В чем же вам показалось это «добродушие» друга? — спросил не без иронии В. — Не можете ли указать мне хотя бы один случай, где «добродушие» это принесло бы делу хотя бы каплю пользы? Безобразное хозяйничанье с наградами, так сказать, вербованье этим себе сторонников, как вам угодно, не могу признать деятельностью в интересах Отечества, а наоборот! Возьмите, например, то, сколько нас, старых, притом израненных боевых капитанов, осталось без производства в подполковники, а капитан Ж-ко, «подвиги» которого всем известны, получил и боевые награды, и представлен к чину подполковника! Так нарождаются будущие Стессели...

Затем дебаты перешли на вопрос: принес ли генерал Стессель какую-либо пользу обороне вообще? Сперва казалось, что вопрос может быть решен только отрицательно, несмотря [549] на слабые попытки приверженцев этого генерала указать на его якобы добрые поступки, которые не относились к ходу обороны.

— Господа, — вмешался в разговор К., — будем хоть раз беспристрастны, отбросим наши личные чувства. Мне кажется, что грубая требовательность генерала Стесселя принесла и долю пользы обороне — его боялись... Нам нечего скрывать, что среди нас очень мало развито чувство долга и что мы склонны к разным вольностям... Вспомните, как в начале войны многие из нас не любили подолгу оставаться на позициях — нас тянуло в город... Его грубая требовательность, скажем даже — произвол, поставили этому предел, заставили оглядываться. Он заставлял каждого быть на своем месте. Мне кажется, если бы он не поступал с нами так круто, то распущенность эта сказалась бы у нас сильнее как среди офицеров, так и солдат, а про моряков и говорить нечего — были грешки... Не будь его, едва ли кто из прочих начальников сумел бы взять всех в такие ежовые рукавицы. Вам известно, что в Северной нашей армии «вольности» эти доходят иногда до отвратительного, как нам передавали об этом очевидцы{324}. Подумайте сами, что было бы, если бы мы и с наступлением тесной осады начиная с первых августовских дней продолжали бы свою склонность отлучаться с позиции... После не помогли бы делу даже расстрелы, без которых мы, слава Богу, обошлись. Возьмите, например, запрет продажи водки...

Все замолчали. Было видно, что под сказанным К-м есть и основание. Снова начались споры, доказывалось, что эта же грубая требовательность, проявленный генералом Стесселем порой грубый произвол внесли много ненужного огорчения, даже озлобления, отбивали нередко охоту ко всякому самопожертвованию, задевали самолюбие, словом, принесли и много вреда обороне. Перечислялись факты. И с этим нельзя было не согласиться.

Тем не менее и К. был прав. Вопрос сводится к тому, что дал характер Стесселя обороне больше — пользы или вреда?.. [550]

Сдача им крепости зачеркнула все его заслуги; осталось на виду только все отрицательное. И в этом виной то, что в нем нет меры разума — ни в его «добродушии», ни в грубой требовательности, он не знал, где что нужно, не знал, где поставить точку...

Разговоры перешли на некоторые моменты обороны, когда высший командный персонал не предусмотрел то, что нужно было предусмотреть.

Так, например, командир Заредутной батареи докладывал коменданту еще до обложения японцами Артура о том, что за тыловым гребнем следовало бы устроить окопы для стрелков, чтобы в случае штурма редутов, когда наша артиллерия будет уже частью выведена из строя, штурмы эти отбивать ружейным огнем, не давать японцам укрепиться в редутах{325}. После оказалось, что такие окопы принесли бы в то время огромную пользу защите, но они не были еще сооружены.

8 августа генерал Горбатовский обратился к подпоручику К. с вопросом, где бы там лучше установить полевые пушки для отражения неприятельских штурмовых колонн. Тот ответил ему, что теперь уже поздно об этом думать, что японцы теперь уже не дадут подвезти пушек, что, по его мнению, японские цепи уже залегли всего на 300–400 саженей впереди редутов и скоро начнется штурм. Так и случилось. Но Горбатовский тут ни при чем — вся наша полевая артиллерия была на левом фланге, лишь потом перевели часть ее на правый. Будь же полевая артиллерия установлена в одну из предыдущих ночей в складках местности впереди укрепления № 3, и если бы она притаилась там до начала штурма, то японцам не удалось бы в начале августа занять редуты № 1 и 2; также было бы отодвинуто падение Водопроводного и Кумирнского редутов.

Кроме того, были упущены из виду чудные позиции для артиллерии у Голубиной бухты, имеющие очень хорошую площадь обстрела; поставленная там своевременно артиллерия могла бы не допустить скорого падения позиций нашего [551] левого фланга, ибо она била бы японцев всегда по тылу и флангу, они могли бы двигаться только при помощи тяжелых осадных работ, только при помощи хорошо укрытых ходов сообщения.

Это произошло потому, что никто из высшего командного персонала не побывал после начала осады на Голубиной бухте и не взвесил там все преимущества для артиллерийских позиций.

Пошел навестить раненых. Там наткнулся снова на дебаты о наградах, заслугах, о «козлах отпущения» и о приписывании себе или кому-нибудь другому счастливую мысль или сообразительность какого-нибудь третьего лица, приведшую к хорошим результатам.

Из приведенных фактов один очень характерен.

Штабс-капитан Ерофеев, командовавший ротой моряков в отряде капитана Романовского у Голубиной бухты, заметил 9 сентября во время штурма японцами Высокой горы, что неприятель собирается очень скученно на юго-западном склоне горы, и сообразил, что скорострельная артиллерия, поставленная у Голубиной бухты, могла бы прекрасно поражать неприятеля, а этим сильно помочь защите горы; он тотчас донес об этом по начальству. Начальство нашло эту мысль правильной и послало туда всего один взвод (2 орудия) скорострельной артиллерии под командой штабс-капитана Ясенского. Результаты получились хорошие: японцы, поражаемые с тыла, отступили, а ночью лейтенант Подгурский с минами и охотники штыками окончательно отбросили японцев, выбили их из занятых ими окопов. После того японцы не решались штурмовать Высокую гору вплоть до ноября месяца. Штабс-капитана Ясенского наградили, наградили и других; мало того — из начальства каждый приписывал себе посылку артиллерии к Голубиной бухте и удачу всего дела. Но про штабс-капитан Ерофеева совсем забыли, ему и «спасибо» не сказали.

— Допустим, — говорит Д., — в чем заключается заслуга Ерофеева? Он исполнил только свой долг. И Ясенский исполнил только свой долг, а начальство не могло не посылать туда артиллерии, когда дело требовало этого, значит, и оно не совершило этим никакого подвига, а исполнило лишь свой долг... [552]

Но все они исполнили этот свой долг только потому, что там, на Голубиной бухте, какой-то неизвестный штабс-капитан Ерофеев заметил вовремя, что это можно и нужно сделать, и полез докладывать об этом начальству, едва ли он думал о наградах и заслугах, но он сделал то, что было полезно. Поэтому если уж награждать кого-либо за это, если кому-нибудь приписать эту счастливую мысль, то несправедливо обойти молчанием Ерофеева!..

В обороне Артура участвовало много таких Ерофеевых. А про них-то и забываем.

12 часов дня. Сообщают, что с гарнизоном выехали комендант и все генералы. Только генерал Стессель остался здесь, при нем оставлены казаки как почетная охрана; говорят, что все эти дни дом генерала Стесселя охранялся казаками и что он еще сейчас не чувствует себя в безопасности.

Получил еще некоторые приказы. Часть их привожу здесь.

«№ 980 (21 декабря, экстренно). Предписываю сегодня же сдать все оружие в Новую тюрьму, считать от каждого полка, начиная 13, 14, 15, 16, 5-й, затем 7-я дивизия (25, 26, 27, 28-й), три Запасных батальона, Крепостная Артиллерия, Саперная, Железнодорожная и Минная роты, Пограничная стража, Полевая Артиллерия{326}. Все это должно быть сложено к 12 часам дня 22-го сего числа. С 12 часов дня 22-го числа туда сложить оружие, взятое у японцев. Морякам сдавать оружие по распоряжению Командира Порта в Порт, сегодня же. Дружинникам — в Арсеналах сегодня же. Для казаков будет назначено время. Подтверждаю строжайше, чтобы ни единого ружья не оставалось в казармах. Каждый полк доносит точно по Начальству о сдаче. Караул поставить 20 человек от казаков к тюрьме. Сегодня с 2 часов дня очистить все форты и перейти в казармы. Остаться для сдачи, указанной в приказе за № 985, т. е. Коменданту и 2 нижним чинам».
«№ 981. Признаю настоятельно необходимым, чтобы с командами нижних чинов, отправляемых в Японию, следовало бы [553] хотя 3 Священника для пастырского напутствия, которое будет необходимо каждому православному воину, а потому прошу Священников завтра к 2 часам дня заявить; если же не будет желающих, чего не думаю, то из 4-й и 7-й дивизии по одному, от Морских команд и прочих частей еще одного.

П. П. Начальник Квантунского Укрепленного района, Гене-рал-Адъютант Стессель. С подл, верно: Начальник Штаба Полковник Рейс».

«Приказание по Войскам Квантунского Укрепленного района. Кр. Порт-Артур.

№ 88 (экстренно). Начальник Квантунского Укрепленного района приказал: 1 ] Старшим врачам всех частей войск немедленно сделать медицинский осмотр нижних чинов и всех больных цингою и другими болезнями, неспособных находиться в строю, зачислить в околотки и слабосильные команды и Командирам частей 22 декабря к 9 часам утра представить в Штаб района точные цифровые сведения, сколько нижних чинов состоит в Госпиталях и при части в околотках, лазаретах и слабосильных командах раненых, цингою и прочими болезнями. Подписал: Начальник Штаба, Полковник Рейс».

6. Победители и побежденные
Меня разбудил испуганный крик жены. Вскакиваю — два выпивших японца, унтер-офицер или ефрейтор и солдат, ломятся в нашу квартиру. Вышел и оттолкнул их от дверей. Они что-то толкуют по-своему и лезут к дверям. Не пускаю их и стараюсь им объяснить, пуская в ход все мое языкознание, что им нечего здесь искать, что это нехорошо и, наконец, что позову японский патруль, но они ничего не понимают и продолжают лезть к двери. Унтер-офицер показал мне на свой тесак, что он вооружен. Это возмутило меня окончательно, я взял его за шиворот, довел до ворот и вытолкал со двора, солдат поплелся покорно за ним... Оригинальная картина.

Тут у меня невольно вырвалось сердитое слово неудовольствия по адресу наших властей, которые поторопились сдать и побросать крепость на произвол судьбы. Нашей полиции [554] что-то не видать, а японская не успела еще вступить в свои права{327}.

Затем пришел к нам Н. В., один из друзей, раненых русских офицеров. Мы обрадовались ему несказанно, быть может, его присутствие избавит нас от нахальства японских солдат.

5 часов дня. Пошел с Н. В. прогуляться по городу. По улицам встречаются японские патрули и пьяные солдаты, как наши, так и японские.

Проходя мимо группы японских офицеров, О. подошел к ним, вежливо поклонившись, с вопросом — не говорит ли кто из господ офицеров по-русски. Ни ответа, ни другого признака вежливости он не встретил.

Дорогой В. рассказал мне, что И. П. Балашов сильно удручен сдачей крепости.

Прошли на бульвар — Этажерку и сели в музыкальном павильоне. Поблизости стоит японский солдат с белой перевязкой на руке, оказывается, что это временный полицейский пост, из выздоровевших раненых, был ранен в голову пулей, околыш фуражки пробит, и видна зажившая рана.

Он отбирает у проходящих японских солдат все, что имеет характер «взятого»: куски материи, одежду и т. д., и кладет все в кучу. Отобрал, между прочим, совершенно новую солдатскую шинель артиллерийского ведомства.

Японские солдаты, иногда целая группа их с унтер-офицерами, повинуются требованию поста, хотя иногда пытаются и возражать.

Проехал японский комендант Старого города, майор в жандармской форме, в сопровождении двух жандармов. Постовой солдат отдал ему честь и доложил об отобранных вещах, тот одобрительно кивнул головой, сказал что-то и поехал дальше. После этого постовой солдат также продолжал отбирать разные вещи у японских солдат и предлагал их прохожим русским, шинель отдал проходившему русскому солдату, хотя тот говорил, что у него есть своя. [555]

Грустно смотреть на разрушенный порт, на русских, как бы блуждающих сиротами по уже не русскому Артуру.

Пошли дальше. Всюду встречаются японские солдаты в разноцветных околышах и кантах. Нас обогнал отряд санитаров с вьючным обозом. Сзади их шел молодой врач в легких, матерчатых, сильно стоптанных сандалиях... Как обувь — это одна печаль, а во время холода — горе. Видно, недостатки заставляют носить такую обувь.

Японцы не избалованы большими окладами.

Взобрались на Военную гору, поглядели сверху на Старый город. Улицы уже опустели, картина хотя мирная, но нисколько не веселит сердце.

И. Т. принес из Нового города известие, что наши солдаты и матросы вчера разбили там все кладовые на базарной площади, между прочим, ценную библиотеку и склад книг «Нового края». Говорит, все изорвали, истоптали ногами, разбросали, чтобы ничего не досталось японцам!..

Вот на чем излили свою досаду на сдачу крепости.

Забыл отметить, что сегодня в обед было (на солнце) 15° тепла. Все эти дни, пока крепость сдана, погода стоит чудная, теплая. Будто сама природа радуется тому, что люди перестали зверски истреблять друг друга и разрушать созданное многолетним трудом с затратою огромных средств. Природе чужды наши понятия о позоре побежденных и торжестве победителей.

Рассказывают, что утром многие из мирных жителей — бедноты потащились вслед за войсками, направились к Голубиной бухте, чтобы поскорее убраться отсюда. Но что они там будут делать? Там ни приюта, ни средств пропитания. Пошли на произвол судьбы, потому что никакое наше начальство не нашло нужным объявить населению, что делать и что с ним будет. Про население города совсем забыли.

14 декабря
(6 января). В 7 часов утра +1,2°, ясно и совершенно тихо.
Ночь прошла совершенно спокойно, без всякого безобразия. Быть может, они уже не повторятся, т. е. если японская полиция и офицеры возьмут своих людей в руки. [556]

Быть может, сегодня наконец узнаем что-нибудь о нашем выезде, что и как.

7 часов 45 минут утра. На склоне Военной горы, на задах дома Шафанжона, ниже бывшей военной школы, горит какой-то дом. Место очень густо застроенное, и пожар может истребить много зданий, будь ветерок, то и целую часть города.

8 часов 30 минут. Пожар локализован и догорает. Говорят, что в этом доме был склад разных напитков и там всю ночь пьянствовали русские и японцы.

С. Г. М. говорил мне, что И.П. Балашов так сильно удручен сдачей крепости, что надо опасаться, как бы он не заболел. Разочаровался в генерале Стесселе{328}.

Там же я узнал, что все военно-врачебное начальство постаралось уехать с гарнизоном, постаралось свалить всю обузу — раненых и больных защитников крепости — на плечи младших врачей и японцев...

В 9 часов 48 минут утра отправился в Новый город.

Во всем теле необычайная усталость, будто все оно налито свинцом. Идешь только потому, что нужно идти. Явление, впрочем, естественное — реакция энергии — перенапряженные нервы ослабли, как струны на скрипке.

По дороге все чаще и чаще встречаются японские войска, небольшими отрядами, обозы и офицеры, — и все меньше и меньше русских.

Помимо обозов на двуколках, встречаются и вьючные, укладка вьюков и вообще упаковка тюков у японцев образцовая, тюки известного материала у них все совершенно одинаковые и удобно перекладываемые, все прочно перевязано, на всем надписи.

Нельзя не отметить, что среди японских солдат встречаются нередко люди в оптических очках, кроме того, у них целые части снабжены прекрасными окулярами-консервами с сетками, [557] дающими им возможность во время бури с песком свободно глядеть и стрелять.

У нас же — ничего подобного.

Приближаясь к книжному магазину, я встретил японскую приемную комиссию с нашим гражданским комиссаром, подполковником Вершининым, направляющихся в городское управление.

Сообщают, что в бывшем здании гражданского управления поместился какой-то японский штаб.

Пошел в офицерские палаты морского госпиталя. Там мне рассказали, будто японцы расстреляли, по настоянию генерала Стесселя, несколько наших солдат за мародерство, японцы будто расстреляли 12 своих солдат за то же самое, Л. сообщил, будто вчера же японцы расстреляли 8 портовых рабочих, убивших в порту несколько спавших там японских солдат или матросов{329}.

Пока я сидел у М. Л., в палату вошли три японца-жандарма (кажется, один офицер и два унтер-офицера), посмотрели, раскланялись и ушли, вероятно, пересчитывали находящихся здесь людей.

С завтрашнего дня госпитали будут получать японскую провизию, врачи подали выписки всего необходимого для того, чтобы скорее побороть цингу. Японцы будто говорят, что все будет выдано.

Из разных разговоров могу отметить высказанное кем-то из офицеров мнение, что начальство старалось расходовать съестные припасы с таким расчетом, чтобы их хватило до марта месяца, — в результате заморило гарнизон голодом и сдалось, не израсходовав имеющихся припасов.

Говорят, что и консервов осталось довольно много, но по книгам они были уже израсходованы... Будто после сдачи чуть ли не валили в море и чуть ли не жгли их.

Говорят, что японцы не особенно рады занятому Артуру, т. е. тому, что они здесь нашли... Что Артур сейчас для них не находка, так как оставшийся свободным после брандеров выход из гавани загроможден нашими мелкими судами (правду [558] сказать, загроможден не ахти как), рейд завален нашими оторвавшимися и японскими плавучими минами, очистить его нелегко, на это потребуется много времени{330}, что все ценное разрушено и т. д.

Этим, конечно, мы утешаем себя, стараемся доказать, что мы потеряли сущие пустяки...

Но один из японских офицеров высказал, что они нашли в Артуре на самом деле всего много больше и во много раз лучшем состоянии, чем они ожидали...

10 часов вечера. В городе мертвая тишина. Ничто не напоминает нам наступления радостного праздника.

Сегодня канун Рождества Христова.

Много раз приходилось мне невесело встречать этот праздник... Но всегда было на душе что-нибудь утешающее, ободряющее к предстоящей борьбе. Никогда еще не встречал я этот праздник в столь подавленном настроении, в такой степени нравственно и физически разбитым, как сегодня.

25 декабря (7 января)
В 7 часов утра — 4°, большой иней, ясно, тихо. Первый день безотрадного для нас праздника.
Зашел К. М. и сообщил, что узнал среди японских морских офицеров одного из бывших содержателей публичных домов в Артуре. Теперь, когда мы уже знаем, что среди японских парикмахеров, торговцев, чернорабочих и т. д. были офицеры, и будто даже офицеры генерального штаба, — это нас уже не удивляет. Сообщают также, что бывший подрядчик по ассенизации города, крепости и порта г. Каваками все время осады находился при штабе армии генерала Ноги...

У всех ворот центральной ограды крепости стоят японские часовые.

Встретил некоторых наших раненых офицеров, взявших на себя обязанность заведования нашими больными солдатами до их выздоровления, все они возмущены тем, что наше начальство побросало больных солдат без средств, без указаний, где [559] что хранится из оставшихся припасов (например, артиллеристы разыскивают немалое количество сахара, которое должно было быть еще в налицо{331}, словом, на произвол судьбы, на милость победителей.

Меня спрашивают: правда ли, что первый пароход, нагруженный пленными, нарвался в море на мину и пошел ко дну?.. Думаю, что это фантазия привыкших к разным слухам.

Мне передают, что японцы, видимо, еще не совсем потеряли надежду выиграть или же, по крайней мере, не скоро проиграть кампанию; они уверяют, что японских войск на севере до 600 тысяч человек, а у Куропаткина около миллиона. Многие думают, что неизвестность исхода войны заставляет японцев быть более корректными с нами.

На обратном пути против гауптвахты встретил целый ряд двуколок с покойниками, зашитыми в холст, наши солдаты, оставленные при госпиталях, везут этих умерших в госпиталях на новое кладбище под Крестовой горой, где похоронен генерал Кондратенко.

Никто не сопровождает их, некому оказать им последнюю воинскую почесть, некому бросить им последнюю горсть земли дружеской рукой. Все эти похороны так вошли в привычку, все наши чувства к умершим за родину иссякли: их не стало так же, как рухнули все наши надежды на то, что крепость устоит, как рухнуло все то, что поддерживало в нас душевные, силы и бодрость в тяжелые дни осады. Крепость сдана — и все эти жертвы стали напрасными; вместо прежних слез, внутреннего трепета умиления, вдохновения остается какой-то горький осадок, осталось чувство обиды, все потускнело в наших глазах, стало серым, ничего светлого.

Вечером зашел П. и сообщил, что по дороге из Нового города его встретил какой-то японский солдат, который дал ему прочесть объявление, приглашающее мирных жителей сдавать с сего дня все свое оружие, как огнестрельное, так и холодное, в японский штаб, в Новом городе. [560]

7. Одна из разгадок
К-й принес мне пачку собранных им где-то на улице официальных документов; между ними есть и с надписями «секретно» и «не подлежит оглашению». Несколько нашел и я сегодня. Позднее пришел Г. с такой же находкой. Образовалась целая кипа, но неохота их рассматривать. Головные боли совсем парализовали волю. Неохота ни говорить, ни слушать, ни смотреть на что-либо, и спать не хочется. Они уверяют, что есть тут и довольно интересные бумаги, толкуют о предстоящем выезде в Россию, говорят, что скоро должно произойти на севере решительное сражение и если Куропаткин разобьет японцев наголову, то, пожалуй, было бы лучше не выезжать отсюда.

Все эти разговоры кажутся пустыми, не интересуют, и они говорят все это вяло, безжизненно, будто все это не касается их самих. Какая-то давящая скука, мертвечина, а время будто тянется медленно, медленно...
Аватара пользователя
Ivan65
 
Сообщения: 575
Зарегистрирован: 13 окт 2008, 15:43

Re: Страдные дни Порт-Артура

Сообщение Ivan65 14 янв 2020, 16:42

26 декабря (8 января)
В 7 часов утра — 3°, ясно, тихо.
Вечер и ночь прошли так тихо, будто нет вовсе праздника и будто весь город вымер. Спалось плохо, и встаешь с той же больной, тяжелой головой.

Пока неохота выходить из дому, порылся в собранных и принесенных вчера документах. Большей частью это разные приказы по разным ведомствам. Между ними два стоят особого внимания: это предписание и инструкция штаба Тихоокеанской эскадры до начала войны, первое написано на пишущей машине, а вторая напечатана в типографии штаба. Вот их дословное содержание.

«Штаб начальника эскадры Тихого океана Порт-Артур.
№ 42 (18 января 1904 г. Секретно. Экстренно). Заведующему 1-м отрядом эскадренных миноносцев.

Ввиду учреждаемого в ночное время крейсерства миноносцев для осмотра моря в расстоянии от 30 до 40 миль от рейда, начальник эскадры приказал для этой цели ежедневно высылать два миноносца, по одному от каждого отряда. [561]

Сообщая о том, штаб по приказанию его превосходительства предлагает вашему высокоблагородию составить расписание очереди крейсерства миноносцев вверенного вам отряда, которое срочно представить для доклада его превосходительству, начальнику эскадры.

Сторожевая служба миноносцев начинается завтра, 19 января, с заходом солнца, когда очередным миноносцам, по одному от каждого отряда, надлежит подойти к флагманскому броненосцу на случай могущих быть особых приказаний и затем следовать по назначению.

Впредь до объявления подробной инструкции главные обязанности сторожевого миноносца будут заключаться в следующем:

1. Осматривать море на расстоянии от 30 до 40 миль от рейда и обо всем усматриваемом сообщать старшему на рейде флагману, для чего миноносцу возвращаться на рейд к флагманскому кораблю.

2. Крейсировать экономическим ходом, но возвращаться на рейд, для сообщения какого-либо сведения наибольшим при имеющемся числе котлов.

3. При приближении к рейду делать опознавательный сигнал с точным соблюдением всех установленных правил, в том же случае если не будет причин к возвращению на рейд, возвращаться не менее одного раза в ночь как для практики в производстве опознавательных сигналов, так и для получения приказаний».

Подлинное подписали: флаг-капитан капитан 1 ранга Эбер-гард и старший флаг-офицер (фамилия неразборчива).

«Секретно.

ИНСТРУКЦИЯ ДЛЯ ОХРАНЫ СТРАТЕГИЧЕСКОЙ ЗОНЫ И РЕЙДА ПОРТА-АРТУР

I

Дежурство крейсеров

Ввиду могущей явиться экстренной надобности в поселке крейсеров с каким-либо поручением, преимущественно разведочного характера, учреждается дежурство крейсеров продолжительностью [562] от захода до восхода солнца, по два крейсера ежедневно.

Главная обязанность дежурного крейсера заключается в готовности его к походу, для чего ко времени захода солнца он должен иметь в половинном числе котлов пары и машины провернутыми. При уверенности в исправности механизмов, пары должны поддерживаться малые, с расчетом, что будет дано еще некоторое необходимое на подъем пара и окончательное прогревание машин время.

В случае посылки крейсеров с каким-либо поручением и возвращения их после того на рейд правила об опознавательных сигналах должны быть соблюдены в точности.

Все офицеры к заходу солнца на дежурных крейсерах должны быть налицо.

По смыслу настоящей инструкции, дежурство крейсеров оканчивается с восходом солнца и потому пары в котлах в это время должны прекращаться без особого на то приказания.

Впредь, до изменения, дежурство крейсеров распределяется в нижеследующем порядке.

Крейсера «Аскольд» и «Диана»,

« «Паллада» и «Новик»,

« «Баян» и «Боярин».

Настоящая инструкция входит в силу с 19-го сего января, с которого надлежит вести и указанную очередь дежурства.

II

Дежурство стоящих на внешнем рейд судов по освещению

Вследствие выхода на внешний рейд всех судов эскадры и для более надежного наблюдения за подходом к рейду, во изменение циркуляра от 5 января № 5, но с сохранением его полного смысла, учреждается одновременное дежурство, взамен одного-двух кораблей эскадры, которые все окружающее пространство делят между собой на восточную и западную части, считая общим пределом освещения приблизительно меридиан, проходящий через якорное место № 5.

В дополнение к указанному в циркуляре № 5 дежурным по освещению кораблям вменяется в обязанность не допускать в [563] ночное время приход коммерческих судов в район, занимаемый эскадрой, с указанием им якорного места вне эскадры, с морской ее стороны.

Остановку такого парохода производить настойчивым освещением его боевым фонарем и своевременной посылкой парового катера, который у дежурного по освещению корабля должен быть в полной для того готовности и посылаться для этой цели непременно с офицером.

Сообразно с настоящим расположением якорных мест судов эскадры, дежурство по освещению распределяются в нижеследующем порядке:

Крейсера «Аскольд» и «Диана», броненосец «Ретвизан» и крейсер «Паллада», крейсер «Баян» и броненосец «Пересвет», броненосец «Победа» и минный транспорт «Амур», броненосец «Цесаревич» и минный транспорт «Енисей». Очередь ведется с 18 января при продолжительности дежурства от захода до восхода солнца.

Дежурство эскадренных миноносцев

Для непосредственного наблюдения за пространством моря, прилегающим к рейду, и для осмотра его учреждается крейсерство миноносцев, по два ежедневно.

Сторожевая служба миноносцев продолжается от захода до восхода солнца и заключается в нижеуказанном:

Миноносцы, назначенные в крейсерство, с заходом солнца выходят на наружный рейд и подходят к старшему флагманскому броненосцу на случай могущих быть дополнительных приказаний, и только по получении разрешения следуют по назначению.

Главное назначение сторожевых миноносцев — осматривать море на расстоянии до 20 миль от рейда и обо всем усматриваемом в зависимости от степени важности сообщать старшему на рейде флагману, возвращаясь на рейд и подходя к флагманскому броненосцу для получения новых приказаний. [564]

В настоящее время в крейсерство выходить двум миноносцам, по одному от каждого отряда, по назначению заведующих отрядами миноносцев, которые о последовавшем назначении доносят начальнику эскадры.

Миноносцам крейсировать соединенно, экономическим ходом, но возвращаться на рейд для сообщения какого-либо известия непременно наибольшим ходом при наличном числе котлов.

При всяком приближении к рейду делать опознавательные сигналы с точным соблюдением всех установленных правил, помня, что несоблюдение их в военное время будет иметь последствием открытие огня по миноносцу.

Без особого приказания боевого вооружения к бою не готовить и крейсировать с открыть/ми отличительными огнями.

На первое время, для практики, около одиннадцати часов вечера-миноносцам возвращаться на рейд с производством опознавательных сигналов и подходом к флагманскому броненосцу, после чего с разрешения флагмана снова идти в крейсерство и возвращаться в порт с восходом солнца».

Подписал: флаг-капитан капитан 1 ранга Эбергард.

(На инструкции нет указаний, какого числа она издана).

Когда я прочитал эти документы, мне стало ясно, почему японцам удалось внезапное нападение на наши суда в ночь на 27 января.

Если перевести смысл приведенных документов на общепонятный, обыденный язык, то дело происходило так: в темную ночь послали двух сторожей в дозор, причем им наказали идти вместе с зажженными фонарями (которые не давали им смотреть вдаль, в то время как они сами были издали видны), идти не торопясь, но обойти такое пространство, которое они не в силах достаточно окараулить, даже рыская изо всех сил, в случае если они кого и встретят, не пускать в ход свои дубинки, а бежать домой и сказать об этом хозяину (при этом они должны еще пропеть издали условную молитву по условному мотиву, чтобы придержали цепных собак, не подпускающих решительно никого), а если они там никого и не видали, то все-таки им приказано вернуться с полдороги к 11 часам домой и [565] рассказать, что они там видели... закурить трубки — и опять, с Богом, в дозор...

Кругозор миноносца в открытом море вообще невелик, а ночью при огнях его нет вовсе. Между тем японцы, шедшие с закрытыми огнями, прекрасно видели издали наши миноносцы, обошли их — и напали себе на дремлющую эскадру.

Какая же тут роковая случайность! Это естественные последствия нашей удивительной непредусмотрительности!{332}

Утром пошел с женой в Красный Крест. На мосту около цирка ехала нам навстречу вереница японских кавалеристов, по своему обыкновению гуськом{333}. Впереди ехали несколько солдат, затем несколько офицеров (их можно отличить лишь по просвету на околыше), за ними японский (буддистский) [566] священнослужитель в золотистом облачении, покрой облачения и разноцветная вышивка придавала ему вид бабочки, за ним ехали еще один или два офицера и несколько солдат. Стоявшие около здания базара японские солдаты, увидев процессию, быстро схватили свои ружья, выстроились и отдали честь едущей шагом процессии. Зная по разным сочинениям о Востоке, что японцы малорелигиозны, подумал, что это шествие имеет более демонстративный характер, напоминало нам, что отныне христианский город стал буддистским.

В Красном Кресте жалуются, что целый день надоедают им японцы: приходят и офицеры, и солдаты, ходят по палатам, рассматривают больных, будто потешаются над побежденными.

В импани Красного Креста японцам было понравились лошади Красного Креста, и они принялись уже забирать их себе, когда об этом узнал А.Л. Тардан, то пришел и выпроводил их из импани самым решительным образом, тем дело и кончилось.

Раненые офицеры сообщили мне о производстве наших полковников в генерал-майоры и о награждении их орденом Святого Георгия, удивляются тому, что наряду с Третьяковым, Ирманом и Мехмандаровым произведен и награжден орденом Святого Георгия полковник Савицкий. Также награждены этим орденом и другие, ничем не доказавшие свою личную храбрость, не совершившие никакого подвига — даже не бывавшие в боях.

— Это, сравнительно, обида! — говорят они. — Одни отличились, рисковали постоянно своей жизнью, показывали пример неустрашимости, ободряли этим гарнизон, другие — ничего подобного, а награждены также!..

То же самое видим и в награждении обер-офицеров{334}.

В 12 часов дня было 16° тепла. [567]

Вечером перечитывал «Три разговора» Владимира Соловьева. Много у него такого, с чем нельзя не согласиться, чего нельзя отрицать. Надо удивляться, как верно он схватил десять лет тому назад грозящую желтую опасность, когда многие из нас отрицали ее и тогда, когда она была уже на носу, когда многие из нас не признают ее и сейчас, где она уже осуществляется.

27 декабря (9 января)
В 7 часов утра — 2°, иней, небо покрыто легкими, но сплошными облаками, поднимается легкий северный ветерок.
Когда я вышел на прогулку, то встретил провизора Вейнблума (остзейца), он рассказал, как ему во время первых штурмов захотелось видеть своими глазами бой. Он пошел на левый фланг, где как раз японцы штурмовали Высокую гору. Там он встретил егермейстера Балашова, который на вопрос, откуда можно было бы наблюдать за боем, указал на одну из трех сопок между фортом V и Высокой горой. В. взобрался на указанную вершинку и пристроился там за кучей камня, он рассказал, что при помощи бинокля видел хорошо, как японцы лезут, как их скашивает ружейный огонь, как они то подадутся назад, то опять идут вперед, как рвется над ними и над нашими шрапнель и т. д. Говорит, что так увлекся наблюдением, что и не заметил, как японцы открыли жестокий артиллерийский огонь по всей окрестности, и что этим огнем ему отрезан всякий обратный путь. День был жаркий, его начала мучить жажда, потом еще и проголодался, но не только уйти, а высунуться из-за прикрывающей его кучи камня было нельзя. Так ему пришлось просидеть на своем наблюдательном посту до сумерек, пока не затих артиллерийский огонь. Зато, говорит, знаю хотя в некоторой степени, что такое бои и каково солдатам быть целый день в бою. [568]

Встретив затем доктора К., коснулся вопроса о нашем военно-санитарном неустройстве. Он говорит, что эта сторона военного дела у нас из рук вон плоха{335}. По его мнению, суть в том, что все попытки реформировать это дело всегда наталкивались на большинство рутинеров, нежелающих допустить уравнение прав врачей с правами офицеров, тогда-де нельзя будет помыкать врачом, как каким-то пасынком армии. Пока санитарное дело не будет у нас выделено в особые санитарные корпуса, как принято за границей и как это переняли японцы, дело не может быть улучшено.

Как, например, указал он на морской санитарный отряд, действовавший самостоятельно, не подчиненный сухопутному начальству и оборудованный по усмотрению самих врачей. Он функционировал начиная с боев на Зеленых горах до самой сдачи крепости и принес немало поддержки военно-санитарному ведомству, которое еле-еле справлялось с непосильным делом за отсутствием устройства, организации. Так же действовали санитарные отряды Красного Креста, являющиеся как бы волонтерами, но не зависящие от военного начальства.

Он засыпая меня доводами и доказательствами, и я вынес из этого разговора твердое убеждение, что он прав — нам нужны и в этом коренные реформы.

После того я зашел к знакомым и узнал между прочим о двух моряках — незаметных тружениках, которые стоят того, чтобы упомянуть и о них. Это лейтенанты Александр Матвеевич Басов и Павел Васильевич Волков. Первый состоял минным офицером на броненосце «Севастополь», а второй с апреля был минным офицером минного транспорта «Амур», а впоследствии командиром пароходика «Богатырь», приспособленного для закладки мин. Оба эти офицера участвовали в боях с самого начала войны, а потом работали большей частью вместе: то очищали рейд от неприятельских мин (тралили), то закладывая свои, то устраивали заграждения, приспособляли то, что они могли добыть в свое распоряжение. Они трудились и не кричали о себе, поэтому их мало знают. Так не знают и не [569] будут знать, быть может, еще многих скромных, но неутомимых тружеников как из рядов морских, так и сухопутных наших сил{336}.

Расстановка мин спасла нас от одновременной бомбардировки крепости с суши и с моря, а это было бы что-то ужасное, если бы в то же время, когда осадные батареи громили наши крепостные верки с фронта, японская эскадра засыпала бы снарядами тыл позиций, подступы резервов и самые помещения резервов в городе, заставляла бы батареи берегового фронта заняться отражением эскадры, лишила бы их возможности поддержать сухопутный фронт.

Говорили также, что прапорщик запаса инженерного ведомства Берг, уцелевший при гибели генерала Кондратенко, все время находившийся на форту II, считался очень полезным работником. До сих пор на Золотой горе еще не поднят японский флаг, хотя наш там давно спущен. Объясняют это тем, что генералы Стессель и Белый еще не выехали из крепости.

8. Изобретательность осажденных
Вечером разобрал многое из собранных деловых бумаг, которые оказались никому не нужными и потому, должно быть, брошены{337}. Нашел довольно интересные заметки и докладные записки.

В это время собрались у меня некоторые из раненых защитников разных ведомств. При помощи их удалось мне восстановить некоторую картину того, как гарнизону Артура приходилось изощряться, чтобы бороться с неприятелем, превосходящим подавляющим числом войск и если не более совершенной [570] техникой, то достатком всех припасов и материалов, постоянным подвозом всего, что оказывалось нужным.

Если мы устояли так долго и могли устоять еще некоторое время, если бы крепость не была неожиданно сдана, то в этом немалая заслуга и наших изобретателей, которых я отчасти уже упомянул. Но таких изобретателей было у нас много, всех их не знаю и трудно перечесть.

Упомяну здесь только о тех, о которых узнал некоторые факты. Коснусь всего намеренно сжато, упуская известные мне детали, чтобы не упрекнули меня в разглашении «секретов»{338}.

Среди всех «изобретений» видное место должно быть отведено ручным гранатам — «бомбочкам», как их звали у нас. Мысль о применении их при обороне Артура возникла еще в самом начале войны и была высказана подпоручиком 25-го полка Никольским при обсуждении вопроса об оборудовании рвов форта II. Туда хотели поставить скорострельные капонирные пушки или пулеметы, но тех и других было у нас немного. Притом что рвы были коротки, нужно было опасаться, что пули будут отскакивать и могут поражать гарнизон форта. Предложение Никольского применять здесь ручные гранаты, какие прежде были у наших гренадеров, которые можно было бы удобно бросать из-за бруствера, было встречено насмешками и предано забвению.

Впервые бомбочки появились у нас тогда, когда японцы были уже под самой крепостью, их стали выделывать по системе, предложенной поручиком-минером Дебогорий-Мокриевичем, из старых китайских снарядов, их снаряжали очень просто — порохом, и воспламеняли бикфордовым шнуром с капсюлем. Особенно удобны были для этой цели старинные ядра: солдаты при помощи веревки умудрялись подобные бомбы бросать довольно далеко. Неудобство было то, что нужен [571] был фитиль и спички, а их-то иногда не хватало, ветер и дождь мешали, притом ночью была далеко видна эта процедура зажигания.

Лейтенант Подгурский предложил бомбочки снаряжать пироксилином и доказал все их преимущество блестящей вылазкой на Высокой горе в ночь на 10 сентября.

Мичман по фамилии, кажется, Мышкин предложил употребить в качестве бомбочек шрапнель от орудий Барановского, установленную на 4 секунды. Она действовала хорошо, но у нас оказалось мало дистанционных трубок. Притом трубки эти отличались такими недостатками, что поневоле опасались употреблять их, при стрельбе по неприятелю шрапнелью нередко погибали свои люди{339}.

Чиновник крепостной артиллерии Бережной придумал бомбочки, взрывающиеся при падении на землю, бомбочки эти были употреблены при некоторых вылазках на правом фланге с успехом. Но так как он работал один и устройство их было сложное, то не мог заготовить нужное количество.

В конце октября генерал Кондратенко поручил капитану 2 ранга Герасимову и подпоручику Никольскому, как временно заведующему артиллерийскими мастерскими, придумать какую-нибудь ручную бомбочку, которой было бы удобнее пользоваться, чем предыдущими, и которую можно было бы изготовить в большом количестве. Они воспользовались стреляными гильзами орудийных патронов и китайскими вытяжными трубками как воспламенителями. 6 ноября состоялось испытание этих бомбочек и они были одобрены даже героями по бросанию бомбочек на форту III унтер-офицером Кошкиным и матросами Щепетовым и Максимовым, эти бомбочки понравились стрелкам и матросам как очень удобные, и ими стали пользоваться в широких размерах{340}.

Снаряжали бомбочки разными взрывчатыми веществами, по предложению поручика-минера Мелик-Просаданова даже «самсоном», но так как это вещество капризно, то с ним опасно [572] обращаться, и бомбочки этого вида изготовлялись в небольшом количестве.

В числе изобретателей упоминали и капитана артиллерии Гобято (академика), но не знаю, над чем он работал. Взятый в плен японец сказал, что больше всего они несут потерь от бомбочек и шрапнели, когда наша артиллерия бьет по их резервам и колоннам.

В. Н. говорил, что будто даже генерал Стессель, будучи в середине ноября у генерала Кондратенко, сказал:

— Все у меня требуют бомбочек. Со всех фортов только и слышишь — бомбочек, бомбочек... давайте их побольше, ваше превосходительство! Я уже им сказал, чтобы они бомбочками-то пользовались, да и винтовок все-таки не забывали{341}.

Большой недостаток ощущался во взрывчатых веществах, в инженерном ведомстве их было мало, а морское ведомство почему-то не давало их. Много хлопот стоило генералу Кондратенко добыть необходимые взрывчатые вещества. Пироксилин добывали, между прочим, из сфероконических мин минной роты, вытаскиваемых для этого со дна моря, в них не было сухого пироксилина, сушили на печках, так как специальная сушилка была занята прачечной...

Команда плавучих средств военного ведомства с прикомандированными матросами изготовляла в день до 600 бомбочек. Бомбочки образца Герасимова-Никольского изготовлялись и в других местах.

Главные неудобства в изготовлении бомбочек были постоянный обстрел и отсутствие хороших инструментов, приходилось пользоваться примитивными, а поэтому бывали несчастные случаи.

Кроме бомбочек, генерал Кондратенко{342} поручил тем же Герасимову и Никольскому изобрести аппарат для бросания значительных масс взрывчатых веществ на расстояние не меньше [573] ста шагов. Для этого воспользовались гладкоствольными пушками и стреляными гильзами, китайские запасы оказали и при этом большие услуги. 6 ноября капитан 2 ранга Герасимов и лейтенанты Развозов и Гертнер произвели в присутствии генерала Кондратенко на форту III первые опыты с новыми аппаратами, а 7 ноября уже пользовались ими для отражения штурма, снаряды в 10–12 фунтов взрывчатого вещества производили сильное впечатление на неприятеля, причиняли ему большой урон. Но по недостатку рабочих рук и материала нельзя было изготовлять много таких снарядов{343}. Кроме этого, были изобретены другие метательные аппараты и снаряды с начинкой до 25 фунтов. Однажды, несмотря на проявленное присутствие духа и выдающееся мужество лейтенанта Развозова, снарядом разорвало весь аппарат и ранило самого лейтенанта. Пришлось усовершенствовать воспламенение. 9 ноября удалось сбить подобный же японский аппарат, которым они метали динамитные бомбы. Другой раз удалось около редутов № 1 и № 2 разрушить сооруженный там японский люнетик, с которым раньше никак не могли справиться, после этого японцам так и не дали там устроиться вновь.

Высказывают убеждение, что если бы мы имели средства изготовить эти мины в большем количестве, то японцам не удалось бы подкопаться под наши форты.

До этого были применены на суше морские мины и минные аппараты, но мин было немного и они были очень дороги. Для этой стрельбы мичманом Власьевым были придуманы особые ударники, мины взрывались прекрасно и принесли несомненную пользу у форта II и на Высокой горе.

Кроме морских мин, лейтенант Подгурский скатывал в японские окопы мины до 6 пудов веса и превратил морской минный аппарат в метательный станок, но станок этот имел тот недостаток, что мину приходилось воспламенять от руки, это было очень рискованно при частых осечках аппарата.

Кроме бомбочек и метательных мин изготовляли у нас и артиллерийские снаряды. И если это дело не дало столь же блестящих результатов, то только потому, что людей было [574] мало — одних и тех же дергали на разные работы в одно и то же время.

В июне подпоручик Никольский представил в штаб крепости первый отлитый им из чугуна 3-дюймовый снаряд, он имел много недостатков, и специалисты заявили, что в Артуре вообще нельзя из чугуна лить снаряды, а для литья из стали нет средств. Опытов по литыо снарядов и по пригодности их к стрельбе не производили, самое дорогое время — когда все портовые и прочие материалы были вне сферы неприятельского огня — было пропущено, лишь в октябре нашли возможным лить вполне пригодные 6-дюймовые и 42-линейные снаряды, лейтенант Черкасов отливал даже снаряды для пушек Канэ. Но в это время можно было работать только урывками и только по ночам, много мастеровых было к тому времени уже переранено, много их уже болело, работать приходилось с ежеминутной опасностью для жизни. Поэтому в сутки могли изготовить не больше 40–50 снарядов. Самая плавка чугуна в вагранках была просто подвигом, потому что всякий раз, как японцы видели дым из труб, тотчас сосредоточивали по ним огонь. Никольский, после того как забраковали его чугунный снаряд, начал приискивать другой подходящий материал и решил воспользоваться для этой цели старыми китайскими бронзовыми пушками, отливка бронзовых снарядов очень удобна и при ней не было предательского большого дыма. Но он не мог заняться этой отливкой, т. к. то требовали его на позиции, на Куропат-кинский люнет, на Кумирнский редут, то были спешные ремонты. Он представил свой проект специалистам, между прочим, и капитану Гобято, проект был одобрен, составили чертеж и сделали модель гранаты к скорострельной полевой пушке.

Никольскому было поручено заняться другими спешными работами, а чертежи, модели и прочее передать полковнику Дубицкому в мастерские землечерпательного каравана, который займется отливкой снарядов. Прошли недели три, в течение которых Никольствий работал над бомбочками и пр., побывал со своей командой на Высокой и Плоских горах во время ноябрьских штурмов, там два токаря его команды потеряли по глазу, третьего ранило в руку и лучшего литейщика убило. [575]

Вернувшись с позиций, он поинтересовался, как идет отливка бронзовых снарядов, недостаток снарядов давал себя все более и более чувствовать. Оказалось, что в мастерских каравана было отлито всего около десятка снарядов и дело заброшено, перешли к другим работам. Тогда Никольский взялся снова за отливку своих бронзовых снарядов, но при одном уцелевшем токаре нельзя было уже сделать многого, мастерские разрушались все больше неприятельскими снарядами, наконец последний токарь заболел цингою. Когда литье стало невозможным, то Никольский придумал снаряд к полевой скорострельной пушке из толстостенной железной трубы, донная и головная часть которого вытачивалась из 3-дюймового же круглого железа, свинчивая все эти части, между ними зажимались медные пояски, ведущий и направляющий. Но и это изобретение не удалось уже использовать{344}.

В самом начале осады оказался недостаток в гильзах к 57-мм полевым и к горным пушкам (последние были собраны из разрозненных частей старой китайской горной артиллерии). Для этой цели в артиллерийских и портовых мастерских использовали старые китайские гильзы 53-мм калибра: укорачивали эти гильзы и увеличили диаметр донной части поясом из других старых гильз. Этими гильзами пользовались с сентября до самой сдачи.

25-го полка штабс-капитан Шеметилло, геройски погибший на укреплении № 3, предложил в свое время соединить на особом станке шесть винтовок системы Манлихера (китайских, к которым имелось огромное количество патронов), закрепить их затворы в одной обойме, а спусковые крючки в другой. Таким путем получался своего рода пулемет, при помощи которого один стрелок мог дать подряд шесть залпов. Таких пулеметов по чертежам инженеров Рашевского и Шварца изготовили в портовых мастерских около десяти; пулеметы эти действовали с успехом, пока их не разбило снарядами. [576]

Ввиду недостатка снарядов к полевой скорострельной пушке приспособляли старые китайские гранаты и делали картечь. Картечь изготовляли и для разных других пушек.

Когда ощутился недостаток в боевых ракетах, то ухитрялись освещать местность впереди окопов посредством выбрасываемых вперед зажженных мешочков с горящим взрывчатым составом.

Много работы было по всевозможным приспособлениям ударных и дистанционных трубок к другим калибрам. Ведущий поясок некоторых китайских снарядов пришлось переделать, а самый снаряд немного обточить — и они пригодились к некоторым нашим пушкам. Вместо капсюлей приходилось приспособливать ружейные и револьверные холостые патроны и т. д.

Все приспособления и замены принесли свою пользу, но всюду ощущался, главным образом, недостаток рабочих рук — умелых рук, а вверху недоставало руководящей всем инициативы и авторитета; не было достаточно ясной и своевременной оценки.

Наряду с этими явлениями сообщают и об отрицательных, между прочим, говорят, что при постоянном недостатке на позициях саперных инструментов их будто было немало в инженерном складе, откуда их... не давали. Между тем будто кто-то из «близких людей» ухищрялся выгодно торговать инструментом, скупая его по дешевке от всякого, кто бы ни принес таковой{345}...

9. Заботы о выезде

28 декабря
(10 января). В 7 часов утра — 2 °, тихо, ясно.
Прошлую ночь спалось плохо — во сне переживал бомбардировку, будто наяву. Нервы повторяют переиспытанное, можно ожидать этого и в будущем.

Сегодня пришлось самим приниматься за заготовку топлива: японцы не продают угля из складов порта. Мы пожгли уже [577] все, что могли: разные щепки, доски разрушенных заборов, ненужные двери и т. д.

Хорошо еще, что погода стоит теплая, а то померзли бы и в «японском» Артуре.

В 9 часов утра отправился в Новый город, для того чтобы записаться в гражданском управлении как мирный житель, желающий выехать из крепости.

По дороге увидел расклеенное японцами объявление:

«Штаб Императорской японской армии приказал объявить, что русским военным и морским офицерам{346}, а также их семействам надлежит прибыть на станцию Чалинца, в 19 верстах от Порт-Артура, 29 сего декабря, в 10 часов утра.
Этим офицерам и их семействам будет оказано возможное содействие для возвращения на родину. 9 декабря 1905 г.».

Это точная копия. В подписи явная ошибка: следовало бы 9 января (нового стиля). Она произошла, вероятно, оттого, что срок выезда назначен по нашему стилю.

Японцы словно издеваются над нами: объясняют, что где-то за крепостью ими приготовлены перевозочные средства для уезжающих — двуколки, а туда, значит, нужно тащить свой чемоданы на себе!..

Капитуляцией японцы в этом ничем не обязались, и они во всем придерживаются ее с той стороны, с которой это для них выгоднее. Это и понятно. Нужно лишь удивляться нашим мудрецам, заключившим этот не только исторический, но и достопримечательный по всем пунктам документ.

Пошел в гражданское управление. Там толкотня, как во всех наших учреждениях, каждый старается записаться первым, протиснуться вперед, присмотреть за порядком некому. Толпа обступила двух писарей, работающих не торопясь и не без сознания своего достоинства. После небольшого пререкания дали мне списать форму, по которой нужно дать о себе и семье сведения. [578]

Я пошел домой, составил на свою семью и М-х список и унес, сдал в гражданское управление писарю. Там все еще толпа народу.

В другом конце здания заседают какие-то японские офицеры и объясняются при помощи переводчиков с русскими.

На обратном пути зашел к П. А., там несколько знакомых. Темы разговоров все те же, наболевшие.

Возмущаются тем, что генерал Стессель сдал крепость вопреки решению военного совета 16 декабря и не уведомив ни коменданта, ни гарнизон.

Сообщают, будто гарнизона оказалось при сдаче больше 30 тысяч человек, из них более 22 тысяч ушло 23 декабря на сдачу и тысяч 13–15 осталось здесь больных, раненых и калек.

Говорят, будто осталось более 60 тысяч артиллерийских снарядов и целые амбары сухарей, консервов и солонины... Будто многое частью свалили в море, частью сожгли.

Сведения просто невероятные{347}! [579]

На укреплениях № 4 и № 5 будто остались по полному боевому комплекту снарядов, на Перепелке будто было несколько сот (говорили даже, что около тысячи) 6-дюймовых снарядов, на Ляотешане осталось по 300 снарядов на пушку и много консервов «на крайний случай»...

Н. Н. крайне возмущается остатком снарядов, говорит, что если уже решили сдаваться, то нужно было расстрелять сперва все снаряды — устроить японцам грандиозную огненную баню. Другие говорят, что можно было бы после такого артиллерийского огня устроить еще и грандиозную вылазку в тыл японцам.

Меня же заинтересовал вопрос, откуда и как могли оказаться остатки мясных консервов при существовавшем у нас крепостном контроле и, говорят, довольно строгом.

На меня посмотрели не то с удивлением, не то с сожалением, не то с презрением, как, дескать, можно задавать такие вопросы! [580]

— А покойнички-то на что имеются!.. — сказал кто-то, и все расхохотались над моей наивностью.

Но где именно гнездились эти злоупотребления и каких они достигли размеров, так и не удалось выяснить.

29 декабря (11 января)
В 7 часов утра — 5°, большой иней, тихо. В 9 часов уже 5° тепла, солнце пригревает.
О. и Д. рассказывают, что, по словам японцев, на севере их дела неважны, и они поэтому прилагают все старание, чтобы доставить морем возможно больше всяких припасов до прихода нашей Балтийской эскадры.

Прогуливаясь, забрел в один из районов казарм. Куда ни взглянешь — разорение: груды всевозможных кусков одежды, белья, разных домашних вещей, все это перемешано, стоптано, уничтожено — лишь бы не досталось врагу...

В одной из команд выздоравливающих мне сказали, что японцы дают всех припасов вдоволь, так что они питаются теперь лучше, чем у нас здоровые в мирное время... [581]

Вечером зашел к друзьям-раненым, к ним собралось много врачей и офицеров из других палат. По обыкновению затеялись дебаты и споры вокруг наболевших вопросов: о сдаче, о плене, о всех перенесенных невзгодах и мрачном пока будущем.

Врачи уверяют и доказывают, что цинга, голодный тиф и другие болезни ослабили гарнизон больше, чем японские штурмы и бомбардировки — потребовали больше жертв. Оказывается, что цинга распространилась больше, чем мы этого подозревали; среди кажущихся здоровыми было очень много цинготных первой стадии. Всякое поранение цинготного могло оказаться смертельным — раны гноились, не заживали.

Морской врач Я.И. Кефели предпринял два раза точное обследование — перепись заболеваемости цингой на крайнем правом (мало атакованном) фланге, через небольшой промежуток времени. Результаты оказались ужасающими. В скором будущем не было бы нецинготных вовсе, их осталось небольшой процент{348}.

Но все цинготные несли службу без ропота, пока могли, и не хотели отправляться в госпиталь, так как не верили в лечение без необходимой сытной пищи. Они говорили:

— Так и этак — один конец, так лучше помрем здесь!..

Дебаты перешли на военные темы. [582]

Установили как аксиому, что ныне войну нельзя приравнять прежним походам, похождениям и приключениям, красивым схваткам и т. д., что ныне война представляет собой беспрерывную тяжелую работу, напряжение всех сил.

Далее большинство выдвигало тезис, что в интересах нашего дорогого Отечества — России было потерять Порт-Артур и потерять именно так — испить горькую чашу до дна, для того чтобы не забыть ее, вскрыть всю гниль, все гноевые язвы, при которых мы никогда и ни в чем не можем достичь успеха, добиться благоденствии для всего народа и стать мощным государством.

Дебатируя вокруг этого, высказывалось, между прочим, что невольно позавидуешь японцам, у них всюду видно, что казенные деньги израсходованы на дело, что все действительно налицо, вещь хорошая, прочная. А у нас, дескать, за что ни возьмись, за любую дрянь... и никак не можешь определить, во что она обошлась казне, что если бы даже казне удалось приобрести ее за действительную ее стоимость, и то такая дрянь не могла бы принести требуемой от нее пользы и т. д. Крадут, дескать, у нас и качеством, и количеством неимоверно и едва ли где еще в мире может процветать подобное хищение.

— Одно утешение, — заметил вечно иронизирующий С., — что хоть этим мы перещеголяли весь мир.

30 декабря (12 января)
В 7 часов утра было — 3,4°, иней, тихо. Вчера в обед было 16° тепла.
Был опять в Новом городе, зашел к редактору «Нового края» П.А. Артемьеву и его помощнику Н.Н. Веревкину. У них встретил знакомых. Все слушают с напряженным вниманием рассказ П. А. о разговорах с зашедшим к нему вчера юрисконсультом японского штаба, доктором международных прав господином И. Синода.

Господин Синода высказался, что если мы, мирные жители, находимся сейчас в крайне неопределенном положении и наши интересы ничем не ограждены, то этим мы обязаны всецело нашим уполномоченным по заключению капитуляции, даже не затронувшим вопрос об обеспечении выезда и имущества мирных жителей. [583]

Он уверяет, будто японцы вовсе не ожидали, что в крепости окажется так много мирных жителей. Японцы будто предлагали еще 3 августа через майора Ямоока генералу Стесселю свободный выпуск из крепости всех мирных жителей, но генерал Стессель будто ответил, что в крепости нет вовсе мирных жителей{349}.

Статья капитуляции о том, что частное имущество не составляет военной добычи и что невоюющие не считаются пленными, будто предложена самими японцами.

Далее господин Синода высказал удивление, что мы не выработали таких своих условий сдачи, которые были бы более почетны и выгодны для нас, которые устранили бы всякие недоразумения. Он уверяет, что японский штаб ожидал контрпредложений и пошел бы на многие уступки ради прекращения этой тяжелой кровопролитной эпопеи, чтобы только завладеть дорого им стоящим Артуром без дальнейших жертв. Они будто не ожидали, что в крепости еще так много войск и что им придется эвакуировать сразу 23 тысячи пленных... Поэтому, дескать, они сейчас даже не в силах вскоре отправить на родину мирных жителей — некомбатантов. Вообще, с падением Артура они встретили много неожиданного...

Относительно причин войны г-н Синода высказался, что уступкой Кореи, т. е. невмешательством в дела Японии, нам можно было устранить конфликт, приведший к войне, что японцы решились на эту войну лишь после того, как изучили всю нашу беспомощность здесь, на Дальнем Востоке, и невозможность ни подвезти достаточно войск, ни снабдить войска всем необходимым по одноколейной Сибирской железной дороге, что если бы Россия часть того, что она сейчас тратит на войну, истратила на предупреждение войны, то ее и не могло бы случиться.

Он будто даже сознался, что японцы поставили на карту очень многое, почти все, но с полной вероятностью на выигрыш...

Тяжелое впечатление произвели на всех слова господина Синода, переданные П. А-чем, тем, что он высказал те элементарные [584] истины, к которым только наш Петербург упорно остался глухим и слепым.

Генерал-адъютант Стессель выехал вчера из Артура на 19-ю версту и оттуда в Дальний со всем своим «двором»{350}; одних подвод с багажом, говорят, было не меньше сорока, а кто говорит, что и 60{351}.

— Не знаю, — говорит Т., — можно ли было уронить всякий русский престиж в глазах неприятеля и всего мира, и государеву власть в глазах граждан более, чем это удалось генералу Стесселю; он вообразил, что со дня производства его в генерал-адъютанты для него уже не существует ни закона, ни указа, все прикрывается государевым именем.

В. возражает ему на это, что дело не в одном генерале Стес-селе, что печален сам по себе тот факт, что у нас ответственная власть может быть отдана в такие руки.

Л. замечает, что генерал Стессель мог выйти из этой «неприятной истории» со славой, хотя далеко не заслуженной, если бы у него хватило еще на несколько дней, на недельку-другую мужества оставаться под риском быть случайно убитым и потерять свое имущество, если бы он это время даже просидел в блиндаже, например, на Дачных местах... Болезни шли ускоренно вперед, обхватывали изнуренный гарнизон все шире и шире, стойкость гарнизона подрывалась все больше и больше... Запасы истощились бы, крепость пала бы со славою, далее генерал Стессель мог бы отвергнуть предложение победителей [585] вернуться на родину, и пойти в плен вместе с гарнизоном... И тогда никто не был бы в силах лишить его того ореола, который он сумел сгустить вокруг своего имени...

Но это было бы плохо для России, в таком случае она бы, пожалуй, никогда не узнала правды — не поверила бы ей.

Н. высказывает мнение, что острая личная неприязнь между С. и В., а также и другими, объясняется очень просто: до войны все они низкопоклонствовали перед наместником, изощрялись перед ним в заискивании; ныне же С. захотел, чтобы все низкопоклонствовали перед ним; это не понравилось тем, кто прежде с ним сталкивались при обивании одного порога, одинаково слащаво улыбались и дрожали перед другим, вместе с ним интриговали, сплетничали...

— Досадно то, что все эти мелкие личные недовольства отразились на деле, на высших интересах!

Сегодня расклеено новое объявление:

«Штаб Императорской японской армии приказал объявить, что русские и другие иностранные подданные могут с разрешения гражданского комитета свободно выезжать на шаландах из Голубиной бухты в места их назначения после 14 января (н. ст.). Шаланды должны быть наняты на свой счет...
Гражданский комитет японской армии»{352}.

С переходом крепости в руки японцев все мы выброшены из обычной колеи, словно рыба из воды, делать нечего — вся работа наша была бы сейчас бессмысленной, даже изменой отечеству.

Скучно и невесело. Поэтому собираемся то у того, то у другого и рады, если можем о чем-либо спорить.

Р. сообщил, будто ежедневно масса русских прибегает к содействию японской полиции, будто воруют и грабят свои друг у друга и японские солдаты. Японцы высказались, что они должны быть очень строги к своим солдатам, иначе не совладать с [586] ними. Так, им будто пришлось на днях расстрелять одного, который имел уже много заслуг за эту войну...

Среди японских солдат действительно много кавалеров разных знаков отличия — у другого полная грудь, начиная от медалей красной меди и серебра или никеля и кончая какими-то звездами на ленточках разных цветов. У них, вероятно, проявленная храбрость вознаграждается без всяких ужимок, заслужил — на, получи!..

Так, сказывают, что все участвовавшие в Кинчжоуском бою солдаты получили от микадо карманные часы, много их находили наши солдаты на павших при штурмах крепости.

Д. рассказывал об умершем в госпитале защитнике-герое поручике 27-го полка Седельницком, командовавшем ротою Квантунского экипажа, что после отступления с Длинной горы (на левом фланге) 8 сентября его принесли в госпиталь № 10 в бесчувственном состоянии. Ночью он соскакивал с кровати с криком: «Сорви флаг, флаг сорви!» (т. е. японский флаг-значок), хватался руками в воздухе и падал в обморок. До этого он был ранен в грудь навылет и в ногу, после — сорвавшейся с горы бочкой ему переломило два ребра, потом был ранен в плечо с раздроблением кости. От всех ранений он оправился, но от истощения сил при плохом питании умер в госпитале № 9.

По словам поручика Седельницкого, сдача японцам Длинной горы произошла так: на горе находились справа охотничья команда, две роты 5-го полка, рота 28-го полка (7-я), рота запасного батальона и рота матросов под командой поручика Седельницкого. Штурм начался 6 сентября вечером, шел с перерывами всю ночь, утро и день 7 сентября; все атаки были отбиты с большим уроном для неприятеля. Вечером этого дня все как бы успокоилось. Поэтому комендант горы капитан Москвин пригласил к себе всех офицеров отдохнуть, выпить, закусить, ну и выпивали. Приглашению не последовал командир 7-й роты 28-го полка Франц, имевший личную неприятность с некоторыми офицерами 5-го полка, будто свалившими вину по оставлению Угловой горы в начале августа на совершенно неповинные роты 28-го полка. Через некоторое время японцы внезапно начали новую атаку. Солдаты, оставшиеся без офицеров, стали уходить с горы. Таким образом сошла с горы рота [587] 5-го полка, у подножья ее поймали и повели обратно на гору; но навстречу ей спускалась уже в беспорядке рота запасного батальона, а за ним другая рота 5-го полка. Все бросились врассыпную, так как японцы, заняв хребтовину, поражали убийственным огнем. Поручик Седельницкий бросился еще со своими матросами в штыки и был контужен до потери сознания, но он помнил, что пулеметы спасала рота 28-го полка. Офицеры, бывшие в блиндаже у коменданта горы, попали в плен. Говорят, что от капитана Москвина была отобрана подписка, что он не оставит горы. Он сдержал свое слово: японцы окружили блиндаж и взяли его в плен. Но потом в силу реляций вину за сдачу Длинной горы свалили на капитана Франца, и его отрешили от командования. Франц просил суда над ним, но его не предали суду, а назначили вновь командовать ротой, и дело было замято обещанием повышения... Такие случаи сваливания вины на других встречались еще.

10. Торжественное вступление победителей
31 декабря (13 января)
В 7 часов утра — 1,5°, тихо, туман, сквозь который начинает проглядывать солнце.
Около 9 часов утра к мосту у Цирковой площади стали собираться китайцы в праздничных, разноцветных платьях, при отдельных их группах большие знамена. От них мы узнали, что скоро будут вступать японцы в крепость. Настроение их по наружному виду невеселое.

Около 10 часов показалась со стороны Казачьего плаца вереница верховых. Впереди их шли музыканты, далее штаб верхом, за ним тянулась пехота со знаменами.

Никакого блеска, кроме музыкальных инструментов. Начиная от командующего армией и кончая последним рядовым все одеты в шинели из желтовато-серого (цвета хаки) сукна, с пристегнутыми к ним собачьими, лисьими и волчьими воротниками, только процвет на околыше фуражки отличает штаб и обер-офицеров от рядовых.

Генерал Ноги — седой старичок с очень живыми умными глазами — ехал впереди, за ним свита и иностранные атташе [588] или просто корреспонденты, затем шла пехота порою полубеговым шагом. С «парадной» точки зрения войска шли очень неважно и своим видом не представляли ни силы, ни отваги.

В Новом городе, на базарной площади, генерал Ноги принимал парад. После того войсковые части опять ушли куда-то обратно.

Из группы русских, наблюдавших за происходившим, кто-то сказал:

— И музыка-то у них не ахти какая — один нестройный писк, и весь парад, вся маршировка, выправка скорее плачевна, чем внушительна...

— Но они взяли Артур — победили! — заметил стоявший тут же иностранец, артурский старожил, симпатия которого, несомненно, на стороне России.

Он был прав — ныне показная сторона, которой мы были сильны, ни при чем, и его замечание отдалось болью в сердце, обидою.

Уходим с парада и рассуждаем, какое нам, казалось бы, дело, что тут сейчас войска японские... Но один их вид трогает наше изболевшее, попранное самолюбие, раздражает. Эх, скорее бы убраться отсюда!

— Удивительно то, — говорит Н., всегда любивший поговорить о том, что его угнетает, лишь бы нашлись слушатели, — что у японских офицеров незаметно то, что у наших и, впрочем, у всех европейских, прямо бросается в глаза: кичливость, самонадеянность, надменность, ведущие к прочим ненормальностям — к дуэлям между собою, к столкновениям со штатскими, к дурному обращению с нижними чинами и младшими и т. д. Зато у них знание своего дела, беззаветное исполнение приказаний начальства и все прочие военные качества, ведущие к победе. А у нас дурные, совсем не нужные, вредные стороны характера развиты, а необходимые как бы атрофировались неправильным воспитанием, извращенными понятиями о чести...

Под вечер в Красном Кресте присутствовал при интересных дебатах сухопутных и флотских офицеров на тему о роли моряков в обороне крепости. Сначала, как обыкновенно, много горячились, сыпались колкости.

Особенно горячился артиллерист В. [589]

— Не нужно нам сухопутных моряков, без них обойдемся!

— Всяк должен знать свое дело.

— К чему привело их высокомерие, барство, сравнительно с нами, до войны и в начале ее?

Ш. передал слова капитана 2 ранга Клюпфеля, сказанные им еще весной:

— Первым и единственным примером в истории будет то, что флот будет охранять крепость из бухт Луизы и Тахэ и не подпустит японцев к ней!..

— И что же? — горячился В. — Все вышло наоборот: крепость должна была охранять флот... Впрочем, это, кажется, не первый пример в истории.

— А если бы не было здесь моряков, то Артур пал бы, быть может, несколько месяцев тому назад! — говорят моряки. — Как только японцы, бывало, займут какой-нибудь окоп или редут, кого посылали вышибать их оттуда? Не моряков ли? Недаром, однако, нас прозвали «вышибалами»!..

— Но не всех! — ядовито огрызается В. — Еще бы! Вы бы сидели в крепости, мы бы охраняли вас, а вы бы и не думали нам помогать!

Вскоре дебаты приняли мирный, деловой тон.

Выяснили ту помощь, которую оказали обороне Квантун-ский экипаж, десант, морская артиллерия, прожектора и пр. на сухопутье.

Досадуют на то, что у нас встречаются всюду не приводящие к цели полумеры. Например, с того момента, когда стало ясным, что эскадра наша не может быть исправлена и приведена в боевую готовность, не может ни предпринять прорыва во Владивосток, ни выдержать морского боя с блокирующими Артур небольшими морскими силами неприятеля, следовало бы снять с судов всю пригодную для борьбы с неприятелем артиллерию, усилить ею крепость, такой артиллерии было немало. Но у нас сняли лишь мелкокалиберные и несколько 6-дюймовых орудий, одних 6-дюймовых пушек осталось на судах десятки, и все они пошли ко дну с судами, не использованными для обороны. Это явный минус вместо имевшегося в руках плюса.

Матросы — народ лучше упитанный, физически сильнее, бодрее духом изнуренных осадой сухопутных войск, вызывались [590] для более решительных действий и уходили назад, когда требовалось терпеливое сидение в окопах под адским огнем неприятеля.

Допускали, конечно, что флот мог при другом начальнике — не погибни, например, адмирал Макаров — при более удачных морских операциях оказать большие услуги всему делу, мешать японцам привозить войска и припасы, топить их транспорты, разбивать блокирующие отряды, встречать суда с припасами, идущие в Артур и т. д. Многое зависело бы от разных предвидимых случайностей и умения пользоваться обстоятельствами.

И Высокую гору отдали бы раньше, если бы не было морских резервов, десанта, его отрядов, предводимых нередко инженер-механиками флота, даже один портовой чиновник, Булатов, тогда исполнявший должность адъютанта, ранен в окопах Высокой горы во время командования отрядом матросов. Перечисляется ряд храбрых моряков-офицеров.

Приводятся и обратные примеры, как некоторые лейтенанты, прибыв на позиции и осмотревшись, убедившись, что там опасно, заболевали, кто головой, кто животом, кто глазами... и уходили обратно, посылали вместо себя мичманов и инженер-механиков{353}.

Матросы и офицеры много помогли в работах по устройству, созиданию и достройке укреплений до осады и впоследствии.

Лишившись судов, наши моряки слились с гарнизоном и умирали наряду с сухопутными, рознь и ненависть между моряками и сухопутными в начале войны, не только поддерживаемая, но еще и разжигаемая некоторыми из старших начальников, исчезла — все объединились в одном желании не отдавать нашей крепости!

Потом разговоры коснулись наших инженеров.

Характерен тот факт, что из всех прежних артурских инженеров, строивших крепость, остались здесь лишь трое: Григоренко, Лилье и Родионов, все остальные выехали до осады из [591] Артура, предоставили поработать людям новым. И эти новые люди работали, а слава досталась им традиционно артурская — слава мирного времени.

Выяснилось, что недостаток в инженерном инструменте, в проволоке для заграждений, в проводах, даже лесном материале произошел частью не оттого, что всего этого не имелось до войны в крепости, а оттого, что всех этих материалов вывезли целыми вагонами из Артура в Ляоян, пока сообщение с крепостью не было отрезано. Следовательно, крепость Артур, помимо своей неготовности к войне, должна была оказать помощь общей нашей неготовности в Маньчжурии — снабжать северную армию, помимо крайне необходимых самой крепости съестных и других припасов житейского обихода, еще и инженерными материалами, в которых мы сами так нуждались впоследствии.

Куда ни повернись, все тот же Тришкин кафтан.

Тут же разъясняли мне, что недоразумения артиллерийских офицеров с инженерным ведомством по приему новых построек, на которое употреблено и старое железо, не заключают в себе злоупотребления, так как сараи на батареях всегда могли быть построены из старого железа без ущерба для дела (в счетах инженеров, идущих через контроль, будто железо это никогда не показывалось новым и цены ставились соответствующие качеству).

На мое недоумение, почему же в таком случае писались такие непонятные для постороннего приказы, мне объяснили, что в приказе сказано, что, если приемщик сомневается в чем-либо и находит материал несоответствующим, то он должен составить отдельный акт, по которому производится особое расследование при участии контроля.

Значит, с одной стороны, соблюдается строго бюрократическая форма делопроизводства, а, с другой, т. е. со стороны артиллерийского управления, в данном случае не догадались объяснить в приказе просто и ясно, что употребление старого железа, если оно оплачивается соответствующей ценой и пригодно в данном случае, нельзя считать злоупотреблением.

Далее уверяли, что требования генерала Стесселя о том, чтобы инженеры находились непременно на фортах, отнюдь не [592] приносили желаемых результатов, иногда, скорее, наоборот. Инженеры находились все время при своих работах (разве лишь за исключением одного-двух), где это требовалось. Например, капитан Р-в, числящийся на укреплении № 4 на левом фланге, на таком месте, которому японцы и не думали угрожать чем-либо, руководил работами на Камнеломном кряже, на правом фланге; и он должен был после известных приказов сидеть на своем месте без дела, приезжать урывками, как бы крадучись, на место своих работ.

Впрочем, приказы эти писались больше всего под влиянием рассуждений генерала Фока, которые мной уже были отмечены.

Сегодня канун Нового года. Не хочу дожидаться, встречать его. И так придет.

Только японцы могут встретить его с радостью.

11. В ожидании выезда
1/14 января 1905 г. В 7
часов утра — 3,8°, тихо, туман.
Сегодня вступил в свои права специально артурский календарь, изданный «Новым краем». Это небольшая табличка, указывающая дни и числа, с перечнем больших праздников (с оговоркой, что дни рождения и тезоименитства наследника цесаревича Российского престола нам пока неизвестны). Не будь его, мы могли бы окончательно потерять счет дням и неделям.

В морском госпитале побыл у Делакура; он довольно бодр, ожил духом.

Там затеялась интересная беседа.

Лейтенант, лишившийся ноги, кажется, во время первых морских боев (если не ошибаюсь, Бестужев-Рюмин), высказался, что крепость могла еще держаться, но недолго, после всех допущенных ошибок, начиная с Кинчжоу, что расстрелять все снаряды был резон и следовало, а вылазку большими силами считает невозможной: народ был слишком изнурен, а более свежие люди, нестроевые, денщики и др., не пошли бы охотно на вылазку и от них было бы мало толку, матросов же осталось [593] мало. Говорит, что все нужно было взорвать основательнее, что к этому нельзя приготовиться в час-два. Словом, сдачу крепости нужно было подготовить сознательно, чтобы, если бы она даже пала, не оставить неприятелю ценную добычу, чтобы не оставить ничего, кроме груды обломков, развалин{354}.

2/15 января
В 7 часов утра — 3°, облачно.
В Красном Кресте у подполковника Воеводского встретил поручика 25-го полка Спесивцева, его жена служила добровольной сестрой милосердия, и ей теперь предоставлено самой позаботиться о своем выезде.

В Гарнизонном собрании японцы открыли склад аптекарских товаров и перевязочных средств. Всего у них вдоволь, и они снабжают ими все наши госпитали.

3/16 января
В 7 часов утра — 3°, легкий туман.
Отряды японских артиллеристов прямо поражают своим ростом (выше среднего), крепким сложением и упитанностью. Это совсем не те пигмеи, о которых писали наши газеты — скорее богатыри. Они много крупнее пехоты и кавалерии.

Вывешены новые объявления: одно о том, чтобы жители соблюдали тишину и спокойствие и в случае надобности обращались в японские жандармские управления. Затем:

«ПРИКАЗ!
Народу воспрещается ходить по улицам города с 9 часов вечера до В часов утра, кроме японских войск. Гражданский комитет в Порт-Артуре»{355}.

«ОБЪЯВЛЕНИЕ

Вследствие плохого санитарного состояния города, вызванного обстоятельствами осадного времени, оздоровление города [594] является делом первой необходимости, а потому Гражданский комитет предлагает к немедленному и обязательному исполнению нижеследующие правила:

1. Жители должны наблюдать за чистотой своего двора и улицы перед домом.

2. Весь мусор ежедневно утром должен собираться в особо устроенные при каждом дворе ящики.

3. Нечистоты и мусор будут ежедневно убираемы особым обозом и вывозиться в указанное место для сжигания.

4. Строго воспрещается выбрасывать нечистоты и мусор в реки, площади и пруды.

5. Если кто-либо обнаружит трупы людей или животных, то обязан сообщить о месте нахождения трупов в ближайшее жандармское управление.

Гражданский комитет Императорской японской армии в Порт-Артуре».

«ОБЪЯВЛЕНИЕ

1. Кладбище для японцев назначается на свободной площади среди европейского кладбища за Казачьим плацем, под 4-м фортом.

2. Для европейцев отведены; а) кладбище под восточным склоном Ляотяшана, близ дер. Бейлиндза; б) старое кладбище за казачьим плацем, под 4-м фортом, около Чан-ча-тэн. Примечание. Трупы умерших от заразных болезней предавать погребению в северо-западной части кладбища за казачьим плацем около Чан-ча-тэн.

3. Для китайцев назначается старое кладбище Чан-ча-тэн, под восточным склоном 4-го форта.

Примечание:
трупы умерших от заразных болезней будут похоронены на кладбище Сан-ли-цзао, на старом кладбище для заразных больных.
Гражданский комитет Императорской японской армии в Порт-Артуре».

Из Нового города возвращались мы целой компанией. На Пушкинской улице мы встретили каких-то людей в неопределимых костюмах, верхом, впереди и сзади их ехали японские [595] офицеры и солдаты. Говорят, что это иностранные корреспонденты при японской армии. Они оставили на нас неважное впечатление (наверно, такое же и мы на них); физиономии какие-то приторно кислые, будто измочаленные, на некоторых что-то похожее на чванство.

Вернувшись домой, занимался целый час уничтожением писем, старых своих дневников, заметок и материалов, все порвал и сжег в плите. Все это делал потому, что казалось ясным, что вывезти отсюда придется лишь крайне необходимое, а все, без чего только можно обойтись в дороге, придется бросить на произвол судьбы, оставить японцам. Прошлое закончилось полным крахом прежних понятий, надежд, уверенности, потеряны все прежние верования, кроме веры в Бога.

Ко мне зашла группа бывших дружинников-санитаров, освобожденных от работы заступившими их места японскими санитарами; зашли справиться, не знаю ли я, когда же наконец нам будет предоставлена возможность выехать из опостылевшего нам теперь Артура.

Моим ответом они не могли удовлетвориться.

— Наши власти только и знают, как требовать от нас налоги, гражданский наш долг — повиновение иногда даже самым нелепым распоряжениям, они имеют право грозить нам наказаниями и расстрелом, могут заставлять нас работать на позициях, заставлять нас отдать нашу жизнь за отечество... но охранить нас, наше достояние, позаботиться о нас — это не их дело, в этом случае нет у нас ни отечества, ни властей Государевых!..

— Мало ли грозил нам генерал Стессель и судом, и поркой, и расстрелом! Сейчас же дружинники не только не награждены за оказанную храбрость, никто не сказал им даже «спасибо» (и солдаты-то не все получили свои заслуженные награды!), но мы даже брошены на произвол судьбы, на милость врага-победителя: существуй как знаешь, выбирайся отсюда как знаешь — издохни, погибай — ты уже не нужен Отечеству, не нужен для карьеры генерала Стесселя!..

Говорю им, что отечество тут не виновато и что оно должно быть для нас святым.

— Только при других условиях! Не только мы должны знать наше отечество, но и оно должно знать нас! [596]

Подъехал штабс-капитан Владимир Алексеевич Высоких (рука его еще не совсем поправилась и последствия контузии еще не совсем исчезли, он остался здесь заведовать выздоравливающими крепостными артиллеристами до отправки их в плен или на родину), он ездил на кладбище под «Белым Волком» и под Ляотешанем разыскивать могилу своего брата Николая Алексеевича. Он удручен тем, что могилы брата не нашел, хотя нашел могилы всех других артиллерийских офицеров. Некому было поставить крест с надписью!

Ездивший туда же уважаемый всеми Д-т очень огорчен, возмущен:

— Увидал я там, — говорит, — около 70 трупов защитников Артура, валяющихся непогребенными! Это убило меня совсем. Никто в России, в Петербурге, не увидит эти трупы несчастных наших героев, эти душу надрывающие картины, это нежелание отдать последний долг умершим за Отечество! — Там будут кричать «ура», махать платками и оказывать разные нежности приехавшим домой «героям», которые позаботились только о себе, у которых были только свои интересы, а не глупая какая-то готовность умереть за Отечество. Это дело наше, дело простачков!..

— Вчера при мне хоронили 42 человека, умерших от цинги в одном госпитале (чуть не ежедневная цифра). Это все те же беззаветные герои, опухшие на позициях от холода и голода, в то время как обильно упитанное наше начальство, с одной стороны, экономило припасами, желая растянуть эти припасы до марта, с другой стороны, экономило снарядами, с третьей — само подготовляло сдачу и сдало крепость нелепейшим образом. И все это в погоне за «славой». А вот удел тех, кто должен был заслужить им эту «славу» — бессмертие тем, кто сам боялся смерти!

Выезжавшие 29-го числа на 19-ю версту провожать уезжавших, передают, что при отъезде генерала Стесселя японский штаб высказал ему публично сожаление о том, что им не удалось познакомиться с генералом Кондратенко, — что их очень, очень интересовал этот генерал-Здорово кивнули! [597]

Вечером в Красном Кресте заспорили о положении генерала Смирнова как коменданта при подчинении его начальнику укрепленного района, рассуждали о том, мог он или не мог устранить генерала Стесселя, для того чтобы помешать несвоевременной сдаче крепости. Положение очень осложненное постепенным захватом всей власти генералом Стесселем и могло бы привести к плачевным для первого последствиям. Дебаты привели к тому, что устранить генерала Стесселя был бы смысл до падения Кинчжоуских позиций и прочих допущенных вначале ошибок, пожалуй, еще в самом начале осады, но перед самой сдачей, когда уже дела нельзя было поправить, было уже поздно устранять его. В крайнем случае, нужно было устранить его тотчас после смерти Кондратенко. Но тогда не было к тому достаточных причин. А когда Стессель послал парламентера, то уже было поздно. Крепость продержалась бы недолго, а тогда судили бы Смирнова. И едва ли кому бы удалось убедить мир, что Стессель не был никогда героем. Он так успел прогреметь по миру, и ему верили. Могла бы еще случиться междоусобица, т. к. у Стесселя нашлось много приверженцев. Кто-то заметил, что, устраняя Стесселя, нужно было устранить, и в первую голову, Фока{356}, манипуляциями которого подготовлена сдача.

Относительно «захвата власти» возникли споры, высказывались разные взгляды.

4/17 января
В 7 часов утра — 2,5°, тихо, ясно.
Ходил с женой на китайский базар в Китайском городе. [598]

Тотчас за театром Тифонтая, около кучи с мусором навалены артиллерийские снаряды, насчитал 38 штук 6-дюймовых или 120-мм; должно быть, кто-нибудь вез эти снаряды на позиции, когда узнал о сдаче, то взял и вывалил.

На базаре идет кипучая торговля съестными припасами.

Появление такого обилия съестных припасов объясняется двояко: во-первых, тем, что в китайских деревнях севернее крепости, находившихся вне сферы осады, осталось всего довольно, потому что японское интендантство снабжает свои войска так, чтобы не приходилось прибегать к реквизиции и, во-вторых, тем, что китайцы успели подвести припасы с Шандуня на джонках.

Ясно, что если бы эскадра адмирала Рожественского появилась в Желтом море до сдачи крепости и этим была бы снята блокада Артура с моря, то тотчас на Артур устремились бы с китайских берегов целые тучи джонок со всевозможными съестными припасами — ешь — не хочу!

Сегодня опять дебаты. Некоторые винят во всем нашем несчастье систему, создавшую такие порядки, выдвинувшую на ответственные должности таких лиц, которые не могли привести к другим результатам.

Другие, соглашаясь с этим положением в общем, не соглашаются с тем, чтобы свалить всю вину на систему, они считают каждое лицо ответственным в том, что возложено на его ответственности и что оно в силах исполнить хорошо или худо.

— Даже смешно — горячились В. и Д-а, — утверждать, что во всем виновата одна система: система эта создана людьми же!.. Если так, то ни один шулер не виноват в своей бесчестной игре, а виновато лишь отвлеченное понятие «шулерство» или карты! Но кто же мешает любому шулеру сыграть хотя бы только один раз честно!..

Им заметили, что этот пример чересчур резок и не всегда применим, что другой сыграет плохо и проиграет деньги людей, доверившихся ему, только потому, что он плохо играет, не умеет играть.

— Бросьте, пожалуйста, такие экивоки! — продолжал В., но уже с заметным озлоблением. — Почему эти «плохие игроки» умеют, хорошо умеют соблюсти все свои личные выгоды, прибегают [599] к удивительно тонким дипломатическим приемам и гоняются даже за славой хорошего и честного игрока, совершившего подвиг... тем, что продул состояние других!..

Ш. и З. рассказали, что ослики, приобретенные у китайцев, оказали нам много ценных услуг как на передовых позициях, так и на крепостных верках во время боев. Несмотря на то что у ослов прекрасный слух, они не особенно боялись свиста пуль и снарядов. На передовых позициях они были незаменимы по доставке вьюков с патронами по сильно обстреливаемым тропинкам на самые крутые скалистые вершины. Каждый осел знал свою часть и, приведенный раз-другой взад и вперед, ходил без проводника куда следовало; его отпускали навьюченного в тылу патронами и он шел себе к своей роте; там с него снимали груз и он возвращался веселой рысцой к месту нагрузки.

Офицеры и солдаты, которые имели дело с ослами, говорят, что это очень умные, очень хитрые животные и что обзы-вание глупого человека «ослом» является прямой обидой для этого животного...

А. В. рассказал еще интересное о генерале Фоке. Еще до Кинчжоуского боя генерал как-то в обществе офицеров высказался так:

— На войне всегда будет считаться храбрым не тот, кто подставляет свой лоб под пули, а тот, кто умеет подумать, кто соображает. Например, на Шипке считался храбрым один капитан Фок, только потому, что когда турки начнут пристреливаться, он лежит где-нибудь за скалою и высматривает, куда они стреляют. Определив в точности стрельбу, капитан Фок становился в том месте, где не было никакой опасности, во весь рост и наблюдал за боем, зная, что из-за одного человека турки не перенесут прицела пушек. Другие же говорили с удивлением: «Вот храбрый человек! Ничего он не боится, когда нам нельзя высунуть и головы из-за бруствера!» Они не соображали, что вокруг их рвутся турецкие снаряды, а вблизи капитана Фока ничего подобного..

— Но этот номер не прошел здесь, — продолжал рассказчик, — хотя Фок пытался повторить его не раз. Факт, однако, тот, что он в последнее время всегда успевал уехать с позиции до начала бомбардировок, он умеет наблюдать. Его рассказом [600] легко объяснить и то, почему он 13 мая «заблудился» в Тафа-шинских горах, не нашел дороги к Кинчжоуским позициям, когда не найти эту дорогу было невозможно вследствие канонады. Это простой фокус: на Кинчжоу рвались неприятельские снаряды, а генерал Фок не из числа тех, кто любит подставлять свой лоб... Вот и все.

— Тем не менее он, однако, донес генералу Стесселю, что был на позициях и видал, что невозможно дольше держаться!..

— Он достиг своего: ему поверили, его благодарили, наградили за храбрость и доблесть!

Д. говорил, что он встретил со своим отрядом убегавших тогда дальнинских жителей в горах, недалеко от самого Дальнего. Картина была подавляющая; в особенно жалком состоянии были женщины и дети. Вся дорога была забросана домашними вещами: подушками, одеждой, шкатулками, швейными машинами и пр. Когда они на рассвете увидали наших солдат, то обрадовались до слез, так как они ночью, из боязни встретить японцев, убегали от всякой тени других, таких же несчастных людей.

Коснувшись вопроса о расстреле японцами наших госпиталей, некоторые находили в этом больше вины в том, что наши госпитали были расположены очень бестолково, без обдуманного плана, в малозащищенных от обстрела местах и поблизости чего-нибудь такого, что нельзя запретить неприятелю обстреливать, например: поблизости мукомольной мельницы, казарм, артиллерийских парков, складов ружейных патронов, русско-китайского банка и разных торговель.

5/18 января
В 7 часов утра +1,6°, пасмурно, тихо. Вчера и сегодня в городе работают японские съемщики — топографы, чисто одеты, аккуратные.
Сегодня сообщают, что доктору Малову сказали известные ему китайцы, будто Ляоян взят обратно и наши войска продвинулись верст на 30 южнее Ляояна.

Нас утешают надеждой, что, быть может, удастся нанять джонку и выехать. Между тем не слыхать, чтобы кто-нибудь уже уехал из Голубиной бухты. Несколько джонок там наняты за большие деньги и взяты чуть не с боя, нет ветра и джонки [601] не могут уйти, оставшаяся на берегу публика, говорят, мерзнет там под открытым небом и нуждается во всем. Наши власти бросили о них всякое попечение, а японские — рады, что их не тревожат.

Если японцы, вступив в город, и упразднили этим наши городское и гражданское управление, однако ничто не мешало тем отдельным представителям наших властей, которые все еще налицо, оказать побольше забот о русских подданных, направляя их, разъясняя им все необходимое, оказывая ту или иную поддержку. Нет — каждый заботится лишь о себе. Говорят, что они очень озабочены показать себя в высшей степени корректными по отношению властей японских{357}...

И сегодня сыро, холодно; всего 3° тепла.

Сообщают, будто со слов японцев, что общие потери японцев, начиная с Кинчжоу до сдачи, до 150 тысяч человек окончательно выбывших из строя.

Вечером снова дебаты, и на ту же, наболевшую тему — о причинах японской победы и поражений, постигших нас. Приведу из них лишь более рельефные места, не называя даже инициалов говоривших, так как такие рассуждения со стороны офицеров считаются недисциплинарными.

— Всегда у нас преобладала слабость к выправке, к паради-ровке, будто это нужно и на войне!.. На эту муштру тратится все время и все внимание, все силы как офицеров, так и войск, а самый смысл военного дела совершенно заброшен. Японцы, наоборот, маршируют очень плохо, очень неприглядно, зато они умеют наступать, присасываться к каждой местности, использовать всю выгоду своего положения и слабые стороны противника.

— Мы должны иметь гражданское мужество сознаться, что победил нас не «слепой случай» и не «ряд несчастных для нас случайностей», а то, что мы не знали своего дела так, как неприятель. Это все равно как на экзаменах, например в военном училище, в гимназии, в реальном, воспитанники заведений смотрят свысока на экстернов, приготовившихся к экзамену, [602] «где-то на стороне»; а те сдают экзамен лучше; воспитанники проваливаются. Побеждает тот, кто лучше приготовился. Так и мы провалились, провалились со срамом, наши «традиции» не выиграли ни одной битвы!..

— Учись, не ленись! — говорит нам этот урок. Неужто мы ослепли, оглохли, ничего не понимаем!..

Затем дебаты перешли на разные частные случаи, всех не перечтешь.

— Высокую гору японцы не тревожили целых два месяца. Разве за это время нельзя было обеспечить себя от адских бомбардировок, вырыть туннели, что ли? Разве не знали, как вспахиваются неприятельскими снарядами вершины правого фланга? Предаваться мечтам, что японцы сюда уже не полезут — это снова хапать — авось! Герои героями, а ум и предусмотрительность тоже нужны!..

Говорят, что там кто-то строил блиндажи по-своему, не слушая никого, а когда начался разгром его построек, то у него заболел глаз... и он ушел с позиции.

6/19 января
В 7 часов утра +2°, туман, сыро.
Сегодня уезжают портовые мастеровые и рабочие на 19-ю версту, и оттуда в Дальний. Эвакуацией их заведует капитан 2 ранга Альерихович. А наша судьба остается пока неизвестной, некому хлопотать об эвакуации мирных жителей.

Кстати, о портовых рабочих, привезенных в начале войны из Петербурга.

Лица, стоявшие близко к делу, уверяют, что из всех привезенных наскоро людей только пара мастеровых Балтийского завода, привезенная корабельным инженером Кутейниковым, оказалась на высоте своей задачи. Остальные партии составляли сброд довольно сомнительного свойства, даже в качестве дружинников, в работах на позициях они далеко уступали дружинникам из мирных жителей, последние работали, сознавая необходимость этих работ, а первые заявляли всевозможные претензии — например: «Савьте нас в окопы, и мы будем стрелять по неприятелю!.. Сперва накормите нас, тогда будем и работать!..»

Они же хвастали, что они нанимались в Петербурге или Кронштадте при содействии рубля... При этом даже молотобойцы [603] попали в разряд слесарей, а плохие плотники попали в разряд лучших столяров и т. д., получили такие хорошие оклады, о которых раньше и не мечтали.

Говорят, что если кто исправлял наши суда и работал вообще серьезно, то только одни «балтийцы» и те действительно мастеровые, которые были в Артуре еще до войны{358}.

Говорят, что всех мирных жителей и рабочих было здесь до 6 тысяч; уверяют, что даже больше. Мирных жителей, не принадлежащих ни к порту, ни к железной дороге, ни к морскому пароходству, записалось в гражданском управлении желающими выехать из Артура всего 1842 человека: 1181 мужчина, 374 женщины и 287 детей.

По собранным мною официальным сведениям за время осады в район города (за исключением района порта, района военного ведомства и позиций) из числа мирных жителей (вообще невоенных) убиты: 12 мужчин, 6 женщин и 1 ребенок из русских подданных и 1 взрослый иностранец; китайцев убито 34 мужчины и 4 женщины. Число раненых не удалось выяснить.

Убыль мирных жителей от неприятельского огня небольшая потому, что во время бомбардировок каждый прятался от грозящей опасности как и куда мог, и потому, что неприятель не сосредоточивал по городу такого артиллерийского огня, как по позициям, притом большое пространство, по которому разбросан город, не давало неприятелю возможности держать его под постоянным огнем{359}, как он иногда к тому и стремился. [604]

Вечером опять дебаты в Красном Кресте. Отмечаю лишь более выдающиеся мнения и факты.

— Не одни укрепления, как хорошо бы они не были устроены, обусловливают устойчивость крепости, но, главным образом, количество жизненных припасов — продовольствия и боевого материала. В Артуре оказалось меньше того и другого даже против того количества, которое было исчислено старым способом на случай войны.

— Из солдатской ноши в походе летом всегда бросали при разных обстоятельствах сухари и шинели... Дайте солдату хорошее одеяло — он будет на ночлеге сух и согрет, следовательно — здоров. Снабдите крепость сушеной зеленью, луком и чесноком в обильном количестве — и не будет цинги.

— Пушек было у нас достаточно, но снарядов к ним мало. Кроме того, японцы подавляли нас скорострельностью своей артиллерий, например, 42-линейные пушки{360} у нас отличны своей меткостью и дальнобойностью, но установка их плохая и они не скорострельны, японцы давали по нам 5 выстрелов, пока мы им отвечали всего раз.

Далее рассказывали, что иногда одна часть сваливала свою вину на другую, так, на левом фланге все валили на 28-й полк, а между тем генерал Кондратенко был доволен участвовавшими в бою частями и, например, за сентябрьские штурмы у Высокой горы наградил зауряд-прапорщика 1-й роты 28-го полка Чверкалова Георгиевским крестом 3-й степени.

О моряках генерал Кондратенко отозвался на параде 21-го октября так:

— Я все с большим и большим уважением отношусь к морякам — молодцами дерутся!

От плохого питания появились в войсках разные заболевания с самого начала тесной осады, например, куриная слепота, лишавшая солдата возможности исполнять сторожевую, наблюдательную службу, эта болезнь вызывала массу недоразумений и могла стать даже роковой для крепости. [605]

Г. рассказал нам, что подпоручик 28-го полка Крайко уцелел на форту II, в то время как там убило генерала Кондратенко и других, лишь благодаря случайности, он был в том же каземате, сидел на кровати, но в роковой момент потянулся к столу, чтобы взять конфеты, в это время большой осколок перешиб ему ногу, оставшуюся у кровати. Не потянись он сам к столу, был бы убит этим осколком. Вначале он не почувствовал ничего, кроме удара, и добрался на своей перебитой ноге до Куропаткинского люнета, только там появились сильные боли и он не мог уже сам уйти. От форта II до Куропаткинского люнета никак не меньше шагов двухсот.

Один из моряков уверял, что минные аппараты на больших крейсерах и броненосцах никогда не могут принести пользы, а служат вечной угрозой, вечной опасностью для самого судна.

Попади неприятельский снаряд в заряженный минный аппарат, и судно погибнет от собственной мины!..

— У нас нет военных советов, — горячился штабс-капитан В. — в которых участвовали бы строевые подпоручики, имея право голоса. Пусть их мысли будут иногда шальные, но они могут дать весьма ценную новую идею!

Кто-то высказал любопытство, сколько плавучих мин японцы спустили на артурском рейде за время войны? Число их должно быть огромное, так как их официальные известия о спущенных ими здесь минах начинаются с 26 февраля (10 марта). Теперь, дескать, им придется самим расхлебывать эту кашу.

7/20 января
В 7 часов утра — 2°, тихо, ясно.
Сегодня снова удручающий слух, будто вся Россия мобилизуется ввиду возможности войны с Англией.

Вчера японский майор в гостях у Г. высказался, что не следует стремиться уехать на джонках, это и трудно, и опасно — могут нарваться на мины и погибнуть на скалах или на мели; будто были уже случаи, притом джонки не отопливаются, холод берет свое, и что джонки могут идти только при попутном ветре. Он советует обождать — дорога устроится, и тогда все могут уехать через Дальний на пароходах.

В 12 часов 8 минут термометр показывает на солнце +14,5°. [606]

После обеда заехал В. А. В., чтобы взять меня с собой; он получил от егермейстера Балашова четыре номера «Нового времени»: от 13, 15,19 и 28 октября.

Прочитали мы эти газеты, что называется, в один присест.

Нас возмутило описание (в «Новом времени» от 28 октября) подвигов генерала Никитина, о которых мы и «сном-духом» ничего не ведаем.

Не безынтересен интимный разговор с почтенным И. П. Б.

Он винит генерала Смирнова в том, что он не арестовал генерала Стесселя в самом начале осады:

— Ты-де человек неграмотный, ничего в этом деле не понимаешь — чтобы ты мне не мешал!

— Не Георгиев им следовало давать, а Станиславов последних снять с них — вот что нужно было!..

Относительно В. высказался, что он не берется утверждать, что это человек честный, несомненно то, что он умен, хитер и способен работать. Но чтобы он что-нибудь сделал для общей пользы, для артурцев, он сильно сомневается.

— А он мог бы многое сделать, он выдающийся из среды наших чинов, если бы не страдал так распространенным недугом стяжания на счет службы, положения...

8/21 января
В 7 часов утра — 2°, тихо, ясно.
Хотя я лег в час ночи, но проснулся в шестом часу и не мог более уснуть: головные боли, состояние подавленное, какая-то тяжесть во всем теле.

Когда я отправился в Новый город, около Телеграфного моста стояло много китайских подвод — арб, запряженных мулами, ослами, лошадьми, смешанными парами и тройками, это немного радовало: есть кого нанимать, когда представится возможность выехать.

В Новом городе нашел вывешенным японское объявление:

«Сверх допускавшегося до сих пор выезда мирных жителей города Порт-Артур исключительно из Голубиной бухты, с сегодняшнего числа кроме того еще разрешается выехать через город Дальний. [607]
Желающие выбрать этот путь должны заявить об этом в жандармское управление Старого или Нового городов (бывшие полицейские участки).

После осмотра багажа уезжающих жителей они могут отправиться на станцию Чинлиндзе, на 19-й версте, откуда они будут отвезены в город Дальний по железной дороге.

Из Дальнего будут ходить пароходы в порт Чифу.

(Печать). Административный комитет Императорской японской армии».

(Приписка красными чернилами)

«Отправляющимся по этому пути не следует платить за перевозку до Чифу».

(Приписка черными чернилами:)

«7/1. 1905. Примечание. На днях будет особенно много пароходов».

В. рассказывал, что генерал Стессель подарил генералу Ноги свою верховую лошадь — сивого жеребца, взятого реквизицией из цирка Боровского в начале войны — лучшую лошадь этого цирка. Генерал Ноги заметил, что лошадь эта как казенная принадлежит к военной добыче... но поблагодарил нашего генерала за подарок.

Сообщают, что уехавшие на Голубиную бухту, в том числе и подполковник Вершинин, находятся все еще там; кто на джонках (попутного ветра еще не было), а кто на берегу, под открытым небом, за неимением пока достаточного числа джонок. Терпят они там от холода и голода. Для того чтобы съездить в город по провизией, нужен новый пропуск, японцы большие формалисты и педанты. Быть может, впрочем, они показывают себя такими только по отношению к нам, побежденным.

Среди ожидающих там отъезда бедняков будто были уже случаи смерти от холода; а из-за владения джонками были крупные скандалы.

После обеда отправился в жандармское управление заявить об отъезде, оказалось, что на сегодня опоздал — занятия окончены. [608]

Переводчик уверял меня, что завтра успею уехать, если даже выйду в 10 часов, в Дальний ходят 3 поезда, а когда там наберется партия, то отправят нас на пароходе в Чифу.

Вечером удалось нанять китайскую арбу под багаж за 15 рублей золотом. Серебра и бумажных денег китайцы сейчас не признают.

В. А. обещал послать солдата-санитара с двуколкой, чтобы жене не пришлось идти пешком. Послать экипаж опасно — японцы могут отобрать, несмотря на данный обратный пропуск.

Весь вечер укладывались. Всю мебель, всю обстановку, все приобретенное за трудовые гроши приходится бросить на произвол судьбы. Японцы не принимают ничего на сбережение.

12. Отъезд
9/22 января
В 7 часов утра +2°, на море туман, ветерок с юга, сыро.
Сегодня воскресенье.

Встали рано, в последний раз попили чаю в Артуре, дело стало за японским жандармом, который должен осмотреть наш багаж.

Наконец явился и он. За полученную от нас канарейку с клеткой и небольшую «благодарность» он не заставил перерыть уложенный багаж, а сам помог завязать тюки и налепил на них ярлыки досмотра. Затем я получил в жандармском управлении пропуск на всю семью, на багаж и обратный пропуск на солдата-санитара с двуколкой.

В 9 часов 45 минут мы отправились в дорогу, на горе за Сводным госпиталем посмотрели еще раз на залитый солнцем чудного утра Артур, — на Артур во власти неприятеля, — на Артур, в котором пережито столько ужасного и который покидаем сейчас с болью в сердце, но и с радостью, что наконец вырываемся из рук приторно-любезных победителей.

За нами остается Артур — мрачное прошлое, а впереди неизвестное... Надеемся, что более светлое. [609]

У ворот центральной ограды японский пост, требующий предъявления пропуска — и с Богом...

Проезжаем арсенал, миновали Казачий плац, Курганную батарею, вправо осталось укрепление № 3, вдали форт III и прочие бывшие наши укрепления, влево остается Кумыр-нинский редут; далее форт IV, Зубчатая, Обелисковая батареи, Панлуньшань. Всюду видны японские окопы, ходы сообщения.

Выезжая из крепости, мы встретили кавалькаду: впереди и сзади японские офицеры и солдаты, среди них иностранные офицеры, в числе коих германские мундиры{361}; иностранцы любезно раскланялись с нами, обменялись несколькими фразами.

Когда мы проехали деревню Шуй-шиин, в которой было что-то вроде базара, и, миновав массу встречных китайцев и японцев с разным обозом, направляющимся в Артур, выехали в поле, то почувствовали некоторое облегчение, будто мы вырвались из могилы, вернулись в жизнь. День великолепный, стало очень тепло, а так как мы шли пешком, то даже жарко.

Вот когда начинаем оживать!

Вдоль всей дороги, по водомоинам и углубленным канавам были устроены японские ходы сообщения, по которым они придвигались к Водопроводному редуту, а потом к Артуру, далее их первые окопы, затем батареи.

Вся местность вспахана нашими снарядами, много валяется и неразорвавшихся.

За Шуй-шиином, на горе, большая ограда с памятником павшему под Артуром генералу, дальше, около дороги, еще памятники. Встречные японцы объясняют нам, что это большие капитаны.

Проходим западную часть Волчьих гор — и мы в долине, в которой японцы сосредоточивали свои резервы и где войска отдыхали после неудачных штурмов, там видны склады запасов, парки и проч. [610]

Нашим войскам негде было иметь такую передышку, они были на позициях бессменно{362}.

Над одной из китайских деревушек влево от дороги развеваются огромные флаги — должно быть квартира японского штаба.

Нас встретил японский фотограф-корреспондент какой-то газеты, очень вежливо попросил разрешения снять уезжающих артурцев и поблагодарил, щелкнув аппаратом.

К 3 часам дня прибыли на ст. Чанлиндза — к баракам из циновок. Кругом станции целые горы разных японских боевых и прочих припасов; все у них упаковано и сложено аккуратно.

Оказывается, что сегодня поезда в Дальний для нас не будет; он будет лишь завтра утром. Барак набит артурцами, негде ни присесть, ни прилечь, на улице нагроможден багаж. Наконец при любезности друзей и мы устроились кое-как. Решено, что ночью необходимо посменно дежурить около багажа и посменно спать{363}.

Нам сообщали, что сегодня японцы отправили на север артиллерию и кавалерию. Будто «там» был бой... [611]

Мое дежурство было от 12 до 2 часов ночи. Ночь довольно теплая, лунная, легкий ветерок будто с юго-востока, порою совсем тихо. Затем начало заволакивать и наступили матовые сумерки. Где-то в горах закричала какая-то ночная птица: ду-ду-ду-ду... В китайских деревнях залаяли собаки, а птица все не унимается{364}.

В бараке заплакали ребята; им, бедняжкам, холодно.

С 5 часов 20 минут утра подул северный ветер и стало очень холодно.

В 8 часов утра подали поезд, состоящий из открытых товарных платформ; на них мы уложили свой багаж и расселись сами, как могли. Холод пронизывал нашу довольно легкую одежду, руки коченели. За этот день позябли мы так, как едва ли когда в жизни.

В 9 часов поезд тронулся и шел довольно медленно, на станции Инчендзи нас держали довольно долго.

Всюду видны двигающиеся пешком на север японские войска, артиллерия, вьюки войсковые, обозы. Значит, в Артуре останется их горсть.

Наконец, положительно окоченевших от холода, нас привезли в Дальний, пропустили сквозь карантин и препроводили под конвоем к зданию недостроенных русских училищ.

Навстречу нам шли с пристани только что привезенные из Японии свежие отряды пехоты. Солдаты ухмылялись во все лицо, любуясь нашими съежившимися от холода фигурами.

— Бедное пушечное мясо! — думалось нам. — Рано вам ухмыляться, вы еще не знаете, что будет там, дальше...

Жили мы в Дальнем 11 дней, японцы все отговаривались неимением свободных пароходов, жили в холодном помещении, валялись на полу, на грязных циновках, угорали от угольного чада, заболевали, некоторые даже умерли там. Погода стояла холодная, по утрам доходило до 14° ниже нуля; выпал большой снег.

Тут японцы дали нам почувствовать, почувствовать в полной мере, что они победители, а мы побежденные... И убедили [612] нас в том, что лоск внешней культуры иногда еле прикрывает азиата — дикаря, ненавидящего белолицых. Понатешились они над нашей беспомощностью, хотя старались увертываться от заслуженных упреков. Приезжали полюбоваться и члены парламента, и принц Канин-младший, ездивший в Артур и к северной японской армии. Любовались и злорадствовали.

Здесь мы узнали, что и генералы Фок{365} и Никитин ушли в плен и что генерал Горбатовский и полковник Третьяков поехали в Россию. Признаться, как то, так и другое удивило нас немало.

Несмотря на то что в Дальнинской гавани было и приходило много пароходов, японцы все уверяли нас, что нет свободного парохода — выгружают. Кроме торговых судов виднелись в гавани и военные суда — канонерки или крейсера 2-го [613] или 3-го класса и миноносцы. Провиантом, фуражом и боевыми припасами завалены все склады и вся площадь вблизи гавани. По всему видно, что японцы запаслись всем необходимым основательно, всюду виден строгий порядок — система.

18/31 января
вечером большинству скопившихся за это время на этапе артурцам выдали билеты-записки на пароходы: семейным на «Синькоу-мару», бессемейным на «Сейтоку-мару».
19 января
(1 февраля) к вечеру, после долгой волокиты на холоду, при пронизывающем ветре, мы попали на ожидавшие транспорты, на которых только что прибыла из Японии кавалерия. Не все еще успели убрать. Люки были открыты, для того чтобы в трюме было светло, холодный ветер гулял по неотапливаемому трюму вовсю. Но мы знали, что нашим страданиям вскоре настанет конец, и это придавало нам силы перенести то, что в другое время, казалось, было бы выше всяких сил.
Вечером транспорт вышел на рейд, а утром 20 января (2 февраля) мы двинулись в путь. Транспорт был, как говорили наши спутники-шкипера, «старая таратайка», которого японцам не жалко, если и наскочим на плавучую мину...

В тот же день вечером мы благополучно прибыли в гавань Чифу; но нас спустили на берег лишь на другой день к обеду.

С тех пор мы опять почувствовали, что мы люди, что мы свободны...

В Чифу нам бросились в глаза расклеенные на всех углах японские лубочные картины на темы осады и продолжавшейся на севере войны и такие же лубочные карикатуры для убеждения китайцев в бессилии и коварстве России...

Но должен заметить, что Чифу и его далекие окрестности жили и воспряли в течение последних лет лишь за счет русского Артура — и если где не скоро забудут русскую щедрость, если где особенно хорошо оценят разницу между русскими и японцами в Артуре, так это в Чифу.

29 января (11 февраля)
мы отправились на немецком пароходе «Gouverneur Jaeschke» в Шанхай.
На другой день утром наш пароход зашел в порт Цзинтау (германская колония) и простоял там до вечера. Тем временем мы успели побыть на нашем броненосце «Цесаревич» и миноносцах, [614] разоружившихся здесь, побеседовали с офицерами-героями, которые не виноваты в том, что артурская эскадра вернулась обратно и «Цесаревичу» пришлось искать спасения от японских миноносцев в нейтральном порту.

Осмотрели и немецкий «Порт-Артур» — Цзинтау с его красивыми постройками.
Аватара пользователя
Ivan65
 
Сообщения: 575
Зарегистрирован: 13 окт 2008, 15:43

Re: Страдные дни Порт-Артура

Сообщение Ivan65 14 янв 2020, 16:46

1/14 февраля
мы прибыли в международный порт — торговую столицу всего Крайнего Востока — Шанхай, где нам пришлось оставаться довольно долго.
12/25 марта
мы отправились на германском пароходе «Prinz-regent Luitpold» в дальнейший путь через Китайское море, Индийский океан и Суэцкий канал в Европу — на нашу исстрадавшуюся, казалось, вместе с нами Родину.
Но мы нашли ее почти такою же инертною к делам Дальнего Востока, какою мы ее оставили в 1902 году. Она жила своими старыми и новыми внутренними интересами.

Но она волновалась, томилась, ждала новой зари... [615]

Дальше
Приложение
Обвинительный акт
по делу о бывшем начальнике Квантунского укрепленного района, ныне уволенном от службы генерал-лейтенанте Анатолии Михайловиче Стесселе, бывшем коменданте крепости Порт-Артур Генерального штаба генерал-лейтенанте Константине Николаевиче Смирнове, бывшем начальнике 4-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии генерал-лейтенанте Александре Викторовиче Фоке и бывшем начальнике штаба Квантунского укрепленного района генерального штаба полковнике (ныне генерал-майор) Рейсе, преданных Верховному военно-уголовному суду по высочайшему повелению, на основании 1277/1 и 1277/10 ст. ст. Св. В. П. 1869 г. XXIV кн., изд. 3 (приказ по воен. вед. 1906 г. № 285).

I. Оборона Кинчжоуской позиции

22 апреля 1904 года японские войска под прикрытием своей эскадры начали высаживаться на Квантуне у города Бицзыво, севернее бухты Кинчан.

На отряд в составе 4-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии с ее артиллерией и 5-го Восточно-Сибирского стрелкового полка под командой начальника 4-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии генерал-лейтенанта Фока возложена была задача задерживать неприятеля возможно дольше и далее от крепости Порт-Артур. [618]

Для достижения этой цели ввиду высадки осадной японской армии к северу от перешейка Кинчжоу особо важное значение приобрел последний, представлявший собой очень сильную от природы позицию, протяжением по фронту всего около 1 1/2 верст, которая запирала единственный путь на Квантуй с севера. Важность этой позиции понималась еще и до войны, с началом же военных действий на Кинчжоу было обращено особое внимание, и она была усилена укреплениями, вооруженными орудиями крупного калибра. Относительно характера обороны ее комендантом крепости Порт-Артур, впоследствии начальником Квантунской) укрепленного района генерал-лейтенантом Стесселем дан был генерал-лейтенанту Фоку ряд указаний: так, 15 февраля 1904 года в резолюции своей на постановления комиссии, осматривавшей позицию при Кинчжоу, генерал Стессель писал: «Я считаю, оборона кинчжоуской позиции, как бы она ни была атакована, должна быть до последней возможности, т. е. до штыковых свалок, и только при натиске, который заставит ее очистить гарнизон, ис-портя все, может оставить и, отходя с позиции на позицию, отступить к крепости. Полки 13-й и 14-й, составляя полевой резерв, прежде всего должны отбивать высадки, затем помогать кинчжоуской позиции и только при полной невозможности справиться с противником вместе с гарнизоном отходят к крепости. Позиция имеет чрезвычайную важность, и удержание ее до подхода в тыл противнику, атакующему ее с фронта, отрядов из Маньчжурской армии, для этого высланных, необходимо».

Когда затем выяснилось уже, что японцы высадились севернее Кинчжоу, генерал Стессель, телеграммой на имя генерала Фока от 6 мая 1904 года за № 3920, указывал: «Так как в тылу высадки нет и не видно приготовления, то атаки Кинчжоуской позиции можно ожидать только с севера, вернее с востока, так как они уже близко подошли, в этом случае, если нет высадки в тылу, то на самую упорную оборону позиции должно быть обращено все внимание, резервы должны быть усилены, одного полка там мало, пока Кинчжоу наш, Артур безопасен, батальон из Ичензы возьмите, я буду охранять ее отсюда».

2 мая днем выяснилось движение японцев в двух направлениях: около двух батальонов на Саншилипу и 5–6 батальонов по Бицзывоской дороге на Игядянь. Генерал-лейтенант Стессель предложил по телефону генерал-лейтенанту Фоку произвести, если это признается им нужным, усиленную рекогносцировку к [619] северу от Кинчжоу. К вечеру этого дня части дивизии заняли следующее положение: 14-й полк у дер. Тунсализан; два батальона 13-го полка с двумя батареями по диспозиции должны были дойти до ст. Кинчжоу, но по приказанию генерал-майора Надеина остановились на ночлег на ст. Тафашин; 16-й полк оставался в г. Дальнем; две роты 5-го полка стояли у с. Чафантань, две другие роты того же полка близ дер. Шисалитеза, составляя авангарды дивизии; впереди авангардов находились конные охотники 5-го и 16-го полков.

В первом часу ночи на 3 мая генерал-лейтенант Фок приказал: 1-му батальону 14-го полка с 6-ю орудиями 3-й батареи перейти с рассветом к дер. Шисалитеза. Около 7 часов 3 мая на ст. Кинчжоу прибыли из Артура два батальона 15-го полка.

Диспозиции на 3 мая отдано не было, а утром в развитие диспозиции от 2 мая через начальника штаба дивизии отданы были приказания: двум батальонам 13-го полка с батареями перейти со ст. Тафашин к ст. Кинчжоу, батальонам 15-го полка со ст. Кинчжоу идти по Бицзывоской дороге по железнодорожному мосту. Общая картина расположения наших сил к началу боя следующая: у дер. Шисалитезы — авангард (левый) под начальством генерал-майора Надеина, в составе двух рот и конно-охотничьей команды 5-го полка, 3-й батареи и 4-х поршневых орудий Квантунской крепостной артиллерии, запряженных быками; резерв отряда составлял 1 батальон 16-го полка; у дер. Чафантань — авангард (правый) под начальством подполковника князя Ма-чабели, в составе трех рот и одной охотничьей команды 5-го полка; резерв его составлял 1 батальон. Промежуток между авангардами (около 4 верст) был закрыт 3-м батальоном 5-го полка. Остальные части дивизии с двумя батареями стали за серединой расположения у отрогов горы Самсон. Один батальон 5-го полка оставался на Кинчжоуской позиции и выдвинул от себя заслон (1 рота, 2 пешие охотничьи команды, два орудия 57-мм) для воспрепятствования обхода неприятелем нашего отряда между берегом и горой Самсон.

Японцы начали наступать с утра в значительных силах и столкнулись с нашими авангардами. Против левого нашего авангарда (генерал-майор Надеин) противник действовал пассивно, ограничившись сильным артиллерийским огнем, которым 3-я батарея (подполковник Романовский) была уничтожена. Против правого нашего авангарда (подполковник князь Мачабели) неприятель [620] действовал активно, обрушившись 14-ю ротами на две наших роты и охотничью команду, бывшие в боевой линии.

После стойкого сопротивления эти роты, не будучи поддержаны, стали отходить. В 2 часа дня генерал-майор Надеин получил от генерал-лейтенанта Фока приказание отступать на Кинч-жоускую позицию. Роты отходили под сильным натиском противника, поддерживаемые артиллерий. Отступлением правого фланга руководил лично генерал-лейтенант Фок. Резерв введен в дело не был. Неприятель занял все окружающие город Кинч-жоу горы. Бухта Керр была очищена нами накануне. Наше сторожевое охранение пришлось поставить уже в 4–5 верстах от позиции.

4 мая утром по приказанию генерал-лейтенанта Фока полки отошли за кинчжоускую позицию, на которой остался только 5-й полк.

6 и 7 мая обнаружены окопные работы японцев на отрогах Самсона. 7-го же числа противник начал атаки города Кинчжоу, их было три, все отбиты гарнизоном. К 10 мая наша сторожевая цепь отошла на высоту города.

Решительные действия японцев против Кинчжоуской позиции начались 12 мая. В этот день в 5 часов утра неприятель открыл внезапно сильный артиллерийский огонь по Кинчжоу и по позиции, под прикрытием которого его пехота пыталась было штурмовать город с северной стороны, но была отбита со значительными потерями. Около 11 часов утра огонь неприятеля прекратился. По-видимому, это была сильная артиллерийская рекогносцировка нашей позиции. С 4 часов дня в Кинчжоуский залив стали входить японские канонерки и миноносцы, а к вечеру со стороны бухты Керр стали появляться колонны неприятеля, но останавливались вне наших выстрелов. Ночью атаки на город возобновились, и к вечеру 13 мая он был взят японцами. В 5 часу утра японцы со всех батарей открыли сильнейший огонь по позиции. Несмотря на энергичный ответный огонь наших батарей, сразу стало заметно превосходство противника в числе орудий и скорострельности их. Вследствие этого уже в 9 часов утра 13 мая наши батареи, достреляв свои последние снаряды, постепенно замолкали и отходили на ст. Тафашин. Последней замолкла около 11 часов утра батарея № 5. С этого момента позиция стала защищаться только стрелковым огнем, имея сравнительно слабую поддержку с батареи на Тафашинских высотах [621] до 3 часов дня и с батарей полевой артиллерии, расположенных в 2–2 1/2 верстах сзади позиции.

Одновременно с началом артиллерийского боя противник двинул свои пехотные колонны на наши фланги. Около 3 часов дня неприятельский огонь внезапно сильно ослабел; только канонерки его продолжали стрелять; и эта относительная тишина, наступившая на поле сражения, дала повод старшему из находившихся на нем начальников генерал-майору Надеину донести, что атаки неприятеля отбиты и орудия его принуждены огнем наших батарей к молчанию. В это время общее положение было такое: на левом фланге противник находился от наших окопов в 400 шагах; в центре на расстояния 500–700 шагов, а против правого фланга в 800–1200 шагов. Бой скоро возобновился, и под прикрытием своих цепей неприятель стал передвигать свои войска с правого фланга на левый. Заметив это, генерал-майор Надеин приказал двум батальонам выдвинуться из общего резерва и занять пустые окопы левого фланга. Но это не было исполнено, так как батальоны эти были встречены направлявшимся на позицию генерал-лейтенантом Фоком и возвращены им обратно. В 4 часа дня противник возобновил артиллерийский огонь, сосредоточив его теперь только по окопам и укреплениям, а из-за горы Самсон появились новые значительные части пехоты. Вследствие просьбы командира 5-го полка, занимавшего позицию, генерал-лейтенант Фок около 6 часов вечера прислал на позицию две роты 14-го полка, которые введены были в боевую линию, так как сосредоточенный огонь неприятеля по окопам левого фланга настолько их разрушил, что держаться в них было уже нельзя: люди отошли из них.

Заметив отступление наших частей на левом фланге и появление у батареи № 12 и дальше в тылу японцев, обходивших наш левый фланг по воде, полковник Третьяков приказал ротам 14-го полка рассыпать цепь и двинуться навстречу японцам; попытка же его путем личного воздействия на солдат остановить отступающих не удалась. Отступление стало общим, так как получено было приказание генерал-лейтенанта Фока отступать, переданное войскам помимо полковника Третьякова. Отступавшие роты были остановлены и устроены только на возвышенностях сзади позиции. Находившийся здесь батальон 14-го полка составил резерв цепи. Увезти позиционные орудия не успели и, по возможности их испортив, оставили на позиции. [622]

Не принимавшие участия в бою полки 4-й дивизии находились сзади позиции, верстах в 2 1/2–3 на линии ст. Тафашин — дер. Маедзы.

Одновременно с очищением нами позиции японцы открыли сильный огонь по всему тылу позиции и по ст. Тафашин, вследствие чего войска наши понесли наиболее сильные потери именно при отступлении.

Отступление прикрывалось батальонами 15-го полка, занявшими Тафашинские высоты, затем их сменил 13-й полк, который держался на Тафашинских высотах до 8 часов утра следующего дня и отступил с них беспрепятственно, так как японцы не преследовали.

Утром 16 мая все части дивизии, перевалив через Шининзинский хребет, заняли Волчьи горы; 5-й полк проследовал далее и стал под самой крепостью.

15 мая японцы заняли г. Дальний, оставленный нами в ночь после боя на 14 число.

Спрошенный при следствии по поводу всех этих обстоятельств в качестве обвиняемого бывший начальник 4-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии, генерал-лейтенант Фок, не признавая себя виновным в том, что в то время как бой под Кин-чжоу начался 13 мая в 5 часов утра, он, генерал-лейтенант Фок, прибыл на позицию лишь в 2 часа дня; что, несмотря на заранее данные генерал-адъютантом Стесселем инструкции упорно удерживать Кинчжоускую позицию, он не исполнил приказания и не принял соответственных мер к отстаиванию позиции; не поддержал 5-й Восточно-Сибирский стрелковый полк, оборонявший позицию, имевшимися у него под рукой тремя полками 4-й дивизии и даже возвратил два батальона, посланные для сего командиром бригады; что при полной возможности удерживать позицию, несмотря на огонь японских канонерок, действовавших против нашего левого фланга, он депешею к генерал-адъютанту Стесселю преувеличил опасность положения отряда, чем и вызвал распоряжение отступить; и, наконец, что, вопреки приказанию, отступление совершено было засветло, что подвергло отряд потерям более значительным, чем даже во время самого боя, — объяснил:

Относительно самого боя.

Утром 13 мая, — в котором часу он не помнит — обвиняемому доложили, что появились японские суда; опасаясь высадки с [623] них японцев в тылу Нангалина, он, обвиняемый, приказал командиру 15-го полка собрать офицеров и поехал с ними, чтобы указать им, как следует занять позицию на случай высадки противника (15-й полк, с 5 мая находясь в Порт-Артуре, не был знаком с местностью у Нангалина, куда прибыл только в ночь на 13 мая). Во время осмотра позиции, он, обвиняемый, получил известие, что японцы уже атакуют кинчжоускую позицию, вследствие чего он тотчас же со всем своим штабом отправился на ст. Тафашин, куда и прибыл часов в 11 или около 12-ти. Послав отсюда командиру 5-го полка полковнику Третьякову приказание держаться во что бы то ни стало, он, обвиняемый, телеграфировал генерал-лейтенанту Стесселю, что положение критическое. Затем, направляясь к левому флангу позиции и дойдя до берега, обвиняемый увидел, что японцы идут на него по воде. Тогда он приказал конно-охотничьей команде 5-го полка двинуться вперед и огнем остановить это наступление. Оно было действительно остановлено. Когда он, обвиняемый, проходил по позиции, к нему подошел командир 14-го полка полковник Савицкий и спросил: «Прикажите вести два батальона»? Он, обвиняемый, ответил ему: «Стойте». Теперь он знает, что полковник Савицкий вел эти батальоны по приказанию генерала Надеина и, вероятно, полагал, что это распоряжение ему, обвиняемому, известно. Тогда же он думал, что полковник Савицкий делает это по собственной инициативе, желая порисоваться ведением двух батальонов в такой огонь. Но если бы полковник Савицкий и доложил ему тогда о приказании генерал-майора Надеина, он, обвиняемый, все-таки остановил бы эти батальоны, так как считает, что для обороны Кинчжоуской позиции более одного 3-батальонного полка не надо, на деле же оказалось там пять батальонов, ибо к 5-му полку присоединились рабочие роты (две 14-го полка) и закладывавшие мины и державшие охрану охотничьи команды. Полковник Третьяков все время жаловался, что у него мало войск, он же, обвиняемый, находил, что слишком много. Полковник Третьяков предлагал накопать ложементов хотя бы на целую дивизию, обвиняемый же находил, что «если бы в них сидела целая дивизия, то оборона не выиграла бы, а проиграла, части не могли друг друга поддержать, а что всего хуже — 1, 2 и 3-я линии и даже резервы все поражались бы одинаково и одновременно. Противнику достаточно было бы прорваться где-нибудь, чтобы все бежало и давило друг друга. Попав в это положение, [624] дивизия не ушла бы». Потери были бы значительнее, но оборона не была бы упорнее.

Когда получена была записка от полковника Третьякова о критическом положении позиции, о том, что все патроны расстреляны и пороховой погреб взорван, он, обвиняемый, приказал полковнику Савицкому направить две роты его полка с восемью двуколками на позицию. Прежде чем принять какое-либо решение, он, обвиняемый, хотел лично удостовериться в положения позиции и восстановить бой и потому поднялся на гору; тут к нему подошел полковник Савицкий и доложил, что Третьяков неправильно донес, будто пороховой погреб взорван. Он, обвиняемый, пошел и убедился, что погреб действительно цел.

Сколько времени пробыл он, обвиняемый, на позиции, он не помнит; находясь на ней, написал несколько приказаний и телеграмму генерал-лейтенанту Стесселю о том, что положение критическое — «гораздо хуже Шипки». Еще раз приказав держаться во что бы то ни стало, он пошел налево, когда начался отлив.

Возвратясь на ст. Тафашин, он, обвиняемый, решил ночью перейти в наступление ротами, расположенными у залива Хе-нуэза, и поддержать их охотничьими командами 15-го полка. Но когда уже начало темнеть, прибыл к нему адъютант 5-го полка поручик Глеб-Кошанский и от имени командира полка доложил, что одна из рот, расположенных на левом фланге (капитан Фофанов), оставила позицию и что за ней начал отступать весь полк; он, обвиняемый, приказал передать полковнику Третьякову, чтобы он, не останавливаясь, вел полк прямо в Порт-Артур, так как опасался, что люди 5-го полка перемешаются с полками дивизии и тем произведут беспорядок. Отменив предположенное наступление, он, обвиняемый, сделал распоряжение об отступлении; 15-й полк должен быть остаться на Тафашинской позиции до ухода последнего солдата; 13-му полку приказано было немедленно идти на ст. Перелетный пост и стоять там всю ночь, 14-му полку следовать за 13-м. В то же время чины штаба обвиняемого уничтожили на ст. Тафашин все, что было, подготовили станцию к взрыву и затем взорвали как ее, так и бывшие там склады.

Он, обвиняемый, полагает, что принял все меры к удержанию позиции, но не ввел всей дивизии в бой потому, что кинчжоускую позицию всегда предполагалось защищать одним полком, сам же он считал, что иметь на ней более одного полка [625] не только бесполезно, но и вредно. Он, обвиняемый, предполагал оказать поддержку обороне Кинчжоуской позиции занятием тремя полками позиции на горе Самсон. Генерал-лейтенант Кондратенко соглашался для этого укрепить г. Кинчжоу. Но с этим предложением не согласился наместник-Главнокомандующий, который поставил обвиняемому целью не упорную оборону кинчжоуской позиции, а своевременный отход в Порт-Артур. Кинчжоуская позиция пала, по мнению обвиняемого, потому, что 240 японских орудий безнаказанно ее расстреливали с 10 часов, когда начала молчать наша артиллерия. Почему оставленные на позиции орудия не были испорчены, обвиняемый не знает; начальствовавший крепостною артиллерией, расположенной на кинчжоуской позиции, штабс-капитан Высоких, напротив, доложил обвиняемому, что все орудия испорчены, и он сам видел матросов, которые уносили с позиции замок от одной из пушек Канэ.

Показаниями свидетелей деятельность генерал-лейтенанта Фока во время боя за Кинчжоускую позицию выясняется в следующем виде.

Бывший старший адъютант штаба 4-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии генерального штаба капитан Романовский показал:

Генерал-лейтенант Фок вернулся на ст. Нангалин из рекогносцировки позиции для 15-го полка на случай высадки японцев в бухте Инчензы, в исход 9-го часа утра и в начале 10-го поехал верхом на кинчжоускую позицию, так как от начальника штаба дивизии генерального штаба подполковника Дмитревского, ранее туда уехавшего, пришло донесение о наступлении значительных сил и о вьезде наших полевых батарей на Тафашинс-кие высоты. В половине 11-го часа генерал-лейтенант Фок прибыл на ст. Тафашин. К этому времени наша позиционная артиллерия уже молчала, а скоро затем замолчали и 87-мм орудия, стоявшие на Тафашинских высотах. Уцелевшая орудийная прислуга находилась на станции. В начале 1-го часа дня генерал-лейтенант Фок прошел на гору, находящуюся в тылу левого фланга позиции, и отсюда наблюдал за боем. Отсюда же капитан генерального штаба Одинцов был послан с приказанием подтянуть к Тафашину 2 батальона 15-го полка из Нангалина. Около часа дня пришло от полковника Третьякова донесение с просьбой о поддержке. Генерал-лейтенант Фок ответил, что посылает в резерв [626] левого фланга позиции две роты. Направив вызванные 6-ю и 7-ю роты 14-го полка оврагами на батарею № 15, генерал-лейтенант Фок сам поехал на позицию. Спешившись у казарм 5-го полка, прошли на батарею № 10 и пробыли здесь 30–40 минут. Отсюда генерал-лейтенант Фок послал генералу Стесселю телеграмму о положении дела. Уже тогда высказывал он предположение, что, вероятно, ночью придется отступить. Около 3 часов 30 минут дня генерал-лейтенант Фок перешел к левому флангу позиции, а оттуда вернулся на ст. Тафашин, куда прибыл около 4 часов 30 минут дня. Здесь генерал-лейтенант Фок продиктовал свидетелю телеграмму к генерал-лейтенанту Стесселю приблизительно следующего содержания: «Положение на позиции весьма серьезное, артиллерия поддержать пехоту не может, и он ждет ответа на предыдущую телеграмму». В исходе 5-го часа дня от полковника Третьякова пришло донесение, что он еще держится. По приказанию генерал-лейтенанта Фока донесение это передано было свидетелем по телеграфу генерал-лейтенанту Стесселю в Порт-Артур. В 6 часов 50 минут вечера свидетель увидел, что 5-й полк очищает позицию. Одновременно с этим японцы открыли страшный огонь по всему тылу позиции и по ст. Тафашин. Штаб дивизии переехал тогда на железнодорожный разъезд у дер. Наньгуалин. Бывший командир 5-го Восточно-Сибирского стрелкового полка генерал-майор Третьяков показал, что около часа или двух часов дня, когда всякая пальба прекратилась и на поле сражения водворилась тишина, он увидал с редута № 13 на дороге к батарее № 10 генерал-лейтенанта Фока с ординарцем (кажется, капитаном Романовским). Генерал присел на уступ дороги. Свидетель хотел идти к нему с докладом, но когда сошел вниз, то генерала уже не нашел. Через полчаса после этого снова затрещали винтовки. Получив донесение командира 5-й роты, что ему в окопах держаться нельзя, так как они совершенно разрушены огнем с моря, что потери в роте дошли почти до 50 процентов, и он отошел с людьми в овраг и там укрылся. Свидетель, чтобы поддержать 5-ю роту и занять находящиеся позади ее окопы, послал просить у генерал-лейтенанта Фока подкреплений, причем, сообщая о трудном положении 5-й роты, прибавил, что «мы еще держимся». Когда бой вновь разгорелся и правый фланг неприятеля стал подходить к нашим линиям, а из-за горы Самсон показалась новая дивизия и длинной змейкой-колонной вне нашего выстрела поползла по направлению ст. Кинчжоу. Свидетель, [627] зная, что наш левый фланг разбит огнем неприятельских канонерок и крупных орудий правого фланга японцев, послал на поддержку 7-й роты своего полка одну из рот 14-го полка и донес генералу Фоку, что у него совершенно нет резерва и ему нечем возобновить бой, если неприятель прорвется на позицию. Командиры двух прибывших рот передали свидетелю записку от генерала Фока, в которой последний, обращая особое внимание свидетеля на левый фланг позиции, писал, чтобы он ни в каком случае не сажал присланные роты в траншеи, а воспользовался бы ими для прикрытия отступления. Между тем об отступлении и не думали, так как от генерала Стесселя было получено по телеграфу приказание обороняться до последнего человека. До 6 часов вечера полк стоял под убийственным огнем артиллерии; неприятель был остановлен; японцы, обходившие наш левый фланг по воде, были перебиты и лежали в мелкой воде грудами.

Заметив через некоторое время, что с нашего левого фланга начинают появляться у батареи № 12 и дальше в тылу солдаты в желтых куртках, чем дальше, тем больше, что наш левый фланг отступает, и имея в виду категорическое приказание стоять до последнего человека, свидетель пытался остановить отступавших. Но в это время неприятель с судов и с сухопутных батарей открыл такой адский шрапнельный огонь, что люди не выдержали и продолжали отступление. Выясняя впоследствии причины отступления, свидетель установил, что приказание о нем было послано генерал-лейтенантом Фоком с офицером, но последний его не довез, а послал с охотником, который явился на левый фланг, передал его охотникам 13-го и 14-го полков; те передали его командовавшему полуротой 10-й роты 5-го полка подпоручику Меркульеву, а этот последний командиру 7-й роты того же полка капитану Стеминевскому.

Факт этот подтверждается приложенным к показанию свидетеля письмом подпоручика Садыкова, в котором сообщается, что передать приказ полку об вступлении поручено было генерал-лейтенантом Фоком подпоручику Музалевскому и что приказание это было отдано вечером.

Свидетель, генерал-майор Третьяков, видел впоследствии подпоручика Музалевского, и тот подтвердил ему факт отдачи приказания об отступлении.

Для занятия и успешной обороны Кинчжоуской позиции, по мнению свидетеля, 11 рот 5-го полка было слишком недостаточно. [628]

Об этом свидетель докладывал и генералу Фоку, и генералу Стесселю. Последний с этим соглашался и говорил генералу Фоку, чтобы он прибавил хоть один батальон. «Ну что вам стоит?» — убеждал он его, но генерал Фок резко отказывал. «Если бы я был на вашем месте, — говорил последний свидетелю, — я сказал бы начальству: «Мне не нужно полка, дайте мне две роты, и я буду с ними защищать позицию». По мнению свидетеля, если нужно было держать Кинчжоускую позицию, то нужно было дать ему три полка. Об этом он докладывал и генерал-адъютанту Алексееву, и адмиралу Макарову, когда те осматривали позицию, и оба они были с этим согласны.

Для увеличения своих сил свидетель оставил у себя для боя кроме рот своего полка еще две роты 14-го полка, находившиеся на работах, а также вышедшие ночью для сторожевой службы две пеших охотничьих команды 13-го и 14-го полков. Две первые были поставлены свидетелем в резерве, две последние заняли окопы, тянувшиеся от расположения 7-й роты 5-го полка к берегу моря. Как эти окопы, так и сплошная траншея вокруг всей подошвы занятых нами Кинчжоуских высот, были сделаны по настоятельному и категорическому приказанию генерала Фока.

Придавая при выборе места для стрелка доминирующее значение настильности выстрела и редкому размещению стрелков в окопах (10–20 шагов друг от друга), генерал Фок, по мнению свидетеля, пренебрегал остальными очень важными для успешности обороны элементами: нравственной поддержкой и трудной доступностью укреплений. Люди, находившиеся в 10 шагах друг от друга и спущенные к самой подошве горы, чувствовали себя нехорошо.

Для объяснения скорого прекращения огня нашей артиллерии следует отметить из показания этого свидетеля заявление, что ружейных патронов было вполне достаточно, но снарядов очень мало: по 60 для крупных калибров и несколько более для полевых орудий. Вследствие сего огонь наших батарей, по сравнению с японским, по выражению свидетеля, «был до порази-тельности жалок».

Бывший командир 1-й бригады 4-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии генерал-лейтенант Надеин показал, что, находясь в Нангалине, 12 мая около 9 часов вечера получил от генерал-лейтенанта Фока приказание отправиться на ст. Тафашин «для защиты Кинчжоуской позиции». [629]

13 мая после 2 часов дня для усиления нашего левого фланга он послал приказание командующему 13-м полком немедленно с двумя батальонами занять окопы на левом фланге. Подполковник князь Мачабели, исполняя это приказание, около 3 часов дня встретил у Кинчжоуской позиции генерал-лейтенанта Фока, который остановил дальнейшее движение полка, о чем князь Мачабели и донес свидетелю. Около 3 часов 30 минут дня генерал Фок приехал на ст. Тафашин, а около 4 часов 30 минут — на батарее № 10 поднялся японский флаг. Увидев это, генерал-лейтенант Фок приказал немедленно отступать, а полку и двум батареям прикрывать отступление. Это было позже 5 часов вечера. Части отступали с позиции в беспорядке, так как некоторым приходилось пробиваться через проволочные заграждения, устроенные на случай атаки японцев с тыла, если бы высадка японцев последовала южнее Бицзыво — Кинчжоу.

По показанию инженер-капитана фон Шварца, к 9 часам утра наши батареи уже достреливали последние снаряды и стали постепенно замолкать, а их командиры с прислугой отошли на ст. Тафашин. Последней замолкла около 11 часов утра батарея № 5. С этого момента позиция стала защищаться только стрелковым огнем, имея слабую поддержку с батареи на Тафашинских высотах — до 3 часов и с батарей полевой артиллерии, расположившихся в 2–2 1/2 верстах сзади позиции. Одновременно с началом артиллерийского боя противник двинул свои колонны на наши фланги.

Около часу или двух дня свидетель был послан полковником Третьяковым на ст. Тафашин к генералу Фоку с просьбой о присылке резерва. Так как скоро идти он не мог, то послал вперед кондуктора Якова. Когда вслед за Яновым свидетель подошел к станции, то увидел генерала Надеина, которому и передал просьбу полковника Третьякова. Генерал Надеин ответил на это, что он посылал (или хотел послать — точно слов не помнит) подкрепление, но генерал Фок его вернул. На вопрос свидетеля, почему, генерал Надеин ответил: «Вероятно, генерал Фок бережет резервы для штыкового удара».

Кондуктор же Янов, придя на ст. Тафашин, доложил генералу Фоку просьбу полковника Третьякова, но генерал Фок стал бранить Третьякова и сказал, что резерва не даст.

Когда после этого подошел сам свидетель, капитан фон Шварц, к генералу Фоку с тем же докладом, то последний стал [630] на него, свидетеля, кричать и совершенно не дал возможности доложить. В это время генерал уже уходил со станции.

В 2 часа 30 минут дня огонь неприятеля внезапно сильно ослабел, его полевая и горная артиллерия почти совсем замолчала и только канонерки продолжали стрелять. Свидетель полагает, что японцы расстреляли свои снаряды, ибо видно было, что большие фургоны быстро удалялись за гору Самсон, а потом возвращались обратно. В это время общее положение дел было таково: на левом фланге противник находился от нас в 400 шагах, в центре от 500 до 700 шагов, и здесь две неприятельские роты, собравшиеся в дер. Хуань, попытались было штурмовать люнет № 4, но наткнулись неожиданно на проволочную сеть, остановились — и 5-ю залпами были все уничтожены. После этого неприятельская цепь залегла против центра в расстоянии 600 шагов, а против правого фланга в расстоянии 800–1200 шагов и не поднималась до вечера. Под прикрытием своих цепей неприятель стал передвигать свои войска с правого фланга на левый. Заметив это, генерал Надеин приказал двум батальонам 13-го полка из общего резерва занять пустые окопы левого фланга, но это не было сделано, так как, по словам генерала Надеина, генерал Фок встретил их возле позиции и вернул обратно. Таким образом, левый фланг наш в этот важный момент остался без поддержки.

В 4 часа дня возобновилась артиллерийская стрельба, сосредоточенная теперь уже только по окопам и укреплениям, а из-за Самсона появились новые силы противника (насчитано было 22 роты). Заметив это, полковник Третьяков вновь отправил просьбу о резерве. Его просьба была уважена, и около 6 часов были присланы две роты 14-го полка, но с категорическим приказанием не употреблять их в бой, а назначить в прикрытие отступления.

Однако к моменту их прихода выяснилась необходимость поддержать 8-ю роту; поэтому одна полурота была направлена туда, остальные полторы роты полковник Третьяков держал для исполнения приказания. Около 5 часов сосредоточенный огонь неприятеля по окопам левого фланга настолько разрушил окопы нижнего яруса, что держаться в них было нельзя, люди отошли из них. Поколебавшийся левый фланг полковник Третьяков уже ничем поддержать не мог, так как в его распоряжении не было ни одного солдата. Тогда полковник Третьяков решился ввести [631] в бой те полторы роты, что назначались для прикрытия отступления, но в этот момент началось отступление войск нашего левого фланга, приказание о котором (исходившее, по словам Третьякова, от генерала Фока) было передано помимо полковника Третьякова через конного охотника капитану Стемпневскому 2-му, командиру 7-й роты. Свидетель слышал это от самого капитана Стемпневского и полковника Третьякова. Полковник Третьяков для восстановления боя, кроме своего личного влияния, ничего употребить не мог, но остановить отступающих ему не удалось, и они были остановлены и устроены только на возвышенностях сзади позиции. Находившийся здесь батальон 14-го полка составил резерв цепи. Отступление началось около 8 часов вечера. Так как позиция была укреплена нами и с юга, то взять ее обратно было уже невозможно. Кондуктор Янов, подтверждая показание инженер-капитана фон Шварца в части, касающейся поручения полковника Третьякова доложить генералу Фоку о необходимости выслать подкрепление, показал, что в начале 2-го часа дня вместе с инженер-капитаном фон Шварцем он получил приказание от полковника Третьякова отправиться в штаб 4-й дивизии к генералу Фоку и доложить, что «люди слабеют, снарядов и патронов нет, артиллерия бездействует, прошу подкрепления». С этим приказанием свидетель отправился вперед, а капитан Шварц следовал за ним. Около 2 часов дня свидетель прибыл на ст. Тафашин и увидел генерала Фока, стоявшего с генералом Надеиным, двумя адъютантами, врачом и двумя ординарцами — нижними чинами. Подойдя к генералу Фоку, свидетель изложил ему буквально вышеприведенную просьбу полковника Третьякова о подкреплении. На это генерал Фок нервно, раздраженным голосом, довольно громко сказал: «Передайте коменданту позиции командиру 5-го полка полковнику Третьякову, что он не комендант позиции, не командир полка, а... (тут генерал Фок употребил бранные выражения), сидит в окопах и требует подкрепления; ни одного человека я ему не дам, а патроны вышлю». После этого генерал Фок сейчас же распорядился послать три двуколки с патронами. Идти передавать полковнику Третьякову слова генерала Фока свидетель не счел возможным и только доложил об этом капитану фон Шварцу, когда же капитан Шварц начал докладывать генералу Фоку, то последний тотчас же прервал его и стал распекать за то, что фугасы не рвутся. [632]

Бывший обер-офицер для поручений при штабе 3-го Сибирского армейского корпуса, Генерального штаба капитан Одинцов показал, что утром 13 мая генерал Фок приказал командиру 15-го Восточно-Сибирского стрелкового полка, батальонным и ротным командирам сопровождать его для выбора полку позиции на случай высадки японцев в бухте Хенуэза. Свидетель доложил генералу, что местность эта ему хорошо известна, что отряд невелик и, быть может, это несложное дело он поручит ему, свидетелю, совместно с полковником Грязновым. Но генерал Фок сказал, что едет сам. Поездка заняла много времени. В море были видны только два миноносца. Тогда генерал Фок направился обратно. При прибытии на ст. Нангадин свидетель испросил у генерала Фока разрешение не ставить 15-й полк на выбранные позиции ввиду отсутствия в море транспортных судов и невероятности ни высадки, ни демонстрации, а отвести его в общий резерв у разъезда Перелетный. Вернувшись на ст. Тафашин, свидетель нашел генерала Фока на высоте у места расположения охотничьей команды и полуроты 5-го полка со знаменем и взвода сапер. Все происходившее на правом фланге позиции было ясно видно невооруженным глазом. Наблюдалось приближение резервов, готовилась новая атака со стороны противника. С нашей стороны не были введены 13-й и 14 полки. Полагая, что 5-й полк к вечеру будет сменен одним из полков, стоявших сзади позиции, свидетель предложил генералу Фоку усилить левый фланг позиции саперами и полуротой 5-го полка, отвести знамя к 15-му полку, а последний подтянуть к ст. Тафашин ввиду возможности более сильного штурма. Получив согласие генерала Фока, свидетель отвел знамя и привел два с половиной батальона 15-го полка, посоветовав расположить их в двух неглубоких промоинах к югу и западнее станции. Полк там и расположился. Свидетель прибыл на ст. Тафашин, где нашел генерала Фока со штабом. Генерал Фок сказал свидетелю, что послал генералу Стесселю телеграмму, характеризующую положение дела, и ждет ответа. Свидетель понял, что генерал Фок находит нужным очистить позицию. Противник в это время вел артиллерийский огонь «по площадям». Скоро получена была телеграмма от генерала Стесселя, прочитав которую, генерал Фок сказал окружавшим: «Приказано отступать», — и почти немедленно уехал.

Бывший начальник штаба крепости Порт-Артур Генерального штаба полковник Хвостов объясняет недостаток артиллерийских [633] снарядов, обнаруженный во время Кинчжоуского боя, нераспорядительностью начальников. Снаряды были доставлены из Артура и находились в вагоне на ст. Нангалин, но своевременно не были поданы на позицию.

Бывший начальник артиллерии 3-го Сибирского армейского корпуса генерал-лейтенант Никитин подтвердил, что для питания полевой артиллерии снарядами еще до боя был устроен на ст. Нангалин артиллерийский склад. Об этом знали и батареи, и штаб 4-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии.

Спрошенный в качестве свидетеля бывший начальник укрепленного Квантунского района генерал-адъютант Стессель показал, что план обороны кинчжоуской позиции основан был на совместном действии сухопутных войск, ее занимавших, с флагом, так как узкий перешеек оборонять продолжительно не представлялось возможным, если в тылу и на фланге появится противник, в виде 10-дюймовых судовых орудий. Предполагалось, на основании имевшихся примеров, что близко к берегу никто не подойдет, а в море будет наша эскадра. Но она 13 мая не вышла, несмотря на настоятельные представления свидетеля, что поддержка флота необходима, что огонь японских канонерок все сметет. Выслана была одна только канонерская лодка «Бобр», которая, войдя в залив Хенуэз, очень помогла нам, но действовала недолго. По величине позиции для обороны ее назначался полк трехбатальонного состава. Вводить в бой другие полки и не следовало. При полном разгроме позиции без поддержки флота, имея против себя более 200 орудий и 3–4 дивизии армии Оку, генерал Фок, если бы не отошел, а остался бы на позиции и на другой день, ничего другого не достиг бы, кроме уничтожения и другого полка. Приказание об отступлении с темнотой отдал генералу Фоку свидетель, когда получил от него донесение о невозможности держаться ввиду огромных потерь. Это было согласно с телеграммой командующего Маньчжурской армией.

В этой своей части показание генерал-адъютанта Стесселя подтверждается следующими документами:

1) Телеграммой генерал-адъютанта Куропаткина на имя генерал-лейтенанта Стесселя из Ляояна от 4 мая 1904 г. за № 667, в которой, между прочим, значится: «...По моему мнению, самое главное — это своевременно отвести войска генерала Фока в состав гарнизона Порт-Артур. Мне представляется весьма желательным вовремя снять и увезти с Кинчжоуской позиции орудия...». [634]

2) Телеграммами генерал-лейтенанта Стесселя на имя генерал-лейтенанта Фока из Порт-Артура, поданными 13 мая:

а) в 5 часов 40 минут пополудни: «Сообщите свое решение, возможно ли удержание позиции; если невозможно, то надо организовать обстоятельно обход (отход?), для чего все орудия и снаряды, возможные для перевозки, надо, пользуясь прекращением боя; и ночью спустить и погрузить на поезда; которые невозможно, надо испортить и посбрасывать. 15-й полк должен занять тыльную позицию у Нангалина, а 16-й подвести к нему или двинуть по Приморской дороге на Сяобиндао и Меланхэ, бухты не обнажать пока. Отводить начать с резервов. С уходом 16-го полка жители Дальнего также могут выехать или пешком прибыть в Артур»;

б) в 6 часов 15 минут пополудни: «Раз у вас все орудия на позиции подбиты, надо оставить позицию и, пользуясь ночью, отходить. Я вам послал час назад подробную об этом»;

в) в 7 часов 5 минут пополудни: «Так как наша артиллерия на позиции действовать уже не может, то и держаться на этой позиции нечего. Надо хорошенько организовать отступление и с темнотой начать отходить. Для взрыва фугасов надо оставить маленькие части, охотничьи команды. Пулеметы и те орудия, которые можно, взять, остальные испортить, но не взрывами, так как они догадаются об отходе наших войск. Отступать на Шининзы и Волчьи горы, а после исправим расположение. Если возможно, скот гнать»;

3) Телеграммою, поданною 15 мая, в 4 часа 10 минут пополудни об отступлении к Волчьим горам, не задерживаясь без надобности на остальных позициях.

Таким образом, имея вполне определенную задачу — оборонять позицию при Кинчжоу наиболее упорным образом, не стесняясь расходованием резервов и не заботясь о своем тыле, и отойти к Артуру лишь при полной невозможности сдержать противника — генерал-лейтенант Фок, не обращая внимания на эти указания генерала Стесселя, а также и на то, что японцы 12 мая начали атаки Кинчжоу, вместо руководства боем отправился утром 13 мая к бухте Инчензы выбирать там позиции для 15-го Восточно-Сибирского стрелкового полка на случай высадки японцев. Затем, вернувшись к Кинчжоу и приняв руководство войсками, он, генерал-лейтенант Фок, из четырех полков (5, 13, 14 и 15-го), сосредоточенных к позиции, ввел в бой только 5-й [635] полк, когда же генерал-майор Надеин по своей инициативе двинул два батальона на выручку левого фланга 5-го полка, то генерал Фок остановил эти два батальона и не позволил им принять участие в деле.

Назначив, таким образом, в боевую часть всего одну четверть своего отряда, не израсходовав совершенно своего резерва и не доведя дело до штыков и вообще не истощив всех средств обороны, как то приказано было генералом Стесселем, генерал-лейтенант Фок отправил последнему в Порт-Артур телеграмму, в которой, с целью получить приказание об отступлении, указывая на «критическое положение» и на полное отсутствие снарядов, чем действительно и вызвал приказание генерала Стесселя, хотя и условное, отступить с наступлением темноты. Между тем отступление началось засветло, вследствие чего отряд понес во время его большие потери; снаряды же в большом количестве имелись на станции Нангалин.

II. О деятельности генерал-лейтенанта Фока в крепости Порт-Артур
17 июля войска наши, оборонявшие передовые горные позиции между Кинчжоу и Порт-Артуром, под общим начальством генерал-лейтенанта Фока, отошли в крепость. Генерал-лейтенант Фок был назначен начальником общего резерва.

Заставив нас очистить в ночь на 27 июля позиции на горах Дагушань и Сяогушань, заняв 1 августа предгорья Угловой горы, японцы 6 и 7 августа открыли сильнейший огонь по укреплениям восточного фронта от Куропаткинского люнета до форта № III. Одновременно неприятелем поведены были атаки на Кумирнский и Водопроводный редуты, но все они были отбиты. 8 августа начался ряд отчаянных штурмов против северо-восточного фронта крепости на участке от укрепления № 2 до форта III, причем главный удар был направлен против редутов № 1 и № 2.

В этот именно день руководивший непосредственно обороной атакованного фронта комендант крепости генерал-лейтенант Смирнов отдал генерал-лейтенанту Фоку, как начальнику общего резерва, приказание вывести 14-й полк из казарм 16-го полка и подвести его к северо-восточному фронту, расположив эшелонами [636] в укрытых местах (в лощине за Большим Орлиным Гнездом и у Питательного погреба); генерал-лейтенант Фок, по показанию спрошенного в качестве свидетеля генерал-лейтенанта Смирнова, ответил последнему запиской, в которой подробно изложил свои соображения об опасности, в смысле потерь, от такого расположения резерва, в особенности у Питательного погреба. Между тем свидетель отдавал свое распоряжение с Опасной горы, у подножия которой расположен этот Питательный погреб, прекрасно укрытый местностью и в то время вовсе не обстреливавшийся неприятелем. Не отвечая генерал-лейтенанту Фоку по существу высказанных им соображений, генерал-лейтенант Смирнов вторично запиской в категорической форме приказал ему немедленно двинуть 14-й полк, куда было раньше приказано, и через полчаса уехал с позиции в город, чтобы проверить, будет ли на этот раз исполнено генерал-лейтенантом Фоком его приказание. В городе он нашел 14-й полк выстраивающимся на плацу, но генерал-лейтенанта Фока при нем не было. В последующем, при непрерывных штурмах северо-восточного фронта, свидетель никак не мог доискаться одного батальона 14-го полка. Оказалось, что этот батальон с охотничьими командами оставался, как полагает свидетель, с ведома генерал-лейтенанта Фока в казармах. «К счастью, добавляет свидетель, момент не был упущен и батальон этот также отослан был им на позицию. Сам генерал-лейтенант Фок остался на своей квартире и с этим последним полком резерва на позицию не вышел. Не признавая себя виновным в том, что назначенный начальником резерва в крепости и получив в дни августовских штурмов приказание коменданта крепости двинуть к передовым фортам северо-восточного фронта оставшийся в резерве 14-й Восточно-Сибирский стрелковый полк, он вошел в неуместное пререкание с комендантом о направлении им полка в обстреливаемые неприятелем пункты и не только не повел сам последнюю часть командуемого им резерва к назначенным местам, но даже и не проследил за исполнением приказания коменданта, вследствие чего один батальон 14-го полка остался в казармах и к назначенному пункту не пошел, генерал-лейтенант Фок при следствии объяснил: 8 августа, в 12 часов дня, комендант крепости генерал-лейтенант Смирнов с горы Опасной прислал ему, обвиняемому, записку за своею подписью следующего содержания: «Предписываю двинуть два батальона 14-го полка к Питательному погребу за лит. А, [637] что лежит между Большой горой и укреплением № 2». Через 15 минут генерал Смирнов с той же горы прислал вторую записку: «Вторично предписываю двинуть немедленно два батальона 14-го полка в лощину у Питательного погреба, что за лит. А». Эти записки были получены им, обвиняемым, в расположении штаба дивизии, находившемся в одной или более версте от горы Опасной. Приказание было исполнено немедленно, и в 12 часов 25 минут он, обвиняемый, «послал коменданту крепости донесение следующего содержания: «Распоряжение об отправлении двух батальонов резерва было отдано мной тотчас же по получения приказания, но в то же время я считал долгом донести, что место, которое назначено для расположения резерва, обстреливалось всю ночь шрапнельным огнем, а также я ожидаю, что японцы и ночью поведут атаку, а потому желал иметь свежий, неутомленный резерв. В настоящее время японцы действуют строго по рецепту Зауэра — на удочку им достаточно и резерва генерала Горбатовского». (Подлинная записка в приложения № 20, тетрадь от 8 августа 1904 г.). Ни в какие объяснения по этому предмету ни устно, ни письменно, он, обвиняемый, не входил, да и сам генерал Смирнов ничего не говорил ему, обвиняемому, по поводу отправки резерва. Идти вместе с резервом он, обвиняемый, не считал себя обязанным, так как резерв шел не в бой, а только менял место своего расположения, причем, составляя там резерв генерала Горбатовского (начальника обороны восточного фронта), выходил из-под его, обвиняемого, командования. Из имеющейся в приложениях к делу записки генерала Смирнова к генералу Фоку видно, что генерал Смирнов просил выслать к Питательному погребу за лит. А два батальона 14-го полка (приложение № 20, тетрадь от 8 августа 1904 г.).

Пятидневный штурм (с 6 по 10 августа включительно) японцами укреплений восточного фронта потребовал такого напряжения сил гарнизона, что весь общий резерв введен был в боевую линию, и генерал-лейтенант Фок остался лишь номинально его начальником. Образованный впоследствии резерв назывался «резервом коменданта» и находился в непосредственном подчинения у последнего. Оставаясь фактически не у дел, в смысле боевой роли, с 8 августа до назначения своего 3 декабря 1904 г., за смертью генерал-лейтенанта Кондратенко, начальником сухопутной обороны крепости, генерал-лейтенант Фок постоянно посещал форты и укрепления атакованных фортов крепости. [638]

Результаты своих наблюдений он излагал в особого рода «заметках». Ознакомление с ними приводит к следующим выводам:

1) писались они собственноручно генералом Фоком и затем отпечатывались на пишущей машине или литографским способом;

2) предназначались они для рассылки начальствующим лицам, имена которых обозначались на оригинале «заметок», а именно: генералам Стесселю, Кондратенко, Горбатовскому, Белому, Никитину, полковникам Ирману, Григоренко, подполковникам Науменко, Гандурину, а также в штабы: укрепленного района и крепости; 3) содержание «заметок» касается главным образом разного рода усмотренных автором их недочетов обороны и желательных, с его точки зрения, для устранения их мероприятий.

Проходя, таким образом, через значительное число рук, «заметки» эти, как видно из данных предварительного следствия, читались не только начальствующими лицами, для которых предназначались, но и другими офицерами, и даже нижними чинами. Между тем содержание заметок генерал-лейтенанта Фока, писавшихся в насмешливом и резком тоне, кроме указаний на недочеты в обороне, очень часто заключало в себе несправедливую критику действий лиц, руководивших обороной крепости, выставляло их бездарными и бросало иногда даже тень на их доброе имя. Вследствие сего некоторые из оскорбленных генералом Фоком лиц вошли даже по команде с ходатайством об ограждении их личных интересов и интересов обороны, ибо «заметки» эти подрывали авторитет начальников и дисциплину. Так, командир 2-й бригады 7-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии генерал-майор Церпицкий (умер в Порт-Артуре от раны, полученной в ноябре месяце 1904 года, в дни штурма японцами Высокой горы), ознакомившись с заметкой генерал-лейтенанта Фока от 16 августа и приняв содержащееся в ней выражение: «Вновь я посетил Ляотешань. Воздух несколько очистился, падаль поубрана...» на свой счет, обратился, надо полагать, к генералу Кондратенко с письмом, в котором, объясняя, между прочим, что «никакого стремления уходить с Ляотешаня» у него не было, а было желание отстоять его до крайности, почему все окопы, указанные сделать Зедгенидзе, делались и делаются только для этой цели, «заявляет, что считает личным для себя оскорблением допущенную генералом Фоком фразу в начале заметок, нисколько им не заслуженную». [639]

Равным образом и командир 1-й бригады той же дивизии генерал-майор Горбатовский, бывший в дни августовских штурмов начальником обороны восточного фронта, ознакомившись случайно с заметками генерал-лейтенанта Фока от 10 августа, почел себя обиженным содержащейся в ней критикою действий его как начальника оборонительного отдела и вошел к командующему 7-ю дивизией, генерал-майору Кондратенко с рапортом от 30 августа за № 43, в котором, возражая по пунктам на касающиеся его замечания генерал-лейтенанта Фока, между прочим, писал: «...Нельзя же в самом деле писать неосновательные, неправдивые заметки официального характера, которые создаются лишь для того, чтобы другого обдать грязью, а самому прослыть за человека, страдающего за родное дело...»

Спрошенный при следствий в качестве свидетеля по поводу этого рапорта генерал-майор Горбатовский, ссылаясь на вышеуказанную заметку генерал-лейтенанта Фока и на свою переписку с ним, показал, что считает его виновником отозвания своего с восточного фронта и злым гением Артура, который своими заметками всех между собою ссорил.

В том же духе отозвались о заметках генерал-лейтенанта Фока спрошенные в качестве свидетелей: бывший комендант крепости Порт-Артур генерал-лейтенант Смирнов; бывший командир 4-й Восточно-Сибирской артиллерийской бригады и начальник обороны северного фронта генерал-майор Ирман; бывший командир 26-го Восточно-Сибирского стрелкового полка и начальник обороны западного фронта, Свиты его величества генерал-майор Семенов; бывший начальник штаба крепости Порт-Артур Генерального штаба полковник Хвостов; бывший командир порта «Артур», контр-адмирал Григорович и инженер-капитаны фон Шварц и Родионов.

Спрошенные при следствии в качестве обвиняемых, бывшие начальник 4-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии генерал-лейтенант Фок и бывший начальник укрепленного Квантун-ского района генералгадъютант, ныне уволенный от службы генерал-лейтенант Стессель, не признавая себя виновными в предъявленных к ним обвинениях: первому в том, что рассылавшимися в период осады различным начальствующим лицам своими заметками, содержащими во многих случаях критику действий начальствующих лиц, он подрывал к ним доверие и колебал в войсках веру в возможность и необходимость держаться в [640] укреплениях до последней крайности, т. е. умирать в них, но не уступать врагу, а, напротив того, указывал на необходимость очищать укрепления и форты, как только защита их требовала больших жертв; а второму — в том, что, получая заметки генерал-лейтенанта Фока относительно действий различных начальствующих лиц и зная, что такие заметки, посылаемые многим лицам, могли доходить и до войск гарнизона и что в этих заметках помещаются совершенно несправедливые и весьма оскорбительные выражения для лиц, ведущих оборону крепости, он, генерал-лейтенант Стессель, не принял мер к прекращению этих заметок, вызывавших справедливое негодование затронутых начальников и сеявших вражду между ними и генерал-лейтенантом Фоком и тем самым подрывавших дружную и согласную работу по обороне крепости, — объяснили:

Генерал-лейтенант Фок, — что заметки его вызваны были необходимостью помочь генерал-майору Кондратенко в исполнении им его служебных обязанностей обнаружением различных недостатков на позициях и указанием мер для их устранения. Генерал Кондратенко сам иногда просил его, обвиняемого, поехать посмотреть, результатом чего и явились заметки. Из начальствующих лиц он, обвиняемый, посылал свои заметки: генералу Кондратенко — все; генералу Стесселю — все важные; генералу Никитину — все, посылавшиеся генералу Стесселю; некоторые заметки, касавшиеся отдаленных частей и участков — генералу Горбатовскому, коменданту крепости и другим. Заметки эти принимались генералами Стесселем и Кондратенко и по ним делались распоряжения. Если бы они приносили вред, то начальство или сделало бы ему, обвиняемому, замечание за них, или запретило бы их вовсе писать. Между тем ими пользовались до конца осады, и генералы Стессель, и Кондратенко его за них благодарили. Что касается заметок, может быть, резких, например той, где он, обвиняемый, называет начальника инженеров крепости как бы исполняющим обязанности вахтера, то резкость была им допущена по необходимости, чтобы обратить внимание генерал-лейтенанта Стесселя на незначительное с виду, но очень важное по существу обстоятельство. Вопрос о том, когда и при каких обстоятельствах следует защищать укрепления и позиции, по глубокому его, обвиняемого, убеждению, разрешается в том смысле, что удерживать их надлежит до последней крайности, но не дожидаться, пока люди сами побегут от невозможности держаться, [641] как это было на Дагушане и при защите Угловых гор. Подробно эти взгляды изложены им, обвиняемым, в заметке 24 сентября, но они изложены только для начальствующих лиц, подчиненным же всегда внушалось, что в каком бы отчаянном положения они ни находились, они должны держаться и умирать, пока не получат приказания оставить позицию.

Генерал-адъютант Стессель, — что генерал Фок — старый боевой офицер, человек отлично храбрый, преданный военной службе, зорко следящий за внутренним состоянием человека. Все его заметки клонились к пользе. Заметки эти препровождались ему, обвиняемому, генералам Кондратенко и Смирнову и, может быть, Никитину и Рейсу. Попасть к младшим чинам они не могли. По поводу некоторых замечаний он, обвиняемый, говорил генералу Фоку, что есть резкие выражения, но никаких дисциплинарных мер против этого не принимал, так как с некоторыми взглядами генерал-лейтенанта Фока он, обвиняемый, был согласен, а относительно других, с которыми не соглашался, говорил с генералом Фоком только в разговоре.

III. Отозвание генерал-лейтенанта Стесселя из крепости Порт-Артур
Приказом наместника его императорского величества на Дальнем Востоке от 12 марта 1904 года за № 239 на командира 3-го Сибирского армейского корпуса генерал-лейтенанта Стесселя временно возложено было по высочайшему повелению руководство сухопутной обороной района Порт-Артур — Кинчжоу с подчинением ему коменданта крепости Порт-Артур и всех войск, в этом районе расположенных, и предоставлением ему, по званию начальника обороны Квантунского укрепленного района, прав и обязанностей командира отдельного корпуса в военное время, но с непосредственным подчинением его командующему Маньчжурской армией. Такое временное подчинение крепости начальнику полевых войск, несомненно, имело целью придать большое единство действиям при обороне всего Квантунского полуострова и должно было прекратиться с отступлением полевых войск в район крепости, так как закон, возлагая на коменданта крепости чрезвычайную ответственность за оборону ее, дает ему полную самостоятельность и обширные права, безусловно необходимые [642] для успешного исполнения возлагающейся на него задачи. (Положение об управлении крепостями. Прик. по воен. вед. 1901 г. JNS 358). О таковом восстановлении прав коменданта с момента фактического упразднения Квантунского укрепленного района не было оговорено в приказе наместника его императорского величества на Дальнем Востоке от 12 марта 1904 года № 239, вследствие чего генерал-лейтенант Стессель и по отступлении полевых войск в район крепости остался высшим ее начальником. Однако доклады, по поручению коменданта крепости, генерал-лейтенанта Смирнова, Генерального штаба подполковника Гурко и капитана Одинцова вызвали у командующего Маньчжурской армией, генерал-адъютанта Куропаткина, сомнение в соответствии генерала Стесселя своему положению, почему и по соглашению с наместником генерал-адъютант Куропаткин, сначала телеграммой от 5 июня 1904 года, повторенной 17 того же июня, а затем письмом от 19 июня предложил генералу Стесселю сдать командование в крепости Порт-Артур коменданту ее, а самому прибыть избранным им путем в Маньчжурскую армию. Копии указанных телеграмм отправлены были, для сведения, коменданту крепости, но таковым получены не были; телеграммы отправлялись через Чифу и Инкоу, но через кого именно — неизвестно.

Генерал-лейтенант Стессель приказания командующего армией — сдать командование генерал-лейтенанту Смирнову и выехать из Порт-Артура не исполнил, а 21 июня отправил генерал-адъютанту Куропаткину письмо, в котором, прося его оставить в крепости в прежнем положении, выставил себя душою обороны ее и доказывал, что ему невозможно сдать командование. По получении этого письма со стороны генерал-адъютанта Куропаткина дальнейших попыток к отозванию генерала Стесселя не было сделано, и последний оставался главным руководителем обороны крепости до сдачи ее японцам.

Спрошенный при следствии в качестве обвиняемого и не признавая себя виновным в удержании за собою командования крепостью Порт-Артур, вопреки распоряжения начальства, генерал-адъютант Стессель объяснил, что телеграмм генерал-адъютанта Куропаткина от 5 и 17 июня он не получал, а письмо его от 19 июня получил; на это письмо он 21 того же июня ответил, что выехать ему из Порт-Артура в то время трудно было, что выезд его дурно повлияет на войска и ближайших его сотрудников, генералов [643] Фока, Кондратенко и Никитина. Не получив на свое письмо ответа, а неоднократно получив затем в августе и сентябре месяцах телеграммы генерала Куропаткина с выражением лично ему и войскам благодарности за многочисленные бои, он, генерал Стессель, утвердился в том мнении, что отозвание его отменено.

В приложенном к делу письме генерала Стесселя от 21 июня, между прочим, выражено, что генерал Стессель лично неоднократно просил наместника разрешить ему выехать к корпусу, когда это еще возможно было, но наместник ему постоянно отказывал, и что если генерал Куропаткин все же признает отъезд его из крепости необходимым, то он, генерал Стессель, сочтет долгом принять все меры к выполнению этого требования.

Показаниями допрошенных свидетелей установлено следующее:

Подполковник Гурко и капитан Одинцов подтвердили, что комендант крепости, генерал Смирнов, поручил им додоложить командующему армией, а первому из них — и наместнику, о прениях, существовавших между генералом Смирновым и генералом Стесселем, о том, что генерал Стессель вмешивается в распоряжения коменданта, а также высказал мнение о генерале Стес-селе, как о человеке трусливом и неспособном вести дело обороны; поручение это они, подполковник Гурко и капитан Одинцов, исполнили: первый — 17 мая, а второй — 4 июня.

Генерал-адъютант Куропаткин показал, что первая телеграмма о передаче командования в крепости коменданту была отправлена генералу Стесселю 5 июня, когда порт Инкоу был еще в наших руках и наши миноносцы ходили из Порт-Артура в Инкоу и обратно; с 12 июля, с отступлением от Дашичао, Маньчжурская армия была отрезана от Порт-Артура и потому сообщение являлось чисто случайным. К ответному письму генерала Стесселя он, генерал Куропаткин, отнесся с доверием, доложил содержание его наместнику и уже более не настаивал на отозвании генерала Стесселя, который, как показали последующие события, оправдал оставление его в крепости, действуя дружно с генералами Кондратенко и Фоком, что подтверждало обладание им необходимым авторитетом. Оставление генерала Стесселя в Порт-Артуре вполне одобрил и наместник, признавший прибытие генерала Стесселя к армии после потери Инкоу невозможным. [644]

Генерал-адъютант Алексеев удостоверил, что, получив 3 июня 1904 года, вследствие своего запроса, телеграмму от адмирала Витгефта с неблагоприятным отзывом о генерале Стесселе, он немедленно сообщил о том генералу Куропаткину, выразив вместе с тем согласие на отозвание генерала Стесселя из Порт-Артура. О действительном отозвании генерала Стесселя ему генерал Куропаткин не доносил, но он не предполагал, чтобы в таком важном деле могло последовать изменение; он, генерал-адъютант Алексеев, признает себя виновным в недосмотре в этом случае.

Бывший начальник штаба укрепленного района генерал-майор Рейс удостоверил, что телеграмму генерала Куропаткина от 5 июня дешифровал он, а эта телеграмма потом передана была генералу Стесселю.

Наконец, по словам генерал-лейтенанта Смирнова, он никаких телеграмм от генерала Куропаткина о передаче ему командования в крепости не получал.
Аватара пользователя
Ivan65
 
Сообщения: 575
Зарегистрирован: 13 окт 2008, 15:43

Re: Страдные дни Порт-Артура

Сообщение Ivan65 14 янв 2020, 16:47

IV. О деятельности в Порт-Артуре генерал-адъютанта Стесселя
Приказом наместника его императорского величества на Дальнем Востоке от 12 марта 1904 года № 289 коренным образом изменены были устанавливаемые положением об управлении крепостями командные отношения между начальником укрепленного Квантунского района, генерал-лейтенантом Стесселем, и комендантом крепости Порт-Артур, генерал-лейтенантом Смирновым, и объем прав последнего. Такое изменение их не могло не отразиться и на обязанностях означенных лиц, и на самом характера их. Посему, в видах объединения и урегулирования власти в Порт-Артуре и в пределах его эспланады, наместником 14 апреля 1904 года отдан был приказ № 339, которым подтверждалось к неуклонному исполнению следующее:

1) Так как внутренний порядок в крепости и ее районе (от Сяо-Биндао до бухты 10 кораблей) устанавливается и поддерживается властью коменданта крепости и находится на его ответственности, то местная администрация, городская полиция и чины надзора пограничной стражи на основании ст. 77 положения об управлении крепостями поступают в полное его подчинение и исполняют все его распоряжения. [645]

2) В видах устранения из крепости неблагонадежных жителей и прекращения сношений с внешним миром на основании статей 79 и 80 коменданту принадлежит исключительное право разрешения проживания в городе, а равно и удаление из него тех, кои признаются нежелательными для пребывания в пределах крепостного района, равно и задержания лиц, неблагонадежность коих будет признана.

3) Ему же принадлежит и право разрешения въезда в город лицам не военного звания, а также запрещение покидать город лицам, проживание которых в крепости признается необходимым или полезным (ремесленники, мастеровые и т. п.).

4) Вывоз из города и крепостного района тех или других продуктов, фабрикатов и вообще предметов потребления может быть делаем только с разрешения коменданта крепости.

5) Общий санитарный надзор в пределах города и верков крепости вверяется коменданту крепости.

6) Установление цен на съестные припасы и вообще на предметы первой необходимости (фураж, дрова, уголь и пр.) предоставляется ему же.

Из показания бывшего коменданта крепости Порт-Артур генерал-лейтенанта Смирнова видно, что приказ этот отдан был вследствие доклада генерал-адъютанту Алексееву лиц гражданского управления о вмешательстве генерал-лейтенанта Стессе-ля в сферу их деятельности, производящем недоразумения и вредящем жизни и делам города.

Однако с изданием приказа № 339 и отъездом наместника из Порт-Артура взаимные отношения трех наиболее крупных представителей власти в Порт-Артуре — начальника укрепленного района генерал-лейтенанта Стесселя, коменданта крепости генерал-лейтенанта Смирнова и гражданского комиссара Квантунской области и председателя городского совета подполковника Вершинина не только не стали нормальными, но постепенно ухудшались.

По показанию бывшего начальника штаба крепости Порт-Артур полковника Хвостова, генерал-лейтенант Стессель истолковал вышеприведенный приказ № 339 в том смысле, что приказ этот отдан с целью подтвердить коменданту крепости его обязанности и что «власть, принадлежащая младшему, — принадлежит всецело и старшему начальнику, почему все права, предоставленные приказом коменданту крепости, принадлежат и ему, [646] генералу Стесселю, как старшему начальнику». Этот свой взгляд генерал-лейтенант Стессель высказал вполне определенно в письме генералу Смирнову по поводу одного случая, когда он, свидетель, полковник Хвостов, ссылаясь на приказ № 339, не выдал разрешения одному офицеру на вывоз из Порт-Артура продовольственных продуктов. Руководствуясь таким взглядом, генерал Стессель не стеснялся впоследствии публично заявлять, что он «упразднит коменданта».

Спрошенные в качестве свидетелей, генерал-лейтенант Смирнов и подполковник Вершинин указывают, каждый отдельно, на целый ряд случаев вмешательства генерал-лейтенанта Стесселя в пределы их прав и обязанностей, отмены их распоряжений и игнорировании таковых. Обобщая этот разнообразный фактический материал, можно установить две главные категории фактов в деятельности генерал-лейтенанта Стесселя: вмешательство его в распоряжения коменданта крепости и вмешательство его в дела гражданского управления Порт-Артура и пренебрежение интересами последнего и подведомственного ему населения.

Первая из указанных категорий в свою очередь распадается на следующие отделы:

1) По части интендантской: вмешательство генерал-лейтенанта Стесселя в деятельность генерал лейтенанта Смирнова выражалось в объявлении им приказами по району размеров суточной дачи и способа довольствия, что делалось и комендантом крепости; в самовольном пользовании всеми средствами и запасами крепости, нарушавшем соображения и расчеты коменданта ее, и в отдаче своих распоряжений непосредственно крепостному интенданту, подполковнику Достовалову. Примерами подобного рода случаев указывается на то, что генерал-лейтенант Стессель приказал увеличить дачу крупы с 24 золотников до 32 и отменил отданное генерал-лейтенантом Смирновым подполковнику Достовалову приказание выделывать крупу из овса.

Подполковник Достовалов, подтверждая эти факты, между прочим показал, что согласно штату, утвержденному наместником его императорского величества на Дальнем Востоке, объявленному в приказе по крепости № 476, он именовался интендантом крепости Порт-Артур и укрепленного района, почему считал себя подчиненным и генерал-лейтенанту Стесселю, и генерал-лейтенанту Смирнову. [647]

2) По части инженерной: подчинил инженерные войска генерал-майору Кондратенко, указывал места жительства инженерным офицерам, отдавал начальнику инженеров крепости полковнику Григоренко, помимо генерал-лейтенанта Смирнова, приказания относительно отпуска строительных материалов и шанцевого инструмента.

3) По части артиллерийской: назначил бывшего начальника артиллерии 3-го Сибирского армейского корпуса генерал-лейтенанта Никитина начальником всей полевой артиллерии, без подчинения его коменданту крепости, отдавал непосредственно начальнику артиллерии крепости, генерал-майору Белому, распоряжения относительно распределения орудий и снарядов. Так, генерал-лейтенант Стессель отменил распоряжение генерал-лейтенанта Смирнова передвинуть 120-дюймовую пушку на колесном лафете для обстреливания неприятельских блиндажей на Куинсане. В половине октября (числа 13-го или 14-го) генерал-лейтенант Стессель приказал генерал-майору Белому (помимо генерала Смирнова) с заходом солнца открыть огонь с северовосточного фронта, предполагая, что японцы поведут штурм. Но штурма не было, и вследствие такого необдуманного распоряжения было бесполезно истрачено несколько тысяч снарядов.

4) По части санитарной: отменил распоряжение генерал-лейтенанта Смирнова о переводе так называемой Дальнинской больницы в казармы 28-го полка и его распоряжение о занятии околотками{366} некоторых частей казарм 10-го полка; назначил бывшего корпусного врача 3-го Сибирского армейского корпуса статского советника Рябинина заведующим медицинской частью, а потом и инспектором госпиталей без подчинения его коменданту и отдавал ему непосредственно распоряжения.

5) По части внутреннего распорядка: удалил крепостную жандармскую команду из крепости на Ляотешань; приостановил издание газеты «Новый край»; воспретил корреспонденту названной газеты г. Кожину выезд из крепости и лишил его звания корреспондента; исключил из службы брандмейстера Порт-Артурской команды Вейканена; разрешал самостоятельно выезд из крепости и вывоз из нее продуктов; отдавал приказания непосредственно полицмейстеру и гражданскому комиссару и воспрещал отправку телеграмм без ведома штаба укрепленного района. [648]

6) По части руководства делами обороны: предписал прекратить работы по оборудованию 2-й и 3-й линий обороны; удалил генерал-майора Церпицкого от командования левым флангом обороны, без сношения с комендантом; назначил генерал-лейтенанта Фока начальником сухопутной обороны крепости и, вопреки распоряжению коменданта же, без ведома и согласия последнего, приказал генералу Фоку очистить форт № 11 и батарею Б, и, наконец, приказал представлять себе на утверждение журналы совета обороны.

Вместе с тем генерал-лейтенант Смирнов свидетельствует, что генерал-лейтенант Стессель не стеснялся формой, в которой отдавал ему, свидетелю, свои распоряжения и отменял его, свидетеля, распоряжения. Так, приказом по крепости от 14 апреля 1904 г. № 317 он, генерал-лейтенант Смирнов, установил обязательство закрывать во всех домах огни в окнах и на балконах, обращенных к морскому фронту, дабы по этим огням неприятельские миноносцы и брандеры не могли ориентироваться. Все население крепости строго соблюдало это требование; огни не закрывались только в доме генерала Стесселя. Когда же через жандармов сделано было домашним генерала Стесселя напоминание о том, генерал Стессель пригрозил начальнику жандармской команды, ротмистру князю Микеладзе, посадить его под арест и продолжал держать огни в своем доме открытыми.

Такое отношение генерала Стесселя к распоряжениям коменданта крепости породило то, что все недовольные им обращались к генералу Стесселю, рассчитывая на его поддержку. Так, подполковник Невядомский, будучи назначен приказом свидетеля от 13 мая 1904 г. № 373 председателем комиссии по освидетельствованию опротестованных нижних чинов и не желая нести этот труд, обратился непосредственно или через других лиц к генералу Стесселю с просьбой отменить распоряжение свидетеля, что и было им сделано.

Вообще генерал-лейтенант Стессель не стеснялся без спроса и ведома свидетеля как коменданта крепости выкомандировывать подчиненных последнему лиц. Так, полицмейстер города Порт-Артур Тауц просил его, свидетеля, снять с него временно обязанности полицмейстера и позволить ему составить партизанский отряд, с которым и отправиться на передовые позиции. В этой просьбе Тауцу было отказано. Тогда недели через две он обратился с той же просьбой непосредственно к генералу Стесселю, [649] который и удовлетворил ее, не уведомив даже об этом его, свидетеля.

Об избрании командира 27-го Восточно-Сибирского стрелкового полка полковника Рейса на должность начальника штаба укрепленного района генерал-лейтенант Стессель также не счел нужным уведомить свидетеля.

Наилучшей, по мнению генерал-лейтенанта Смирнова, иллюстрацией отношений генерал-лейтенанта Стесселя к нему лично и к делу подготовки крепости к обороне вообще служит следующее обстоятельство. Когда сообщение Порт-Артура с Маньчжурскою армией было прервано, то большинство жителей поспешило взять из Русско-Китайского банка свои вклады, вследствие чего фактически не представлялось возможным использовать кредит обороны, находившийся тогда в банке в размере 200 тысяч рублей. Между тем в корпусном казначействе 3-го Сибирского армейского корпуса находилось тогда наличными деньгами более 1 200 000 рублей. Наличные деньги нужны были для ежедневной расплаты с рабочими-китайцами, состав которых ежесуточно менялся. Вследствие этого свидетель поручил начальнику инженеров крепости полковнику Григоренко отправиться к генералу Стесселю и просить его о ссуде 50 000 рублей из сумм корпусного казначейства. Генерал Стессель полковнику Григоренко в этом отказал. Тогда свидетель лично отправился к генералу Стесселю и изложил ему крайнюю необходимость для крепости в этой сумме. Генерал Стессель вторично отказал без всяких мотивов отказа и лишь прибавил, что деньги эти принадлежат 3-му Сибирскому корпусу и должны при нем остаться. На заявление свидетеля, что он вынужден будет приостановить работы на укреплениях, генерал-лейтенант Стессель ответил, что это не его дело. Только через посредничество генерал-майора Кондратенко удалось свидетелю получить несколько десятков тысяч рублей из корпусного казначейства, а затем явилась возможность черпать понемногу средства из банка. В общем, хотя денежный кризис и миновал, и работы не прекращались, но все-таки приходилось сдерживаться в размере ведения их.

Особого внимания заслуживает отмена генерал-лейтенантом Стесселем работ по укреплению 2-й и 3-й оборонительных линий.

По показанию бывшего начальника штаба крепости Порт-Артур полковника Хвостова комендант крепости генерал-лейтенант [650] Смирнов придавал особо важное значение своевременной подготовке 2-й и 3-й линий обороны. Работы на них начаты были в сентябре, но по недостатку рабочих велись довольно медленно. Однако и при таком успехе их они могли быть закончены к половине декабря. Но генерала Стесселя убедили в том, что комендант напрасно лишь утомляет людей этой работой, почему в ноябре месяце им и было дано предписание генерал-лейтенант Смирнову прекратить работы по устройству 2-й и 3-й линий. Однако некоторое время работы еще продолжались тайком, по ночам, причем он, свидетель, давал рабочих на эти линии на свой страх.

Заведовавший работами по укреплению 2-й оборонительной линии инженер-капитан Родионов показал, что слышал от генерал Смирнова, чаще других посещавшего эту позицию, что она его «детище», что на ней он будет обороняться с моряками, как народом более сильным; при этом генерал Смирнов комбинировал оборону позиции на всякий случай, при наличии и взятии у нас некоторых пунктов главной оборонительной линии. Генерал-лейтенант Стессель был на позиции всего два-три раза.

Наконец, генерал-лейтенант Смирнов показал, что производство работ по обороне он распределил следующим образом: восстановление верков и блиндажей 1-й линии должно было вестись войсками этой линии с помощью войск частного резерва; работы на 2-й линии — войсками частного резерва при помощи войск общего резерва и, наконец, возведение укреплений 3-й линии — войсками общего резерва. Между тем генерал-лейтенант Стессель, помимо его, свидетеля, отдал приказание контр-адмиралу Вирену отправить из морского резерва на Западный фронт 300 моряков для работ на Высокой и Плоской горах. Такое вмешательство генерала Стесселя нарушило весь порядок работ и ослабило как самые работы на 3-й линии, так и временно — силы общего резерва, который предназначался генералом Смирновым для отбития штурмов на Восточном фронте. Впоследствии, при содействии генерал-майора Кондратенко, 200 моряков удалось вернуть с западного фронта на восточный.

В начале ноября свидетель получил от генерал-лейтенанта Стесселя предписание, которым запрещалось производить работы на 2-й и 3-й линиях и вместо того предлагалось посылать людей общего резерва для работ на 1-ю линию. Оборона крепости с переходом на 2-ю, а затем и на 3-ю линию была для генерала Стесселя [651] крайне несимпатична, так как с перенесением обороны на эти линии все здания Старого города подвергались обстрелу и негде было скрыться от опасности. Хотя он, свидетель, и исполнил предписание генерал-адъютанта Стесселя относительно посылки рабочих на 1-ю линию, но работ на 3-й линии не прерывал, и к началу декабря почти вполне их закончил. Особое внимание он, свидетель, уделял 3-й линии, где были поставлены орудия, принадлежавшие флоту, и где отлично разбитые редуты и глубокие траншеи он имел в виду поручить защите исключительно моряков, назначив начальником обороны 3-й линии контрадмирала Вирена, о чем последний и был предупрежден им еще в сентябре.

Вмешательство генерал-лейтенанта Стесселя в дела гражданского управления, по показанию бывшего гражданского комиссара Квантунской области и председателя городского совета в Порт-Артуре подполковника Вершинина выразилось, между прочим, в следующих фактах: будучи еще комендантом крепости Порт-Артур, генерал-лейтенант Стессель, приказом от 20 февраля 1904 г. № 152, освободил жителей города на время осадного положения от разных городских платежей, а также и от арендной платы за городские фанзы (распоряжением наместника платежи эти были восстановлены); приказом от 29 февраля 1904 года № 190 объявлена повышенная такса на кушанья и напитки в ресторанах города; также изменена такса для извозчиков; приказом от 31 января 1904 г. № 47 предписано домовладельцам впредь до организации ассенизационного обоза рыть ямы для свалки нечистот. Будучи начальником укрепленного Квантунской) района, генерал-лейтенант Стессель взял в свое ведение городскую паровую прачечную, учредил в ней свой надзор, вследствие чего пользование ею стадо затруднительно, а в октябре приказал здание прачечной взорвать; во время бомбардировок города воспретил закрывать магазины; выселял владельцев и жильцов из частных домов без всякого внимания к их нуждам; приказал свидетелю принять в командование одну из передовых батарей и назначил всех начальников участков области на должности в войсках без предварительного сношения с свидетелем, вследствие чего начальники участков оставили свои должности, не сдав дел и не представив отчетов. Затем свидетель приводит несколько фактов грубого обращения генерал-адъютанта Стесселя как с ним лично, так и с обывателями города Порт-Артур. Заявляя, что такое [652] отношение высшего военного начальника к гражданской администрации не могло не отразиться на отношении войск к гражданскому населению и на отношении самого населения к делу обороны, подполковник Вершинин свидетельствует, что таковое отношение не вызывалось обстоятельствами, ибо городское население, считая себя обеспеченным в своих нуждах, все свои силы, все средства и всю энергию беззаветно предоставляло в течение всей осады общему делу — защите крепости.

Спрошенные по содержанию изложенных фактов при следствии в качестве обвиняемых бывший начальник укрепленного Квантунского района генерал-адъютант Стессель и бывший начальник штаба укрепленного Квантунского района генерал-майор Рейс, не признавая себя виновными в предъявленных к ним обвинениях:

первому — в том, что, оставшись самовольно в Порт-Артуре, он, генерал-адъютант Стессель, в нарушение приказа наместника его императорского величества на Дальнем Востоке от 14 апреля 1904. г. № 339, разъяснявшего права коменданта крепости, позволял себе вмешиваться в распоряжения коменданта по гражданской части в явный ущерб населению, вызывая своим несправедливым к нему отношением и грубостью недовольство, которое не могло способствовать, особенно в среде с образованием, к подъему патриотизма до самопожертвования, а возбуждало, напротив, ропот; в том, что совершенно произвольно, без законного основания, изменял и отменял распоряжения младших начальников и, таким образом, вносил полную неопределенность в отношении административных лиц и учреждений, что не могло не отразиться вредно на деле обороны;

и второму — в том, что, исполняя приказания начальника укрепленного района, явно нарушавшие существующие узаконения и превышавшие власть его, он, обвиняемый, не докладывал своему начальнику соответствующие статьи законов и положения о крепостях, как того требует смысл узаконений, определяющих обязанности начальников штабов, — объяснили.

Генерал-адъютант Стессель что, будучи в силу приказа наместника оставлен по высочайшему повелению в Порт-Артуре старшим начальником с подчинением ему коменданта, он, обвиняемый, считал, что все предоставленное младшему предоставлено и старшему. Ввиду этого он и отдавал распоряжения непосредственно. Он, обвиняемый, часто говорил генералу Смирнову, [653] что обязанности их сходятся; он даже хотел, чтобы генерал Смирнов был его помощником, но, по совету генерала Кондратенко, от этого отказался. Поступал же как комендант потому, что был таковым по существу. Вмешательство свое, иногда в кажущиеся мелочи, он, обвиняемый, объясняет тем, что в то время мелочи эти были важны, к тому же все к нему обращались, и часто сам генерал Смирнов посылал к нему за разрешением. Что касается ущерба населения и грубости с ним, то он, обвиняемый, признает, что, может быть, кого-нибудь и выругал, и взыскал, но делал это по необходимости, в ущерб же населению никогда не действовал. В частности, обвиняемый объяснил, что распоряжение коменданта о Дальнинской больнице отменил потому, что для нее было отведено лучшее помещение, чем казармы 28-го полка, — Пушкинская школа; в казармы 10-го полка, занятые околотками, перевел 9-й госпиталь только в ноябре, после падения Высокой горы, когда здание госпиталя в Новом городе было все разбито; на 2-й линии обороны работы были приостановлены потому, что необходимо было немедленно укрепить 1-ю линию, так как японцы, атакуя Китайскую стенку, прорвались и были остановлены только 14-м полком; таково было мнение и генерала Кондратенко; жандармскую команду отправил на Ляотешань потому, что признавал присутствие жандармов на фортах бесполезным, а весьма полезным в местности Ляотешаня, у дер. Белинцзы, где постоянно прибрежные китайцы выходили в море.

Генерал-майор Рейс — что случаи вторжения генерал-адъютанта Стесселя в сферу прав коменданта действительно были, но они объясняются отсутствием регламентации отношений между начальником укрепленного района и комендантом крепости, и так как приказ наместника от 14 апреля 1904 г. за № 339 был известен генералу Стесселю, то он напоминать о нем считал излишним.

Ограничив, а по некоторым вопросам совершенно отстранив коменданта и приняв на себя обязанности его, генерал-адъютант Стессель оказывал вместе с тем бездействие власти в вопросах существенно важных для обороны относительно увеличения и улучшения средств питания гарнизона, а именно: 1) не использовал своевременно в возможной мере местных средств Кван-тунского полуострова, разрешив производство реквизиции лишь с 15 мая 1904 г., когда северная часть полуострова была уже в [654] руках неприятеля и когда после поражения нашего под Кинч-жоу содействие нам китайцев не могло не уменьшиться; 2) во время осады в недостаточной степени заботился об улучшения питания гарнизона, несмотря на заявление о сем коменданта, а именно: а) не пополнил запаса овощей, несмотря на то что имел к тому возможность; б) не принял мер к правильному производству реквизиции лошадей, предусмотренной мобилизационным расписанием, и к увеличению в крепости числа голов скота, и в) не утверждал представлений коменданта об увеличении выдачи конины в конце осады крепости, когда это увеличение обусловливалось необходимостью поддержать физические силы истомленного гарнизона и бороться против цинги.

По данным предварительного следствия обстоятельства эти представляются в следующем виде:

Крепостной контролер, надворный советник Успенский показал, что ко дню прекращения сообщения крепости с Маньчжурскою армией в крепостном интендантстве было запасов (для гарнизона 40 тысяч человек): муки и сухарей примерно на 10 месяцев, крупы — на 4 месяца, солонины до 20 тысяч пудов и несколько сот голов скота. Квантунский полуостров далеко не был использован для приобретения у населения всего, что могло послужить довольствию войск, в особенности не были использованы северные участки полуострова, в которых, по заявлению начальника участка капитана Павловского, было много скота. Против покупки у населения полуострова скота возражал комиссар по гражданской части подполковник Вершинин, который ссылаясь на указания, данные ему наместником, говорил, что этим можно разорить население, так как оно будет лишено возможности обрабатывать свои поля. Реквизиция была назначена с 15 мая и по ней было взято мало скота, до 700 голов крупного и до тысячи — мелкого скота; покупкой же его до 15 мая было приобретено более. До обложения крепости можно было бы, по мнению свидетеля, сделать запас овощей, достаточный для продолжительной обороны, но об этом своевременно не позаботились.

Бывший гражданский комиссар Квантунской области подполковник Вершинин показал, что спрос на скот предъявлен был войсками немедленно после начала военных действий, и он быстро выбирался около центров расположения войсковых частей. 6 февраля штаб крепости сделал распоряжение о сгоне до 500 голов скота в распоряжение крепостного интенданта. [655]

Так как приходилось для исполнения этого распоряжения забирать лишь оставшийся к этому времени скот, а не возбуждая крайнего неудовольствия в населении этого сделать было нельзя, то свидетель просил ограничиться в Порт-Артурском участке закупкой только мелкого скота, оставив крупный до окончания полевых работ. Просьба эта была, насколько помнит свидетель, уважена. Вместе с тем он полагает, что заготовка скота войсками в этот период не была бы особенно успешной, так как 24 апреля 1904 г. начальник 4-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии, генерал-лейтенант Фок сделал распоряжение о том, чтобы со всех участков полуострова скот сгонялся на северо-восток от кинчжоуской позиции. В подтверждение этого распоряжения последовал приказ по укрепленному району от 26 апреля 1904 года за № 171.

При обсуждении этого вопроса со старшинами выяснилось, что продажей рабочего скота население будет обездолено, хотя через две недели, когда закончатся посевы, оно охотно пойдет навстречу нуждам русских войск. Докладом от 28 апреля за № 2396 все вышеизложенное свидетелем было представлено на благоусмотрение начальника укрепленного района, который приказом по району от 30 апреля за № 195 разрешал населению продавать лишь такое количество скота, которое оно признает нужным. 2 мая 1904 года последовал приказ по укрепленному району № 201, которым реквизиция скота назначалась с 15 мая, однако последняя имела место только в одном Порт-Артурском участке, так как за два дня до наступления назначенного для реквизиции срока вся остальная часть области была уже в руках неприятеля. Свидетель полагает, что реквизиция в Кинчжоуском участке, будь она произведена 15 мая, все равно не дала бы никаких результатов, так как еще 11 мая начальник Кинчжоуского участка доносил, что все розыски скота скупщиками его от войск и города остаются тщетными и что севернее Нангалина все уже начисто взято, даже мелкий скот. Начальникам участков было приказано при приближения неприятеля скот угонять, запасы продовольствия увозить и уничтожать. Начальник Кинчжоуского участка вполне это выполнил и очистил от скота и запасов всю полосу между нашими войсками и передовыми силами неприятеля. Грузы и скот при хозяевах, снабженных особыми квитанциями, он отправил в дер. Судятынь в тылу кинчжоуской позиции, где и производилась приемка, расценка и расплата. [656]

В отношении собственно реквизиции лошадей свидетель показал: 27 января 1904 года приказом наместника его императорского величества на Дальнем Востоке № 40 было указано, что при комплектовании войск лошадьми надлежит руководствоваться мобилизационным расписанием № 2; 29 января командующий войсками сообщил, что из этого расписания гражданскому управлению надлежит руководствоваться пунктами 26 и 27, но копии или выписки из них ни ранее, ни в этот раз прислано не было. Частной справкой было установлено, что мобилизационное расписание № 2 устанавливает комплектование войск лошадьми не на принципе военно-конской повинности, а путем реквизиции. Не имея этих сведений, гражданское управление не могло сделать предварительных распоряжений и не подготовило население и служащих. Вследствие этого к конскому набору путем реквизиции приступили с опозданием, без предварительной подготовки и без заранее выработанного плана. Доставка лошадей на сдаточные пункты производилась без маршрутов, довольствие их зависело от случайностей; население, не ознакомленное с сущностью этого набора, не только не способствовало ему, а наоборот, потребовались особые меры надзора и административного воздействия; туземная сельская администрация, пользуясь незнакомством населения с этой повинностью, не замедлила сделать из нее источник личных доходов. Первоначально население скрывало лошадей из опасения, что их отберут безвозмездно, но когда убедилось, что за каждую лошадь, независимо от ее качеств, выдается определенная сумма, то стало скрывать хороших лошадей и мулов и старалось сбыть плохих. Бороться с этим явлением можно было лишь при достаточном количестве административных агентов. По мобилизационному расписанию в помощь гражданской администрации надлежало назначить нижних чинов от войск. Но войска эту часть мобилизационного плана выполнили с большими отступлениями, а именно: начальник Бицзывоского участка получил троих нижних чинов вместо 16; начальник Годзялинского участка также троих вместо 22, а начальнику Порт-Артурского участка не было дано ни одного, хотя полагалось 18. При таких условиях из реквизиции лошадей китайцы извлекли значительные выгоды в ущерб интересам казны и особенно в ущерб качественному составу поставленных в войска лошадей. Реквизиция лошадей по мобилизационному расписанию должна была окончиться 31 января, [657] а закончилась: в Кинчжоу — 5 февраля, а в Порт-Артуре — 6 февраля.

В Кинчжоу было сдано войскам: лошадей — 138 и мулов — 37, в Порт-Артуре: лошадей — 394 и мулов — 55. Другими данными он, свидетель, не располагает, однако полагает, что число всех взятых по реквизиции лошадей и мулов превышает число их, установленное пунктом 27-м мобилизационного расписания.

Кроме того, в Бицзывоском участке 11 мая было приобретено по добровольному соглашению еще 70 лошадей, и в Порт-Артуре реквизировано еще 15 лошадей для артиллерии.

Невзирая на происходивший конский набор, войска продолжали забирать подводы для работ и тем способствовали туземцам уклоняться от него. Были случаи, когда от поставки лошадей в войска освобождал сам генерал-лейтенант Стессель, так, например, это было допущено в отношении пары лошадей купца Верещагина.

Бывший крепостной интендант подполковник Достовалов, подтверждая в общем изложенные выше факты, дополняет их следующими цифрами: в период времени от начала войны до тесного обложения крепости было заготовлено: через посредство подрядчиков выписано из Инкоу и Маньчжурии до 2000 голов скота и из них заготовлено 18 554 пуда солонины; по соглашению с владельцами и реквизиционным путем было приобретено: быков и коров — 2288, козлов и баранов — 2046, свиней — 237; прислано из Ляояна и Кинчжоу мяса — 3859 пудов; всего было выдано войскам 49 532 пуда мяса, считая в этом числе вес конины от убоя 1331 лошади. Мясных консервов было получено 442 442 порции. К 27 января 1904 года было: муки 127 287 пудов, зерна пшеницы 553 850 пудов, крупы и рису 60 644 пуда, сухарей 64 529 пудов; за время осады приобретено покупкой риса и изготовлено на мельнице: крупы пшеничной, овсяной и ячменной — 46 939 пудов. Фуража было заготовлено: овса — 193 937 пудов; ячменя — 159 388 пудов и перевезено из Дальнего — 113 616 пудов бобов. Сено заготовлялось попечением самих войск, бывшее же в Кинчжоу, Дальнем и Талиенване было перевезено в Порт-Артур до 13 мая. Для закупки продуктов с шаланд, заходивших в бухты, по распоряжению генерал-лейтенанта Стесселя было выдано капитану Павловскому 5 тысяч рублей в середине сентября. От капитана Павловского свидетель получил в конце ноября 420 пудов капусты, 20 пудов луку и 2 пуда чесноку. Более продуктов [658] от него не поступало, так как шаланды окончательно перестали заходить в бухты.

В заседании совета обороны 25 ноября 1904 года инженер-полковником Григоренко возбужден был вопрос об увеличении выдачи войскам конины, которая выдавалась по 1/2 фунта на человека два раза в неделю. Предлагая выдавать по 1/2 фунта на человека ежедневно, а больным в госпиталях по 1/2 фунта ежедневно, полковник Григоренко мотивировал это увеличение быстрым развитием цинги в войсках и даже в госпиталях.

Совет обороны единогласно решил этот вопрос в утвердительном смысле и определил: ввиду увеличивающейся заболеваемости среди нижних чинов и наступивших холодов выдавать на человека ежедневно по 1/2 чарки водки, 1/2 фунта конины и 1/2 фунта сухарей (из полковых запасов), сверх положенной дачи хлеба.

По поводу этого постановления генерал-адъютант Стессель в резолюции своей на журнале совета обороны 25 ноября изложил: «Относительно увеличения довольствия, все возможное будет сделано, но я предлагаю коменданту и начальникам дивизии строго проверить и требовать, чтобы не было получаемо довольствие на большее число людей, особенно это вредно отзывается на мясе — убой лошадей более требуемого изведет конский состав, а на чем же работать, на людях, что ли?».

Неосуществлением на деле со стороны генерал-лейтенанта Стесселя вышеприведенного постановления совета обороны 25 ноября генерал-лейтенант Смирнов объясняет быстрое развитие в войсках цинги.

Спрошенный при следствии в качестве обвиняемого генерал-адъютант Стессель, не признавая себя виновным в бездействии власти относительно увеличения и улучшения средств питания гарнизона, объяснил, что реквизиции приказано было производить задолго до Кинчжоуского боя и часть их была уже выполнена, но гражданский комиссар подполковник Вершинин сделал ему, обвиняемому, представление произвести реквизицию не ранее 15 мая, дабы не обездоливать китайцев и дать им возможность окончить полевые работы, на что он и согласился. Но события шли, и 13 мая была взята кинчжоуская позиция; севернее ее делать реквизиции было уже нельзя, а южнее делались и позже. Лошади принимались комиссией; никаких лошадей купцу Верещагину он, генерал-лейтенант Стессель, не освобождал. Все [659] запасы зелени — капуста, лук, чеснок, картофель — были взяты. Подвоз припасов китайцами морем был то больше, то меньше, но это не было следствием злоупотреблений. Китайцам аккуратно платили. Но иногда под предлогом подвоза припасов они являлись шпионами, для присмотра за ними жандармская команда была переведена в дер. Велинцзы. Крепость сдалась не по недостатку хлеба, а вследствие невозможности держаться после взятия Большего Орлиного Гнезда.

Понимая, что дешевая уступка японцам позиции при Кинч-жоу, а равно и отдача им без боя всех остальных позиций вплоть до Зеленых гор, могут произвести неблагоприятное впечатление в армии и повлечь за собою отозвание его из Порт-Артура, генерал-лейтенант Стессель в донесениях своих о бое при Кинчжоу старался убедить командующего армией и наместника его императорского величества, что более упорное сопротивление у Кинчжоу было невозможным, что отступление от Кинчжоу к Нан-галину было произведено в отличном порядке и что отряд генерал-лейтенанта Фока «постепенно» отходит к Волчьим горам. Вместе с тем генерал-лейтенант Стессель, остававшийся во время боя при Кинчжоу в Порт-Артуре, т. е. приблизительно в 60 верстах в тылу, придал всем своим донесениям об этом бое такую редакцию, которая не оставляла сомнения, что он лично и притом с большою энергией руководил действиями войск. Так, в телеграмме командующему Маньчжурской армией о Кинчжоус-ком бое изложено: «Бой шел до 8 часов вечера, затем я приказал отходить с позиции на Нангалин, забрав легкие орудия и пулеметы, а тяжелые, бывшие китайские, приказал уничтожить. Теперь отходим постепенно в Артур». В другой телеграмме говорится: «Бой длился с 4 часов утра до 8 1/2 часов вечера, когда я отдал приказание оставить позицию, уничтожив и испортив все тяжелые невывозные орудия...»; «...в этом жарком деле мы выпустили все снаряды...»; «...отступили в отличном порядке до Нангалина, а здесь частные лица, уходящие со станции, произвели беспорядок, некоторым показалась японская кавалерия, они начали стрелять, некоторые дробью, начали стрелять и наши тринадцатого и четырнадцатого...»; «...прошу генералам Фоку и Надеину Георгия 3-го класса, остальных представлю». 15 мая генерал-лейтенант Стессель донес командующему Маньчжурской армией: «Отряд генерала Фока постепенно отходит к Волчьим горам...»; «Твердо убежденный, что войска Квантуна покроют [660] себя славой героев, но предел есть во всем, будем драться до последнего». В письме своем генерал-адъютанту Куропаткину от

I июня 1904 года генерал-адъютант Стессель совершенно не согласно с действительностью писал, что начиная с 26 января он лично не пропустил ни единой бомбардировки и всегда бывает при всех возможных столкновениях, тогда как в местах боя его никогда не видали.

Обстоятельства обороны нашими войсками кинчжоуской цо-зиции, очищения ее и отступления к Волчьим горам изложены уже выше. В частности, характер отступления и обстоятельства возникшей во время отступления паники у Нангалина, по данным предварительного следствия, основанным на показаниях участников-очевидцев Кинчжоуского боя, представляются в следующем виде:

Бывший командир оборонявшего Кинчжоускую позицию 5-го Восточно-Сибирского стрелкового полка генерал-майор Третьяков, излагая обстоятельства, при которых полк его начал очищать позицию, свидетельствует, что это было «общее отступление, но никак не бегство». Двигаясь с остатками полка к Нангалину, свидетель этот услыхал вдруг позади себя страшную ружейную пальбу; мимо него промчались какие-то повозки, а за ними какая-то артиллерия; за артиллерией повалили обозы; все неслось и что-то кричало; в хвосте колонны послышались крики «кавалерия!», и затрещали винтовки; пронесся мимо поезд, его обстреливали какие-то стрелки, но затем все успокоилось и полк с музыкой вошел на ст. Нангалин. Дальнейшее движение полка к Порт-Артуру затруднено было тем, что дорога была буквально запружена беглецами из г. Дальнего; в дер. Палиджуань, около Артура, полк встретил генерал-лейтенант Стессель и похвалил за молодецкое дело, раненые и оставшиеся в строю (более 50 человек) были награждены им Георгиевскими крестами.

Генерального штаба капитан Романовский показал, что мимо него прошли остатки 5-го полка сравнительно в порядке. Около

11-ти часов у железнодорожного разъезда близ дер. Нангалин началась паника, во время которой телеграфист разъезда, сняв аппарат, убежал, а поезд с ранеными, к которому прицеплен был и вагон штаба дивизии, несмотря на крики «стой, стой!», полным ходом умчался к Нангалину. Как только началась паника, генерал Фок вышел из вагона и приказал играть сигнал «стой!» и «отбой!», [661] около разъезда находился 1-й батальон 13-го полка, который скоро собрался в порядке. В тылу же, где находились 15-й и 14-й полки, стрельба продолжалась еще 10–15 минут. Генерал Фок верхом поехал к Нангалину. Причиной паники, как потом говорили свидетели, было появление нескольких наших конных охотников, которых кто-то принял за японцев и крикнул: «Кавалерия!». Поздно ночью у Нангалина сосредоточились все части и на рассвете продолжали отступление.

Генерал-лейтенант Фок — что паника была следствием боевого возбуждения людей и скоро была остановлена его распоряжением играть сигнал «сбор».

По показанию бывшего командира 4-й Восточно-Сибирской стрелковой артиллерийской бригады генерал-майора Ирмана отступление началось засветло, и так как штатом дивизии не был своевременно определен порядок отступления, то произошел беспорядок, и как следствие его паника в обозе и в некоторых ротах, стрелявших в темноте друг в друга. Дивизия ночевала на ст. Нан-галин. Арьергард ее — у дер. Наньгуалин. На рассвете 14 мая он начал отступать в полном порядке и, дойдя, не преследуемый противником, до ст. Нангалин, занял здесь позицию, дивизия же в порядке потянулась по Средней Артурской дороге. По пути к ней присоединился Дальнинский отряд — 16-й Восточно-Сибирский стрелковый полк и 4-я батарея вверенной свидетелю бригады под командой полковника Раздольского. Этот отряд занял позицию и, пропустив дивизии с арьергардом, сталь отходить в качестве последнего. В горах, у дер. Топингоу, дивизия остановилась для ночлега на 15 мая, 5-й же и 15-й полки и две батареи 7-го Восточно-Сибирского стрелкового артиллерийского дивизиона последовали прямо в Порт-Артур. От дер. Топингоу, по Средней дороге, через Шининзинский перевал дивизия с ее артиллерией отошла на 11-ю версту от Порт-Артура по железной дороге и расположилась биваком впереди Волчьих гор.

По показанию бывшего командира 1-й бригады 4-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии, генерал-майора Надеина части отступать от Кинчжоу в беспорядке и некоторым из них приходилось пробиваться через бывшие в тылу позиции для обороны ее с юга проволочные заграждения. Наконец, бывший начальник артиллерии 3-го Сибирского армейского корпуса генерал-лейтенант Никитин показал, что генерал-лейтенант Стессель приказал генералу Фоку отступить со всеми войсками в Порт-Артур [662] и ждал их здесь, нервничая и спрашивая окружающих: «Чего они не идут? Скоро ли они придут?».

Спрошенный при следствии в качестве обвиняемого генерал-лейтенант Стессель, не признавая себя виновным в предъявленном к нему обвинении в неправильных донесениях высшим начальствующим лицам о Кинчжоуском бое, не оставляющих сомнения в прямом и непосредственном участии его как в этом бою, так и в других боях — до 1 июня, когда им отправлено было вышеуказанное письмо генерал-адъютанту Куропаткину, — объяснил:

В телеграммах своих он, обвиняемый, ничего не говорил, что был на позиции, но в некоторых случаях руководил обороной кинчжоуской позиции; так, он, обвиняемый, по телеграфу приказал сотне казаков двинуться для захвата будто бы брошенных японцами орудий, но донесение о сем генерала Надеина оказалось преждевременным. Так как распоряжение это отдал он, обвиняемый, то и написал в телеграмме: «Я приказал казакам...». Доказательством, что войска отступили в отличном порядке, служит то, что 13,14,15 и 16-й полки шли расстояние 25–30 верст до позиции между Нангалином и Волчьими горами от вечера 13-го числа по 17-е включительно, т. е. четыре дня. Тот факт, что 5-й полк потерял почти половину своего состава и более половины офицеров, доказывает, как стойко дрался этот полк, отступивший только тогда, когда не было возможности более держаться без поддержки своей артиллерии; нервности у него, обвиняемого, никакой не было, а только жаль было 5-го полка, которым он когда-то командовал. Кажется, 14 или 15 мая он, обвиняемый, выезжал навстречу этому полку к Кумирнскому редуту. Что войска отходят в порядке и 16 мая будут на Средней Артурской дороге в Талингоу, он имел сведения и говорил, что очень уж медленно Фок отходит. Беспорядок в тылу произошел потому, что несколько служащих на ст. Тафашин и на полустанке Перелетном, ошалевшие, выбежали к отступавшим войскам, стреляли из дробовиков и кричали: «Кавалерия!». Порядок был скоро восстановлен командирами, офицерами и самим Фоком, а поручик 13-го полка Ясевич успел даже захватить на ст. Тафашин депеши и уничтожить самую станцию. Начиная с 27 января, т. е. со дня первой бомбардировки крепости с моря, он, обвиняемый, был во всех делах: так, 27 января он во все время бомбардировки крепости с судов 12-дюймовыми бомбами находился на Электрическом [663] утесе; там же был во время бомбардировок с моря 11 и 26 февраля, 9 или 11 и 31 марта. Это могут подтвердить бывший командир батареи Электрического утеса капитан (ныне подполковник) Жуковский и офицеры соседних батарей Золотой горы и Лагерной. Затем он, обвиняемый, всегда был на передовых позициях, где расположились войска по отступлению от Кинчжоу; так, он был на позициях генерала Никитина, охотников 13-го полка (поручиков Афанасьева и Филиппова), полковника Савицкого, подполковника Русакова, генерала Надеина. Он, обвиняемый, не был только в стычке севернее Кинчжоу в первых числах мая и в бою на кинчжоуской позиции 12 и 13 мая. В этот последний день он, обвиняемый, не мог быть у Кинчжоу потому, что назначенный для него паровоз взят был Генерального штаба подполковником Иолшиным, другого же совсем не было. После этого боя до 10 июня боев не было, а были только стычки и поиски охотничьих команд, в которых ему также быть не случалось, кроме поисков охотников 13-го полка поручика (ныне штабс-капитана) Афанасьева у горы Юпилаза.

Стремясь еще более уверить своих начальников, что в бою под Кинчжоу было сделано все возможное для упорного удержания этой позиции, генерал-лейтенант Стессель в тех же донесениях ходатайствовал о награждении орденом Св. Георгия III степени генерал-лейтенанта Фока, который проявил в означенном бою полную нераспорядительность и растерянность, и генерал-майора Надеина, который не имел возможности оказать в этом бою выдающегося подвига, так как бой велся, главным образом, командиром 5-го Восточно-Сибирского стрелкового полка полковником (ныне генерал-майором) Третьяковым.

Предварительным следствием обнаружено и в других случаях неправильное, а иногда даже ложное представление генерал-лейтенантом Стесселем подведомственных ему чинов к наградам. Так, например, начальник штаба укрепленного района полковник (ныне генерал-майор) Рейс получил четыре боевых награды, и в том числе орден Св. Георгия IV степени.

Спрошенные при следствии по сему поводу в качестве свидетелей показали:

Генерал-майор Рейс, — что представления к ордену Св. Георгия, ввиду затруднительности представлять наградные листы, делались телеграммами, в которых описания подвигов не было; телеграммы эти составлялись лично генералом Стесселем, и чем [664] именно он руководствовался при каждом данном представлении ему, свидетелю, неизвестно. Он, свидетель, был в боях 20 и 21 июня и 13–17 июля, и участие его выражалось в объезде с генералом Стесселем позиции, в передаче его распоряжений и в докладе ему полученных сведений о ходе боя. К ордену Св. Георгия IV степени он, свидетель, был представлен генералом Стесселем за участие в боях по отбитию августовских штурмов включительно; особых подвигов, дающих право на получение такой высокой награды, он не совершал и не считает себя заслужившим ее.

Генерал-лейтенант Надеин — что орден Св. Георгия III степени получил за отступление с передовых позиций 12 июня и с Волчьих гор 15 июля, где взял обратно у японцев захваченную ими батарею штабс-капитана Швиндта и удержал натиск противника на наш левый фланг с самыми незначительными потерями.

Бывший комендант крепости Порт-Артур генерал-лейтенант Смирнов, — что генерал-лейтенант Фок во время действий в пределах района не совершил никакого подвига, который подлежал бы награждению орденом Св. Георгия III степени; что полковник (ныне генерал-майор) Рейс ни в каком деле не был и что генерал Надеин Георгиевский крест заслужил, будучи бесспорно храбрым, хотя в пределах крепости подвигов и не совершил; никакого подвига, заслуживающего награждения орденом Св. Георгия IV степени, по мнению свидетеля, не совершили также награжденные им бывший командир 15-го Восточно-Сибирского стрелкового полка полковник (ныне генерал-майор) Грязнов, командир 4-й сотни 1-го Верхнеудинского полка Забайкальского казачьего войска есаул Канцевич, капитан (ныне подполковник) 16-го Восточно-Сибирского стрелкового полка Музеус и личный адъютант генерала Стесселя, поручик князь Гантимуров.

Генерал-майоры Горбатовский и Ирман и полковник Хвостов отозвались неведением, за что награждены орденами Св. Георгия генералы Фок и Надеин и полковник Рейс. По мнению свидетеля, генерала Горбатовского, пристрастие и несправедливость при награждении орденом Св. Георгия были. То же полагает свидетель, генерал-майор Ирман.

Бывший командир Порт-Артура контр-адмирал Григорович и бывший помощник коменданта по морской части и заведовавший [665] морской и минной обороной крепости контр-адмирал Лощинский свидетельствует о пристрастии генерал-адъютанта Стесселя в наградах к чинам армии в ущерб чинам флота.

Командовавший в Порт-Артуре отдельным отрядом броненосцев и крейсеров контр-адмирал Вирен показал, что обостренные отношения между высшими начальниками военно-сухопутного и морского ведомства отражались в том, что многие морские офицеры и нижние чины не получали вполне заслуженных наград; со стороны генерал-лейтенанта Стесселя, по мнению свидетеля, в этом деле было мало справедливости, «был хаос». Особенно много было обиженных среди матросов.

Из приложенных к следственному производству донесений генерал-адъютанта Стесселя видно, что о награждения генералов Фока и Надеина и полковника (ныне генерал-майор) Рейса сделаны им были следующие представления:

Его императорскому величеству:

15 июля 1904 г. о генерале Фоке: «...Священной обязанностью почитаю свидетельствовать об особых отличиях генералов Фока и Кондратенко...», 10 августа 1904 года о генерале Фоке и полковнике Рейсе: «...И среди достойных есть достойнейшие...», 13 августа о генерале Фоке: «...Генералы Кондратенко и Фок заслуживают всякой награды...».

Наместнику его императорского величества на Дальнем Востоке: в донесении о Кинчжоуском бое о генералах Фоке и Надеине: «...Прошу Георгия III степени...», 22 июня о генерале Фоке: «...Долгом считаю ходатайствовать об особом награждения моих ближайших помощников, генералов Фока и Кондратенко...», 13 июля о генерале Фоке: «...Священной обязанностью почитаю свидетельствовать об особых отличиях генерала Фока...», 2 августа — о полковнике Рейсе: просится об утверждении его в должности начальника штаба корпуса с производством в генералы; 17 августа о генерале Фоке: «...Особенно прошу о награждении Кондратенко и Фока...»; 10 октября о генерале Надеине, который назван в числе «особенно отличившихся своею деятельностью».

Командующему Маньчжурской армией: 13 мая, 22 июня, 13 июля и 18 августа о генерале Фоке и 10 октября 1904 года о генерале Надеине, все в тех же выражениях, как и наместнику.

Из имеющегося в деле и составленного в Главном штабе списка лиц бывшего Порт-Артурского гарнизона, награжденных орденом [666] Св. Георгия и золотым оружием с надписью «За храбрость», видно, что генерал Фок и полковник (ныне генерал-майор) Рейс награждены: первый орденом Св. Георгия III степени, а второй — орденом Св. Георгия IV степени — «За мужество и храбрость, оказанные в делах против японцев в период бомбардировок и блокады Порт-Артура»; что генерал-лейтенант Фок награжден золотым оружием с надписью «за храбрость» с бриллиантовыми украшениями — «за мужество и храбрость, оказанные при отбитии штурмов Порт-Артура в августе, сентябре и октябре месяцах 1904 года», и генерал-майор (ныне генерал-лейтенант) Надеин орденом Св. Георгия III степени — «за отличия в делах против японцев при отбитии штурмов Порт-Артура в октябре месяце и с 7-го по 19-е ноября 1904 года», все трое, во всех случаях по непосредственному его императорского величества соизволению, согласно ходатайства генерал-адъютанта Стесселя (Высочайшие приказы 24 октября 1904 года и 27 января 1905 года). Спрошенный при следствии в качестве обвиняемого генерал-адъютант Стессель, не признавая себя виновным в неправильном и даже ложном представлении подведомственных ему чинов к наградам, объяснил, что генералов Фока и Надеина представил к ордену Св. Георгия III степени за то, что они распоряжались боем на Циньчжоуской позиции, который хотя и был для нас неудачен, но остановил немедленное движение трех японских дивизий вперед; полковник Рейс представлен был им, обвиняемым, к ордену Св. Георгия IV степени за рекогносцировку путей, которыми японцы могли продвинуться к Зеленым горам, и за то, что очень часто бывал на передовых позициях. Поручик князь Гантимуров был представлен к ордену Св. Георгия IV степени не им, обвиняемым, а собранною под его председательством Кавалерскою думою ордена, за то, что был два раза посылаем охотником в армию, а 20 июня на Зеленых горах оказал подвиг мужества, выведя под огнем пулеметы и установив их удачно на позицию, причем был тяжело ранен.
V. Сдача
Вслед за падением Высокой горы, кровопролитная оборона которой сильно ослабила гарнизон Порт-Артура, и гибелью эск щ-ры, расстрелянной японцами с этой горы, по инициативе [667] генерал-адъютанта Стесселя был собран 26 ноября 1904 года Совет обороны.

На обсуждение совета полковником Рейсом от имени начальника укрепленного района предложен был вопрос о пределе, до которого следует оборонять крепость, чтобы предотвратить резню внутри города и бесполезное кровопролитие войск и жителей. Однако обсуждение этого вопроса советом было единодушно отвергнуто.

2 декабря 1904 года, вечером, на форту II разорвавшейся в каземате форта 11-дюймовой бомбой был убит начальник сухопутной обороны генерал-майор Кондратенко; на место его генерал-адъютант Стессель назначил генерал-лейтенанта Фока.

5 декабря, вечером, после сильной бомбардировки японцами форта II и взрыва его бруствера из неприятельской минной галереи по приказанию нового начальника сухопутной обороны и с согласия генерал-адъютанта Стесселя, форт II был очищен нашими войсками.

В ночь на 16 декабря, после продолжительной бомбардировки неприятелем форта III и взрыва им двух усиленных горнов под бруствером его, форт был также нами очищен, причем была очищена и прилегающая к нему часть Китайской стенки. Отступив с форта III, мы заняли позиции на расположенном позади форта Скалистом гребне.

16 декабря под председательством генерал-адъютанта Стесселя состоялся военный совет, после которого им отправлена была государю императору телеграмма с донесением, что крепость продержится еще лишь несколько дней.

17 декабря по приказанию генерал-адъютанта Стесселя были приготовлены к отправке в Чифу на миноносце полковые знамена, судовые флаги и серебряные сигнальные рожки.

18 декабря после усиленной бомбардировки и взрыва горна под бруствером пало укрепление № 3. Вечером наши части отошли от Китайской стенки и заняли позиции на высотах, расположенных позади линии фортов, от Большего Орлиного Гнезда до Курганной батареи включительно.

19 декабря после ряда атак японцы заняли к вечеру Большое Орлиное Гнездо. Почти одновременно с этим генерал-адъютант Стессель послал командующему японским осадным корпусом генералу Ноги письмо с предложением вступить в переговоры о сдаче крепости. Вечером в этот же день по приказанию начальника [668] сухопутной обороны генерал-лейтенанта Фока, были очищены нами без боя Малое Орлиное Гнездо, Куропаткинский люнет и батарея лит. Б. В ночь на 20 декабря по предложению начальника укрепленного района наши суда были окончательно взорваны и затоплены.

События эти, по данным предварительного следствия, представляются в следующем виде:

Совет обороны 25 ноября
Заседание совета обороны было собрано по предложению начальника Квантунского укрепления района для обсуждения некоторых вопросов относительно дальнейшей обороны крепости в зависимости от изменившейся обстановки, вследствие очищения нами в ночь с 22 на 23 ноября передовых опорных пунктов: гор Высокой, Плоской, Дивизионной и Панлуншаня и перехода войск на оборону полигона крепости. Вследствие этого комендантом крепости предложены были совету для обсуждения вопросы: 1) о способе обороны оставшихся еще за нами передовых пунктов, главным образом — Ляотешаня и позиции на Голубиной бухте, и 2) о необходимости образования общего резерва, полностью израсходованного в дни штурма на Высокую гору, но крайне необходимого, как единственного средства парировать случайности. В конце заседания исполняющим должность начальника штаба укрепленного района полковником Рейсом по поручению начальника укрепленного района предложен был на обсуждение совета вопрос о пределе, до которого следует оборонять крепость, т. е. когда надлежит сдать крепость, чтобы предотвратить резню внутри города и бесполезное истребление войск и жителей.

По этому поводу комендант крепости высказал мнение, что в случае истощения снарядов у нас останутся патроны, а после истощения запасов патронов остаются штыки... Единственно, что может служить в данное время мерилом продолжительности обороны крепости, это запасы продовольствия, с истреблением которых становится невозможной дальнейшая борьба. По данным же крепостного интендантства, запасов продовольствия может хватить до 1 января 1905 года, каковой срок и следует считать предельным сроком обороны, если не произойдет каких-либо чрезвычайных событий, существенно изменяющих положение осажденной крепости. [669]

Большинство членов совета согласилось с мнением коменданта крепости и нашло, что обсуждение вопроса о времени сдачи крепости преждевременно.

Подлинный журнал заседания совета обороны подписан всеми участвовавшими в этом заседания — генералами Смирновым, Фоком, Кондратенко, Никитиным, Белым и Горбатовским, полковником Григоренко и подполковником Хвостовым, за исключением полковника Рейса. Последний, ввиду неточного изложения в последнем пункте как сущности внесенного им на обсуждение по поручению начальника укрепленного района вопроса, так и высказанных по этому поводу мнений, подписать журнал признал невозможным и приложил особую записку-мнение. В этой записке полковник (ныне генерал-майор) Рейс излагал, что в конце заседания по поручению начальника укрепленного района им был предложен на обсуждение вопрос о возможном пределе обороны, т. е. об определении, с потерей каких частей крепости дальнейшее сопротивление должно считаться безнадежным в смысле возможности отстоять крепость, что вопрос этот по существу в заседании совершенно не обсуждался, так как некоторыми из членов совета было высказано мнение, что всякое обсуждение вопроса о сдаче крепости может вредно отозваться на духе защитников, что условия, в которых находится Артур и которые имели место в Севастополе, совершенно различны и не дают основания определять продолжительность обороны Артура продолжительностью сопротивления Севастополя, как это делает комендант крепости, что опасность заключается не в потере передовых пунктов, а в том, что защита их стоила нам очень дорого, и в настоящее время численность гарнизона (11–12 тысяч) не соответствует протяжению фронта, и, наконец, что запасы продовольствия имеют решающее влияние только при блокаде крепости, при активных же действиях значение припасов второстепенное, так как сами по себе они орудием обороны служить не могут. Рассмотрев журнал совета обороны от 25 ноября, генерал-адъютант Стессель в резолюции своей по этому вопросу, изложил между прочим, что совершенно неверно вписано то, что он приказал внести на обсуждение, что он приказал указать на то, что на восточном фронте, на полигоне крепости, мы и японцы находимся в 20–27 шагах друг от друга, т. е. обе стороны занимают полигон, что на западном фронте, при неимении резерва, растянутости и неимении даже ограды, при сильном натиске противника большими силами может быть прорыв в Новый город, [670] что все это он приказал иметь в виду, дабы не было это неожиданностью, и в заключение предписывал так же твердо оборонять крепость, как и обороняли на линии своих фортов и батарей, о сроке никаком не думать, вопрос же о том, следует ли бой перенести на улицы города, будет решен им, генерал-адъютантом Стесселем.

Спрошенные в качестве свидетелей бывшие участники заседания совета обороны 25 ноября 1904 года, подтверждая изложенное в журнале совета, показали:

Генерал-лейтенант Смирнов, — что полковник Рейс по приказанию начальника укрепленного района просил совет обсудить и решить, когда должна быть закончена оборона крепости, ввиду недостатка боевых припасов, скудости продовольствия, утомления и болезненности людей и опасения резни на улицах в случае затяжки обороны, и что со временем свидетелю стало известно, что генерал Стессель и полковник Рейс, накануне или в день совета, заходили к некоторым его членам и старались настроить их в смысле необходимости сдачи.

Инженер-полковник Григоренко, — что вопрос полковника Рейса, в котором он выразил желание начальника укрепленного района знать мнение совета о пределе сопротивления крепости, его удивил; что, как припоминает свидетель, генерал Фок после некоторого общего молчания сказал: «Позвольте, это еще рано», а председатель совета, генерал Смирнов, вынув из ящика стола интендантскую ведомость о количестве продовольствия, сказал: «Вот предел сопротивления» — и прочел, на сколько дней было каждого вида продовольствия.

Генерального штаба полковник Хвостов, — что предложенный полковником Рейсом по поручению генерала Стесселя вопрос о «пределах обороны» был понят всеми как вопрос о времени сдачи крепости, и обсуждение его было единогласно признано несвоевременным, не вызванным обстановкой и способным деморализировать войска, если до них дойдет об этом слух; особенно вспылил генерал Кондратенко и очень энергично возражал полковнику Рейсу.

Генерал-адъютант Стессель, — что совет обороны 25 ноября был собран для решения вопроса о пределе обороны на местности, т. е. где установить войска и линию, на которой следует держаться; совет или тот, кто потом вписал все в журнал, не понял слова «предел»; полковник Рейс ничем не проявил отсутствия мужества в своих суждениях. [671]

Назначение генерал-лейтенант Фока начальником сухопутной обороны
По показанию генерал-лейтенанта Смирнова, он спустя два часа после смерти генерала Кондратенко вместе с начальником своего штаба подполковником Хвостовым отправился к генералу Стесселю, дабы доложить ему, что он, свидетель, берет на себя руководство сухопутной обороной крепости на восточном ее фронте, на западном же, где неприятель находился еще в расстояния одной версты от линии фортов, он готов предоставить руководство обороной генералу Фоку, находившемуся не у дел и тяготившемуся этим положением. Было около 11 часов 30 минут вечера, когда свидетель прибыл к генералу Стесселю, но последний уже спал. Тогда свидетель отправился в штаб района к полковнику Рейсу и, изложив ему свои предположения, просил его на другой день доложить обо всем пораньше генералу Стесеелю. Однако, когда свидетель на другой день, 3 декабря, утром, вновь отправился с подполковником Хвостовым к генералу Стесселю, то последний заявил, что он уже отдал приказ о назначении генерала Фока начальником сухопутной обороны и что своих приказов он никогда не отменяет.

Полковник Хвостов, подтверждая изложенное выше, показал, что назначение генерала Смирнова начальником сухопутной обороны не входило в расчеты генерала Стесселя, который стремился «упразднить» коменданта. Генерал Фок был креатурой генерала Стесселя, который верил в военный талант Фока, и они взаимно друг друга хвалили.

Генерал-майор Рейс, отрицая факт известности ему, что генерал Смирнов просил генерала Стесселя о назначения его начальником сухопутной обороны, показал, что генерал Фок был назначен на это место как старший из пехотных начальников.

Генерал-майоры Третьяков и Мехмандаров, контр-адмиралы Григорович и Лощинский и подполковник Вершинин свидетельствуют, что назначение генерал-лейтенанта Фока начальником сухопутной обороны было принято большинством как дурное предзнаменование, с затаенным опасением за благополучный исход обороны крепости. После боев на кинчжоуской позиции, на Зеленых и Волчьих горах, генерал этот не пользовался доверием как военачальник. [672]

Очищение форта II
Около 11 часов вечера 5 декабря 1904 г. форт II по приказанию начальника сухопутной обороны крепости Порт-Артур генерал-лейтенанта Фока был оставлен занимавшим его гарнизоном и взорван.

Обстоятельства, сопровождавшие очищение форта II, а равно и предшествовавшие ему, по данным предварительного следствия, представляются в следующем виде: со времени тесной осады крепости и после гибели части нашей эскадры, расстрелянной с Высокой горы, все штурмы японцев на восточном фронте убеждали в том, что их усилия главным образом направлены были к тому, чтобы завладеть фортами II и III, укреплением № 3 и Китайской стенкой; эти усилия, по словам бывшего командира 7-го Восточно-Сибирского стрелкового артиллерийского дивизиона, генерал-майора Мехмандарова, привели к тому, что к концу октября 1904 года японцы не только прочно утвердились на гласисах фортов II и Ш, но фактически владели напольными рвами и вели минную войну. Вследствие такой близости неприятеля линия огня на этих фортах постоянно забрасывалась ручными бомбами и минами, день и ночь обстреливалась ружейным огнем — с гласисов и артиллерийским — со средних и дальних дистанций: все это делало положение стрелков на линии огня донельзя тяжелым, и стрелки находили укрытие за ретраншаментом, оставляя на линии огня одних часовых; вот почему с конца октября эти форты лишены были самообороны, а оборона их лежала на обязанности артиллерии; так, оборона форта II возложена была на батареи Малого Орлиного Гнезда, лит. Б, Заредут-ную и Волчью Мортирную, а также на скорострельные пушки, стоявшие между Малым Орлиным Гнездом и лит. Б. Положение этого форта становилось с каждым днем все более критическим, материального значения он для нас уже не имел и отстаивание его при генерале Кондратенко вытекало из чисто морального принципа. С утра 5 декабря японцы стали сильно бомбардировать форт II, а около 11 часов утра произвели на бруствере его три взрыва, после чего приступили к обстреливанию форта и прилегающей местности перекрестным артиллерийским и ружейным огнем; незначительный гарнизон форта не в состояния был долее его удерживать за собой, вследствие чего, по приказанию генерала [673] Фока, около 11 часов вечера указанного 5 декабря форт II был нашими войсками очищен и взорван.

Спрошенный при следствии в качестве свидетеля по обстоятельствам очищения форта II, генерал-лейтенант Стессель удостоверил, что форт этот был нами очищен и взорван по его приказанию, которое было передано им генералу Фоку после того, как ему, генералу Стесселю, стало известно о безнадежном положении форта. Приказание отдано было лично генералу Фоку, а не коменданту потому, что генерал Фок был ближе к позиции, и так как он, генерал Стессель, не придавал особого значения порядку подчиненности, к тому же полагал, что о предполагаемом очищении и взрыве форта коменданту будет доложено если не генералом Фоком, то начальником обороны фронта генералом Горбатовским, который был соединен с комендантом телефоном. К изложенному генерал Стессель добавил, что генерал Фок как начальник сухопутной обороны подчинен был коменданту, хотя письменного приказа о том не было.

Генерал-лейтенант Смирнов показал, что 5 декабря, в 11 часов утра, неприятель произвел на бруствере форта II три взрыва. От взрыва в правом углу разворочен был несколько бруствер, но воронка не образовалась; от среднего взрыва на бруствере образовалась лишь небольшая воронка, крайний же левый взрыв был неудачен, так как им выбита была назад, в ров, забивка, не повредив бруствера. Наши батареи с Малого Орлиного Гнезда и Заре-дутная открыли по воронке огонь, и последняя не была увенчана японцами до захода солнца. Но и гарнизон форта за это время также не решился ее занять. Перед заходом солнца японцы начали в воронке укладывать мешки. В 11 часов вечера он, свидетель, узнал, что форт II уже нами очищен и казематы его взорваны. Это было сделано назначенным перед тем комендантом форта штабс-капитаном Кватцем по распоряжению начальника участка подполковника Глаголева, который действовал на основании приказания генерала Фока, не выждав даже прибытия на место и окончательного решения по сему делу начальника фронта, генерал-майора Горбатовского. Все орудия и даже пулеметы были оставлены на форту. Когда на следующее утро, 6 декабря, генерал Фок явился к свидетелю, то на вопрос последнего, кто ему разрешил сдать форт II, генерал Фок ответил, что получил на это приказание генерал-лейтенанта Стесселя. Когда же он, свидетель, заметил генералу Фоку, что пока еще царским велением комендант [674] крепости он, генерал-лейтенант Смирнов, а он, генерал-лейтенант Фок, ему подчинен и без доклада ему ничего не должен был делать, то генерал-лейтенант Фок привел в свое оправдание, что накануне вечером он искал его, генерал-лейтенанта Смирнова, на Дачных местах, полагая, что он туда выбрался из своей квартиры по причине ее обстрела 11-дюймовыми бомбами, но не нашел. Свидетель полагает, что этот разговор был передан генералом Фоком генералу Стесселю, который, чтобы придать всему делу другой оборот, отдал 14 декабря приказ № 961, в котором изобразил очищение форта II как подвиг. Между тем отдача этого форта имела для гарнизона крепости громадное моральное значение, так как расшатала в корне тот принцип, что форт умирает, а не сдается, каковой принцип с таким постоянством до тех пор был внушаем им, свидетелем, и другими начальствующими лицами. Защитники фортов на примере форта II увидали, что форт не есть святыня, которой неприятель может завладеть только после смерти всех его защитников, а то же самое, что и обыкновенное укрепление или траншея, которые свободно уступались неприятелю, когда на них становилось трудно держаться. Спустя 10 дней это и подтвердил своей сдачей форт III.

После сдачи форта II стали циркулировать слухи, что снарядов нет и не стоит больше держаться.

Бывший начальник штаба крепости генерального штаба полковник Хвостов показал, что генерал-лейтенант Фок приказал очистить и взорвать форт II без ведома коменданта крепости. Когда генерал-лейтенант Смирнов узнал об этом, то он вызвал к себе генерала Фока и в очень резкой форме сделал ему замечание. Оправдываясь, генерал-лейтенант Фок ссылался на генерала Стес-селя, который будто бы отдал ему подобное приказание. В действительности же генерал Стессель только утвердил распоряжение генерала Фока, отданное им ранее совершенно самостоятельно. По показанию этого свидетеля, дело было так: вскоре после взрыва неприятельского горна под бруствером форта II генерал-лейтенант Фок поехал к форту и с одной из ближайших вершин наблюдал за происходившим на нем; форт сильно обстреливался и снарядами, и минами, но японцы на штурм не лезли. Только отдельные храбрецы были видны на бруствере около воронки. Генерал Фок послал солдата или матроса (точно свидетель не помнит) на форт узнать, что там делается. Вернувшись, посланный доложил генералу Фоку, что японцы сильно стреляют по [675] форту и что наши не могут держаться. Тогда генерал-лейтенант Фок вторично посылает его на форт и передает на словах приказание: держаться, пока заложат мины для взрыва форта и вынесут раненых и имущество, а затем отступить и взорвать форт. После этого генерал Фок поехал с докладом к генералу Стессе-лю, который и утвердил распоряжения генерала Фока. Тогда по телефону генерал Фок передал генералу Горбатовскому о своем распоряжении. Так как последний стал доказывать генералу Фоку, что форт можно еще держать и что оставление его дурно повлияет на дух гарнизонов других фортов, то генерал Фок предоставил генералу Горбатовскому, если он найдет возможным, удержать форт II и не очищать его. Генерал Горбатовский сейчас же поскакал к форту II, но застал уже беспорядочное отступление с форта; орудия и много имущества было брошено на форту, взрывы были сделаны спешно и очень мало повредили форт. После сдачи форта II генерал-лейтенант Фок доказывал всем, что это очищение поднимет дух защитников других фортов, ибо они будут знать, что в тяжелую минуту начальство их не забудет и выведет из форта. Между тем генерал Кондратенко все время внушал войскам мысль, что гарнизон гибнет вместе с фортом, но никогда не оставляет его.

Бывший начальник обороны восточного фронта генерал-майор Горбатовский также удостоверил что, получив по телефону сообщение генерала Фока о необходимости очистить и взорвать форт II, он выговорил согласие очистить форт только ночью, надеясь, что можно еще будет захватить передний фас; вскоре он получил известие, что японцы с гласиса обстреливают ретраншамент особыми воздушными минами и уже почти весь его разрушили, что убыль в людях громадная; тогда он, свидетель, с капитаном Генерального штаба Степановым составил записку с последовательным изложением в ней действий при очищении форта, после чего отправился к форту, но по дороге встретил коменданта форта, штабс-капитана Кватца, который доложил ему, что форт уже очищен и взорван. С падением форта II определился упадок энергии и веры в спасение Артура. К работам по подготовке этого форта к взрыву приступили в последних числах ноября.

На другой день, 6 декабря, свидетель с Китайской стенки или с Малого Орлиного Гнезда рассматривал форт II и не заметил в нем существенных наружных повреждений от взрыва. Видно [676] было только, что казарма несколько перекосилась, горжа же осталась сравнительно исправной. В этот же день японцы повели крытый ход через форт к горже.

Мичман Витгефт 2-й удостоверил следующее: 5 декабря, около полудня, японцы начали энергичную подготовку штурма, осыпая форт II, Куропаткинский люнет и ходы сообщения к ним массою снарядов. С люнета он, свидетель, со своей ротой в 30 человек, был двинут для поддержки гарнизона форта II. Пришлось двигаться открыто, мост на форт держался на одной балке, на самом форту были страшные разрушения: бруствер был уничтожен совершенно, гарнизон отражал атаки японцев из-за ретраншамента; около 3 часов дня японцы открыли по форту огонь метательными минами, которые страшно разрушали форт и выводили из строя массу людей. Часа через полтора он, свидетель, получил приказание выбить японцев с бруствера; взяв с собой всех своих людей, человек 30, он повел атаку, но попавшей миной атакующие были уничтожены, осталось 3 человека, с которыми он отступил; с наступлением темноты он, свидетель, повторил атаку, будучи подкреплен 10-й ротой 25-го полка, в составе около 30 человек, но и эту атаку постигла та же участь. К 9 часам вечера ретраншамент был превращен в кучу земли, все орудия, за исключением одного 75-мм китайского и одного пулемета, были разбиты; убитых и раненых на форту было около 300 человек, в живых не более 30–40 человек. Комендант форта послал за подкреплением, но ему ответили, что резервов нет; на вторичное донесение о трудном положения форта было получено приказание вынести раненых, пулеметы и замки от орудий, заложить фугасы и отступить, после чего взорвать форт. За неимением людей все выполнялось медленно. Около 10 часов 30 минут вечера на форт прибыл прапорщик Семенов и привел 60 человек матросов; менее чем в полчаса резерв этот был уничтожен, а вскоре прибыл штабс-капитан минной роты Адо и приготовил все к взрыву. Когда были вынесены раненые, а также пулемет, замки от орудий, снаряды, патроны и провизия, подожгли бикфордовы шнуры; гарнизон всего в числе 18 человек был выведен им, свидетелем, по приказанию коменданта форта; фугасы начали взрываться, когда гарнизон отошел шагов на 150; он, свидетель, лично видел несколько взрывов. К изложенному мичман Витгефт добавил, что за 2–5 декабря потери наши на форту II определяются в 570 человек, причем на 5-е число приходится [677] около 400 человек. Наконец, по показаниям генерал-майора Мехман-дарова и штабс-капитана 25-го Восточно-Сибирского стрелкового полка Акимова удерживать форт II было трудно, но возможно еще в течение нескольких дней, падение же его произвело на войска тяжелое впечатление; они поняли, что вслед за фортом падет и вся крепость.
Военный совет 16 декабря
В ночь с 15 на 16 декабря пал форт III. Вечером 16 декабря под председательством генерал-адъютанта Стесселя состоялся военный совет, на котором присутствовали: комендант крепости генерал-лейтенант Смирнов, начальник 4-й Восточно-Сибирской дивизии генерал-лейтенант Фок, начальник артиллерии 3-го Сибирского армейского корпуса генерал-лейтенант Никитин, командующий 7-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизией генерал-майор Надеин, командир Квантунской крепостной артиллерии генерал-майор Белый, командир 1-й бригады 7-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии генерал-майор Горбатовский, командующий отрядом броненосцев и крейсеров контр-адмирал Вирен, начальник береговой обороны контр-адмирал Лощин-ский, начальник штаба 3-го Сибирского армейского корпуса полковник Рейс, командир 4-й Восточно-Сибирской артиллерийской бригады полковник Ирман, начальник инженеров крепости полковник Григоренко, командир 7-го Восточно-Сибирского стрелкового артиллерийского дивизиона полковник Мехманда-ров, начальник штаба крепости подполковник Хвостов, командиры полков: 13-го — подполковник Гандурин, 14-го — полковник Савицкий, 15-го — полковник Грязнов, 25-го — подполковник Поклад, 26-го — полковник Семенов, 27-го — полковник Петруша, начальник штаба 4-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии подполковник Дмитревский и исполняющий должность начальника штаба 7-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии капитан Головань.
Аватара пользователя
Ivan65
 
Сообщения: 575
Зарегистрирован: 13 окт 2008, 15:43

Re: Страдные дни Порт-Артура

Сообщение Ivan65 14 янв 2020, 16:49

Открывая заседание совета, генерал-адъютант Стессель обратился к присутствующим с предложением высказать свое мнение о возможности и способах дальнейшей обороны крепости в зависимости от изменившейся с падением форта III обстановки и действительного состояния крепости. По этому поводу высказали следующее: капитан Головань: «...Держаться еще можно»; [678] подполковник Дмитревский: «Пехоты на позиции остается не более 12 тысяч... санитарное состояние гарнизона весьма плохое... японцы ведут правильную осаду, бороться с которой можно только при помощи артиллерии больших калибров, а снарядов таких калибров у нас мало... орудия износились... крепость долго держалась, но теперь она по частям отмирает. Обороняться можно еще, но сколько времени, неизвестно, а зависит от японцев... Средств для отбития штурмов у нас почти нет»; подполковник Доклад: «...Нравственный дух расшатан даже среди гарнизона, но держаться необходимо на 1-й позиции, так как на 2-й линии держаться невозможно, так как на ней нет ни окопов, ни мест для жилья, а на устройство их нет людей»; подполковник Хвостов: «Согласен с картиной положения крепости, нарисованной подполковником Дмитревским, держаться же нужно до последней крайности...»: подполковник Гандурин: «Согласен с высказанным подполковниками Дмитревским и Хвостовым. У нас сил не хватает для занятия линии обороны... Все люди готовы умереть, но едва ли это принесет пользу. Это может только ожесточить врага и вызвать резню»; полковник Григоренко: «К активным действиям мы уже неспособны... следует обороняться, постепенно отходя сначала на 2-ю, а затем на 3-ю линию»; полковник Петруша: «Положение тяжело, но только относительно... Безусловно отказываться от дальнейшей обороны еще несвоевременно»; полковник Савицкий: «...Цинга может заставить нас прекратить оборону»; полковник Мехмандаров: «Средств состязаться с артиллерией противника у нас нет, орудий большего калибра тоже почти нет, но обороняться возможно... Мы еще можем защищаться противоштурмовыми орудиями»; полковник Грязнов: «Настроение людей хорошее, но состав слабый. Никому не известно, сколько крепости придется держаться... Солдат сумеет умереть, если будет какая-нибудь надежда на выручку»; полковник Семенов: «Следует продолжать оборону. Мы растянуты, но сократить линию обороны не можем. Безусловно продолжать оборону, стараясь вернуть в строй цинготных»; полковник Ирман: «Мы имеем 10 тысяч штыков и, следовательно, нужно обороняться...»; полковник Рейс: «Основное назначение крепости Порт-Артура — служить убежищем и базой для Тихоокеанского флота. Роль эту, насколько зависело от гарнизона, Артур выполнял, пока существовал флот; теперь по разным причинам флота более нет, и, следовательно, значение Артура как [679] убежища падает само собой. Значение Артура как сухопутной крепости совершенно ничтожно, так как лежит далеко от всех операционных направлений, но благодаря своему значению убежища флота он блестяще выполнил и назначение сухопутной крепости, притянув к себе в то время, когда северная армия наша сосредоточивалась, до 150 тысяч японцев, из коих выведено из строя не менее 100 тысяч. Теперь сосредоточение армии, конечно, уже закончено, да и Артур не может уже отвлекать на себя значительные силы, так как для борьбы с остатками японцам достаточно держать лишь небольшой отряд. Таким образом, павший Артур в настоящее время на общее подожение дел на театре войны никакого влияния оказать не может и является вопросом самолюбия как национального, так, в частности, Артурского гарнизона. Положение крепости таково: из 35 тысяч пехоты осталось около 11 тысяч, из коих значительный процент переутомленных и недомогающих, большое число орудий подбито, снарядов крупных и средних калибров осталось мало... Вторая линия представляет из себя, в сущности, тыловую артиллерийскую позицию, для упорной же обороны пехотой не пригодна, так как состоит из системы отдельных горок, не имеющих никаких приспособлений как для жилья, так и для боя... За 2-й линией у нас уже нет ничего, за что можно было бы уцепиться, а между тем очень важно не допустить неприятеля после штурма ворваться в город и перенести бой на улицы, так как это может повести к резне, жертвами которой сделаются, кроме мирного населения, еще 15 тысяч больных и раненых, которые своей прежней геройской службой и сверхчеловеческой выносливостью заслужили внимание к своей участи. Если бы было какое-нибудь основание надеяться, что крепость будет в состояния продержаться до прибытия выручки, то, конечно, следовало бы стоять до последней возможности, но, к сожалению, на близость выручки нет никаких указаний, скорее есть признаки, что она еще очень далека. Таким признаком является то, что мы уже два месяца не имели никаких известий из армии... При таких условиях вопрос состоит лишь в том, что лучше: оттянуть ли сдачу крепости на несколько дней или даже часов или спасти жизнь двух десятков тысяч безоружных людей. То или другое решение вопроса, конечно, есть дело личного взгляда, но, казалось бы, что последнее важнее, и потому раз 2-й линии будет угрожать серьезная опасность, этой линией следует воспользоваться как средством для возможности [680] начать переговоры о капитуляции на возможно почетных и выгодных условиях»; генерал-майор Горбатовский: «...Мы очень слабы, резервов нет, но держаться необходимо и притом на передовой линии... защищать 2-ю линию с данным числом войск трудно, так как она слишком длинна и не имеет закрытий»; генерал-майор Надеин: «Держаться на первой линии возможно дольше. На 2-й линии, не имея резервов, держаться нельзя»; генерал-майор Белый: «...Орудий крепостных осталось мало и они износились, снарядов еще хватает для обороны. Придавать особого значения падению форта III нельзя, пока там не поставлены орудия; при имеющихся средствах держаться еще можно на 1-й линии»; генерал-майор Никитин: «Преждевременно заключать, что крепость отмирает... Снаряды еще есть... Личный состав качеством не слаб и, вероятно, не слабее японцев. Надо обратить внимание не на больных, а на здоровых, улучшив их питание. Переходить на 2-ю линию преждевременно и до последней возможности следует держаться на 1-й линии. Мы должны бороться, потому что, по принципу, по идее, выручка будет...»; контр-адмирал Вирен: «...Можно и должно продолжать защиту»; контрадмирал Лощинский — то же; генерал лейтенант Фок: «...Весь вопрос в том, удастся ли помешать японцам поставить орудия на форту III, и для этого нужно употребить все усилия. Существенно важно держаться Китайской стенки, остальные позиции ничего не стоят, с потерей ее сопротивление можно считать только часами... Оборонять форты пехотой собственно нельзя»; генерал-лейтенант Смирнов: «...Если число защитников уменьшилось втрое и число орудий наполовину, а продовольствие — с года на месяц, то это нужно считать положением, нормальным для крепости малой. Сейчас, относя больных и раненых к населенно, численность последнего достигает до 20 тысяч, а продовольствия осталось на полтора месяца, полигон остался прежний. Гарнизон не отвечает протяжению линии фортов, хотя есть еще две запасные полевые позиции, которые, в крайности, можно очистить: это Ляотешань и Сигнальная гора. Если защитников останется еще меньше, то следует перейти к внутренним линиям. Китайская стенка очень важна, поэтому ее лучше держать до последней возможности, ослабив оборону остальных участков... На 2-й линий мы можем держаться еще неделю. Затем мы можем держаться на 3-й линии, которую составляют: внутренняя ограда, позиции Хоменки, Большая и Опасная горы; наконец, если гарнизон [681] сократится хотя до трех тысяч, то с ними можно оборонять внутренность Старого города... Сдача может быть вызвана только истощением продовольствия»; генерал-лейтенант Фок: «Практически этого выполнить нельзя. Став на 3-ю линию, мы отдаем госпитали и город на полное истребление. Тогда уж лучше сдать город, и тем, кто не желает сдаваться, с охотниками идти на Ляотешань и там обороняться»; генерал-адъютант Стессель: «Держаться нужно на 1-й линии, пока это будет возможно. Жить на 2-й линии, где нет помещений, в теперешнее морозное время нельзя: люди не выдержат и начнут уходить в казармы, и проверить это очень трудно. Если сумеем удержать Китайскую стенку, укрепление № 3 и Курганную батарею, то держаться можно, если же собьют с этой линии, то следует переходить прямо на линию позиции Хоменки, где есть поблизости помещения для жилья, держа наверху только часовых. Если от первой линии японцы пойдут сапой, то, конечно, можно продержаться долго. Оборудование нескольких линий теперь совершенно невозможно. Артиллерия должна употребить все усилия, чтобы помешать поставить орудия на форту III, иначе на Китайской стенке держаться нельзя. На 2-й линии нужно держаться пока возможно, отнюдь не допуская неприятеля в город и не перенося борьбы на улицы, чтобы не вызвать резни раненых, которые заслужили внимание к своей участи».

Журнал совета никем из участников заседания не подписан, а заверен лишь генерал-майором Рейсом.

Не отрицая в общем правильности изложенного в журнале, допрошенные в качестве свидетелей, участники совета показали:

Инженер-полковник Григоренко — по поводу мнения полковника Рейса, что он свидетель, лично не верил и не верит в то, чтобы японцы способны были устроить резню в городе раненых и мирных жителей, и что полковник Рейс не отметил в своей речи того обстоятельства, что освобожденная от осады Артура армия японцев усилит армии, оперирующие против Куропаткина. По показанию этого свидетеля, генерал Стессель поблагодарил всех за высказанное почти единогласно мнение о возможности дальнейшего сопротивления и прибавил, что других мнений он и не ожидал услышать.

Полковник Хвостов, — что генерал Стессель, открывая заседание совета, изложил в кратких словах положение крепости, указав [682] на число больных и раненых в госпиталях, на число цинготных, на недостаток боевых припасов, малочисленность гарнизона и его страшное утомление; при этом было резко заметно стремление сгустить краски и показать отчаянное положение крепости; в конце заседания генерал Стессель поблагодарил всех за высказанное ими мужественное мнение.

Свиты его величества генерал-майор Семенов, — что прибыл на совет, полагая, что хотят ознакомиться с общим положением дел, и потому указал, как косит цинга людей, что от 1-го батальона осталась одна только сборная рота, но что когда свидетелю задали вопрос — можно ли держаться, он высказал, что держаться должно, и, в крайности, все цинготные будут посажены на позицию с винтовками и патронами. Громче всех на совете высказался против сдачи генерал Никитин, но это не значит, чтобы другие менее отвергали сдачу, но такова манера говорить генерала Никитина. Генерал Белый сказал, что неправда, будто снарядов нет: «Снаряды еще есть и много, их на целых два больших штурма хватит, поэтому я их берегу». Генерал Рейс самым убедительным образом настаивал на сдаче, указывая, что роль Артура сделана, а дальше уже будет резня. Генерал Фок категорически не высказывался, а генерал Стессель, мявший в руках какую-то бумагу, как говорят, выслушав доклад Фока о сдаче, закончил собрание, поблагодарив всех за доблестное желание отстаивать крепость и дальше.

Генерал-майор Мехмандаров, — что генерал Стессель на совете 16 декабря своего мнения не высказал, а лишь поблагодарил за единодушное желание продолжать оборону; генерал Рейс говорил долго и в своем резюме ясно и категорически высказал, что Порт-Артур выполнил свою задачу, как по отношению к флоту, так и по отношению к северной армии, и дальнейшую оборону считал бесполезной; генерал Фок, обращаясь к генералу Стессе-лю, высказался в том смысле, что продолжение обороны возможно лишь при условии, если неприятель не установит орудия на форту III. Так как совет происходил вечером 16 декабря, то из сказанного генералом Фоком, по мнению свидетеля, ясно видно, что к 17 декабря на форту III не было неприятельских орудий. К этому свидетель добавляет, что 17 декабря было сравнительное затишье; 18 декабря неприятель с форта III артиллерийского огня не открывал, следовательно, там не было неприятельских орудий, а 19 декабря, около 2 или 3 часов дня, был послан парламентер. [683]

Генерал-майор Ирман, — что высказался за оборону до последнего человека, до последнего дома в городе. — «Пусть у нас теперь 8 тысяч, будет 4 тысячи, 2 тысячи, наконец, 500 штыков — все продолжать оборону». Восемьдесят процентов членов совета высказалось за оборону, и оборона была решена бесповоротно до конца. Генерал Стессель, по-видимому, горячо благодарил за это решение, за доблестный дух и, казалось, был доволен решением совета продолжать оборону. Генерал Рейс сказал весьма гладкую речь о необходимости сдачи. Генерал Фок, видя, что большинство за оборону, говорил неопределенно, уклонялся от прямого ответа, но очевидно было, что он за сдачу, и, по-видимому, у него об этом была написана записка, которую он держал перед собою на столе и которую он спрятал, когда совет решил обороняться.

Генерал-майор Горбатовский, — что инициатива созыва военного совета исходила, по-видимому, от генерала Стесселя, может быть, и от генерала Фока, но не от коменданта; цель его была выяснить положение крепости; по крайней мере, генерал Стессель, обращаясь к собравшимся, сказал: «Пусть каждый скажет свое мнение о положении крепости», — слова же «сдача» он не произносил. Все речи сводились к одному, что «плохо и очень плохо, но держаться нужно». Выделилась, между прочим, речь полковника Рейса, указавшего на то, что крепость потеряла свое значение и роль ее кончена. После Рейса говорил свидетель о том, что следует держаться до крайности. Его перебил полковник Рейс, сказав: «Значит, вы хотите резни в городе?» Свидетель на это ответил, что резни не хочет, но на позициях держаться нужно, в особенности на 1-й. От речи генерала Фока об укреплении какой-то позиции у свидетеля осталось впечатление, что он собирался сказать что-то другое. В заключение генерал Стессель поблагодарил за готовность держаться и при этом сказал, что переходить с 1-й позиции на 2-ю не следует, а сразу на 3-ю, так как на 2-й, ввиду зимы, негде будет разместить людей. Этим совет и окончился. На совет 16 декабря свидетель не смотрел как на окончательный, и полагает, что так же смотрели на него и другие, тем более что подобный же вопрос о дальнейшей обороне крепости был предложен еще в ноябре.

Генерал-лейтенант Надеин: — что генерал-адъютант Стессель вполне одобрил общее мнение совета сражаться. [684]

Генерал-лейтенант Никитин, — что был против сдачи, указывая на то, что нам нет никакого дела до того, выполнил или нет Артур свое назначение: «Его мы должны защищать потому, что он нам поручен». Генерал Фок не прочитал того заявления, которое было им принесено в заседание, и когда генерал Стессель спросил: «Александр Викторович, я прочитаю заметку?» — генерал Фок прикрыл ее рукою и сказал: «Нет». Свидетель полагал, что совет собран для того, чтобы обсудить, как усилить оборону, но из характера заседания понял, что «нас собрали для другого».

Контр-адмирал Вирен, — что полковник Рейс в своем докладе о состоянии крепости, обрисовав все в самых мрачных красках, высказался в том смысле, что не пора ли в видах гуманности прекратить дальнейшее кровопролитие. В таком же духе говорил полковник Дмитревский и еще один офицер, фамилии которого свидетель не помнит, все же остальные генералы и начальники частей высказались за продолжение защиты крепости, которая находится еще в таком положении, что может и должна защищаться, надо только решить, как лучше вести оборону; генералы Белый и Никитин высказали даже, что вопрос о сдаче крепости не должен быть обсуждаем.

Контр-адмирал Лощинский, — что совет был собран для обсуждения положения крепости и как вести дальнейшую оборону; генерал Фок, по открытии заседания, хотел прочитать записку, составленную им по этому поводу, но генерал Стессель сказал, что сначала пусть все собравшиеся выскажут совершенно откровенно свои взгляды на положение дела. Генерал Белый указал, что крепость имеет до 7 тысяч крупных снарядов (по 100 на орудие) и до 70 тысяч мелких, противоштурмовых; самим генералом Стесселем было заявлено, что провизии есть еще на месяц с лишком (60 тысяч пудов муки, кроме сухарей, и около 3 тысяч лошадей), а число штыков — 11 тысяч.

Всеми сознавалось трудное и серьезное положение крепости, все же громадным большинством голосов (19 против 3 — один ничего не высказал, — это генерал Фок) была высказана необходимость держаться и защищать крепость до конца, пока хватит снарядов. Только подполковники Гандурин и Дмитревский и полковник Рейс высказались за необходимость капитуляции; главное, что их пугало — возможность резни. Генерал Фок не прочел своей записки, так как генерал Стессель сказал ему, что все высказались и теперь уже поздно (было 8 часов вечера). Закрывая [685] заседание, генерал Стессель, поблагодарив всех за откровенное мнение, сказал, что будет защищаться на 1-й линии, а затем перейдет на следующие.

Генерал-лейтенант Фок, — что в журнале совета мнение его изложено верно. Насколько он понимал тогда, на совете не был поставлен вопрос о сдаче, а только спрашивалось мнение каждого о положении крепости; голосования и подсчета голосов не было. От совета он вынес впечатление, что «строевые начальники были пессимисты или скромные оптимисты, причем степень оптимизма увеличивалась по мере удаления от восточного фронта и на Ляотешане достигала своего кульминационного развития. Составляли исключение только генерал Никитин и полковник Ирман. Все же нестроевые проявили большой оптимизм, особенно — адмиралы».

Генерал-лейтенант Смирнов, — что генерал-адъютант Стессель, открывая зас